my star and my universe

— Мое лицо — цветочек? — выдыхая, Мин устало падает на кровать, — прямо на камерах во время съёмки, Хоб-а! — Ну и где я не прав, а? — зевая, Чон стягивает с себя кофту. — Ну так-то оно так, — Юнги поднимает руки над головой, потягиваясь, прикрывая глазки: съёмки рана как-то сильно утомили его сегодня — побыстрее бы снять одежду, помыться и сладко-сладко уснуть. Проблема только в том, что снять одежду как-то ну слишком-невыносимо-тяжело. — Хоба-а-а, — тянет старший, чуть приподнимаясь, — не могу снять свитер, у цветочков обычно нет рук, чтобы таким заниматься. Хосок у шкафа устало улыбается, проводя рукой по своим почти красным волосам: старший лежит на их постели в одежде, вытягивая руки и потягиваясь — от этого свитер немного оголяет бледный живот. Руки Чона моментально понимают, где им нужно оказаться. Юнги видит сначала, как тот улыбается, проводя рукой по своей обнаженной груди, а потом, чуть облизывая губки, останавливается у кровати. — Я сейчас усну, Хоб, пока ты смотришь на меня и продолжаешь ничего не делать, — ворчит почти обиженно. — Зря я ботанику в школе не изучал, так бы с самого начала знал, что есть определённый вид цветов, от которых взгляда не отвести… Юнги любит это ощущение тяжести тела на себе: совсем не так, когда на съёмках рана на него кто-то падает, например, и точно совсем не так, как в хоряге какой-нибудь. Тут иначе. Тут тяжесть тела человека, которого он любит — любит по-особенному. Так что даже и не тяжесть это: это вес всего сосредоточения его чувств. Хосок ложится на него сверху, устраивая голову где то у шеи — одну руку протягивает над головой, вторую опускает на свитер: мягкий-мягкий с ворсинками. — Хоб, снять свитер — это стащить его с меня через голову, а не наглаживать его у меня на груди, — аккуратно обвивает его талию рукой. — Да погоди ты, грубиян, — тихо шикает, — такой мягенький… — Свитер или мой живот? — …Я рядом с тобой! — хихикает сначала приподнимаясь, а потом снова опускаясь к шее. Все так, как нужно: руки на груди и животе Юнги, губы где-то на его шее, а потом на скуле, а потом на щеке, а потом на губах. Легко-легко, мелко, как моросящий летний дождь. Юнги прикрывает глаза, следуя на встречу маленьким уютным поцелуям, которые Хосок приправляет ласковыми прикосновениями к скуле: такое не разжигает внутри пожарище, но заворачивает в мягкое пушистое одеяльце… — Хоба-а, — мычит в губы, — раздень меня уже, а? Я спать хочу… — Сейчас-сейчас, — снова целует в губы, кладя ладонь тому на грудь (и, конечно, снова проводя по ней — ну какой же мягкий свитер!) — ещё пять минуточек… Юнги прижимает Хоби к себе, перемещает руки на шею, крадётся к волосам, застывает у затылка. Хосок, выдыхая и устало улыбаясь, снова опускает голову к шее — Юнги продолжает его гладить, закрывая глаза. В какой-то момент вечера стали намного более особенными. В какой-то момент они перестали жадно выпивать друг друга и голодными зверьми набрасываться на тела. В какой-то момент все перестало быть обычным, случайным увлечением. В какой-то момент они влюбились. А сейчас полюбили. Уютную тишину между ними по вечерам, совсем другие поцелуи и совсем другие прикосновения. Они полюбили души друга друга. — Хоб… — шепчет Юнги, продолжая гладить его волосы, — ну чего, ты разоденешь меня или мне самому справляться? Ответа нет. Юнги аккуратно поворачивает голову, тихо улыбаясь потом. Младший уснул прямо на нем, пригревшись на его груди, совсем как крошечный котенок — ничего, ничего, Юнги обязательно ему это припомнит. И это его-то котом зовут? Аккуратно перекладывая Хоби на постель, Юнги целует его в висок: мог бы — залез бы к нему в сон и поцеловал бы его и там. Мог бы, поцеловал бы его сон. Вместо этого он снова целует его в нос и, приподнимаясь, снимает с себя свитер.