my star and my universe

Темнота ласкает этот давно опротивевший мне город, но это единственное время в сутках, когда меня от него не тошнит так сильно: почти не видно, в каком дерьме мы погрязли. Вдалеке все еще виднеется пламя очередной битвы этой длящейся будто уже вечность гражданской войны. Говорят, в этот раз что-то действительно серьезное, но я уже давно не слежу за новостями. Будто бы мы на краю поворотной точки. Мне все равно. Я устал. Дождь заливает забитые мусором улицы, смывая с них грязь и вонь, раскинувшуюся на несколько районов. Из окна своего номера я вижу, как несколько авингов дерутся за банку с консервами — разве мы могли представить когда-то, что опустимся до такого? Разве тогда, начиная бороться за мечту, мы могли представить, что окажемся там, где мысли опустились до стратегии выживания? Все смешалось, и я уже не понимаю, где в этом мире хоть что-то нормальное. Люди тянутся за несбыточными крыльями, а крылатые — их мы назваем вингами — отказываются от них и продают, чтобы выкроить себе еще один день жизни и сожрать, как последние животные, червствую корку хлеба. Когда винг отрезает себе крылья, где-то на небе шрамом расходится молния, а я знаю — ниже падать некуда. Больше вингов я ненавижу только авингов — тех, кто добровольно отказался от того, что человечество лелеет. От того, что я лелею. Грязное окно. Холодная комната насквозь пропитана сыростью и влажностью, обои безжизненно свисают со стен, с каждым часом все более приближаясь к полу. Я нахожусь в лучшей комнате гостиницы «Вечный Свет». Невкусный кофе горьким следом застывает в горле; я уверен, что кофе этот — подделка. Как и все вокруг меня, как и все в этом городе. Я оставляю грязную чашку на подоконнике, борясь с яростным желанием разбить ее вдребезги и вскрыть осколками кожу на запястьях. Меня останавливает осознание того, что расплатиться с гостиницей за эту кружку я уже не смогу. Мы все что-то потеряли в этой войне. Смотрю на часы. Еще слишком рано. Но уже очень скоро должен появиться он. Замечаю, что начинаю нервничать и беспокоиться. Всегда, когда он не со мной, я чувствую себя глупым мальчиком, не решающимся заговорить с тем, кто вдруг понравился тебе в классе. Сейчас-то и школ, наверное, не осталось. Мне все время кажется, что его могут схватить. Связь между человеком и вингом — преступна. Особенно преступна такая связь, когда человек и винг одного пола. Наказание — публичная казнь: казнят обоих — люди расстреливают своего грешника; винги вешают своего павшего. Неосознанно начинаю ходить по комнате, прислушиваясь к доносящимся отовсюду звукам. Ругань. Девичьи стоны наслаждения — наслаждения ли? Пьяный хохот. Все смешалось в «Вечном Свете»: падшие авинги, ложащиеся в одну постель с людьми; раненые бежавшие бойцы, боящиеся трибунала и забывшие, на чьей стороне они сражались. Что тут делаю я? Все просто — я один из них. Давно стал таким. Возможно, в мыслях своих я всегда был преступником: человеку невозможно тянуться к вингу; мужчине не положено тянуться к мужчине. Тяжело вздыхая, сажусь на кровать — она скрипит, и в скрипе ее я почти могу слышать голоса тех, кто когда-то, как и я, укрывался тут. Сколько здесь было стонов наслаждения, сколько пролитых слез? Сколько наскоро вытертой спермы и крови? Странно, но мне нравится это ощущение скомканной на простынях жизни. Снова смотрю на часы. Прошло только две минуты. Когда же он придет? Он. Воплощение всех моих самых смелых и потаенных желаний, стыдных желаний, преступных. Черные шелковистые волосы — запустить туда пальцы и не выпутаться. Бледная кожа — он будто всегда вымазан лунным светом и сколько не оттирай, под этим блеском не найти хоть чего-то такого же приземленного, из чего сделан я. Карие, почти черные глаза — я люблю в них тонуть. И крылья. Крылья, сводящие с ума не только женщин, но и мужчин — конечно, и мужчин тоже. Иначе как бы я тут оказался? Только у него настоящие крылья — все остальное жалкая пародия, дешевка, фальшивка. Крылья, которые вводят меня в состояние блаженного экстаза, что накрывает с головой, заставляя забыть о том, в каком мире мы живем. Нервно встаю и иду в уборную, где запах сигарет стал частью интерьера, а сдохшая, прилипшая к полу крыса, роскошным украшением. Но мне на нее плевать — я видал вещи и похуже; эта сдохшая крыса даже успокаивает меня, все время напоминает — вот она мертва, а я еще пока жив: разница между нами все еще существует. Поворачиваю кран, из которого тут же ржавым потоком начинает литься вода, и вонь ударяет мне по ноздрям. Жду несколько минут, пока жидкость не становится хотя бы немного прозрачной, и умываю лицо. Смотрю в грязное зеркало. И что он нашел во мне? Я думаю, я уродлив. У меня грубое лицо — сколько бы я его не рассматривал, мне все кажется, что на нем нет ничего хотя бы немного приятного: на такие лица обычно не смотрят долго. Обычно в такое уродство плюют. Правая сторона исполосана мелкими шрамами гражданской войны, которые усеянной кривой дорожкой давно пережитой боли застывают у глаза — его чудом не задело. Но, наверное, именно тогда во мне умерла весомая часть меня самого. Но он говорит, что я удивительный. Я ему не верю. Выходя из уборной, покачиваюсь от внезапного взрыва совсем рядом с гостиницей. Наверное, все еще продолжается стычка, которая с новой силой разгорелась вчера: я уже устал следить за новостями, за выступлениями представителя людей, за резкими высказываниями вингов — они говорят, мы низшая ступень этой вещи, которую древние ученые прозвали эволюцией. Не знаю, почему винги оперируют этим словом, если оно к ним не относится. Суть в том, что они говорят, что на Земле должен остаться только один вид. Слабые должны погибнуть, чтобы дать сильным дорогу к развитию. В чем-то я с ними согласен: земля и так истощена. Она точно не сможет обеспечивать два вида сознательных существ. Только вот тогда, когда все началось, мы все мечтали о другом. Тогда я хотел жить и сражаться за жизнь. Мы все потеряли что-то на этой безумной войне. Когда-то мы были счастливы. Одной жизнью назад. Снова устремляюсь к окну и гляжу на происходящее — только что здесь произошло столкновение. Винг уже улетел прочь, и его поглотила ночь. На дороге лежит человек, истекающий кровью, которая уже стремительно смывается усилившимися потоками ледяного дождя. Сильный жрет слабых. Таковы правила. Ему уже не помочь — да и никто не хочет помогать. И не будет. Он умирает на моих глазах, умирает долго, протяжно и с болью — винг сбросил его с высоты, чтобы перед смертью этот смертный узнал, сколько у него костей и как это больно бывает, когда все они — переломаны. Когда его стоны прекращаются, я посылаю его душе мысленную молитву: ему повезло больше, чем мне. Через несколько минут выходит житель одного из ветхих домов и спихивает труп в канаву. Дождь мгновенно скрывает остальные следы убийства. И вот я чувствую. Он где-то близко. Совсем рядом. Я уже чувствую его запах. Слышу его торопливые, но мягкие шаги. Я уже предвкушаю его крылья. Его крылья, от которых я без ума. Дверь открывается через несколько минут. Мое сердце замирает, но я не смотрю на него: боюсь, что он будет думать, что я слишком к нему привязан. Что я слишком от него зависим — если у меня еще осталась хоть какая-то гордость, то я укрываюсь ее ошметками и прикрываю слабость. — Прости… что опоздал, — с тихим беспокойствием начинает он. Я понимаю. Что-то не так. Закусываю губу и продолжаю смотреть на еще теплый труп в канаве. — Ничего погодка, да? — вновь раздается голос Юнги, как будто совсем весело; я слышу, как он снимает с себя верхний плащ и бросает на кресло, — мокрый до нитки. — Тебя никто не заметил? — спрашиваю уже по привычке. — Нет, слава небесам, нет… рад тебя видеть… — нерешительно заканчивает он. — Шел пешком? — вдруг спрашиваю я. — Да… нелетная погодка… Сомнений не осталось. Произошло что-то непоправимое. За столько времени я уже знаю каждую его интонацию, каждый изгиб голоса, каждый его полузвук. А еще мне много раз приходилось выживать — я могу чувствовать, что за порогом стоит смерть. Так что же притаилось за моей спиной? Наконец поворачиваюсь к нему лицом. Юнги робко стоит у порога двери, смотря на меня испуганными глазами — такие бывают у тех, кто умоляет своего убийцу оставить в живых так, будто их жизнь действительно чего-то стоит. Догадываются ли они, что их палач просто избавляет их от страданий? Я знаю этот взгляд. Юнги перед встречей со мной плакал. Это понятно даже в полутемном пространстве прогнившей комнаты. — Проходи, — говорю так, будто уже обо всем понял, — я уже давно жду тебя. — Я… — опускает голову он голову, и я вижу, как он борется с желанием разрыдаться — терпит, знает: я не люблю слез; его слезы я не люблю особенно: мне сразу же хочется от них избавиться — его лицо не создано для слез, — у тебя… у тебя все хорошо? Встретившись с ним впервые, еще до войны, он был тем самым вингом, что заходя в комнату говорил: «А вот и я!» и, улыбаясь, поднимал подбородок. Он знал себе цену, он знал, что он хорош — возможно, это меня и притянуло. Мы все что-то потеряли — Юнги потерял себя. Сейчас передо мной стоит загнанное и запуганное существо, которое боится даже собственной тени; сможет ли он еще хоть когда-нибудь гордо расправить плечи? Приподнять подбородок? Улыбнуться той самой улыбкой, которая в свое время разрезала мое грубое неотесанное сердце, которое за всю мою жизнь не знало ни красоты, ни искусства? Вот тогда, в тот момент, узнало. Его начинает потрясывать от моего взгляда, но я не могу приблизиться. — Я только что видел, как винг убил человека, — сухо отвечаю я. — Неужели этот ужас никогда не прекратится? — он качает головой, хватаясь за волосы — я знаю, что в моменты истерик и гнетущего страха он начинает рвать их на себе; непозволительно. Он не имеет права так относиться к себе — никто не смеет портить такое искусство, даже он сам. — Твои люди и мои винги точно сошли с ума в этой глупой борьбе… — продолжает Юнги тихо, — но мы… мы же… между нами ведь… все как прежде? — с надеждой поднимает глаза, — это все ведь… не разлучит нас, да? — подрагивая, хватается за локоть, — это все… я это все ненавижу!.. Но я ведь… все еще… я буду любить тебя. Мне все равно. Хосок?.. Я не знаю, способен ли я на любовь. Может быть, когда-то был. Сейчас? Я с трудом распознаю, что я еще жив. Разве эта оболочка способна ощущать любовь? Особенно после того, как я голыми руками выдирал крылья из спин мертвых вингов — в периоды особо ожесточенной борьбы это было трофеем; символом часа славы победителя и крахом проигравшего. Винги людям выдирали позвоночник — да и до сих пор выдирают. Так способен ли я на любовь к своему врагу? Мне хочется сплюнуть эти мысли — я должен придушить Юнги и выбросить его из окна. После того, как на моих глазах погибали мои друзья и товарищи, после того, как я похоронил всю семью — разве могу я любить его? Я потерял все. Но с ним, с его крыльями, со мной всегда происходит что-то невероятное, что-то, что я не могу запихнуть в свою привычную картину мира. Засохшая крыса в ванне этого номера напоминает мне о том, что я жив. Он, его крылья, и делают меня живым. — Не стой на пороге, — меняю я тему, — проходи, снимай одежду. Тебе нужно согреться. Я только хочу увидеть его крылья. Крылья, от которых я схожу с ума. Они словно наркотик, что пленит меня и заставляет чувствовать экстаз. Манящие. Желанные. Будоражащие. Хочу провести по перьям своими пальцами, хочу прикрыть глаза и кожей почувствовать, как он касается меня ими. Своими бледными, тонкими и сухими пальцами он быстро берется за капюшон второй мантии и застывает в нерешительности. — Сколько денег у тебя осталось? — содрогающимся голосом спрашивает Юнги. — Не больше десяти перьев. У тебя? — С утра было двадцать одно перо, — его взгляд мертво застывает, — но уже не утро, правда? — он нервно смеется, не изменяя выражения лица, — теперь мы можем убежать, куда угодно. Только ты и я. Где нет войны, — переходит на шепот. Он медленно снимает со своей головы капюшон и развязывает мантию, которая безвольно соскальзывает с острых, как стекло, плеч и падает на грязный пол. — Потому что мы любим друг друга… — начинает шептать он, снимая с себя остатки одежды, оголяясь — я уже готовлюсь к тому, что произойдет в следующую секунду, — потому что любим… я люблю… Он медленно поворачивается лицом к стене, оголяя себя все больше и больше, но я уже все понимаю. Я вижу свежие шрамы, на гладкой, как бархат спине. Я хочу рыдать. Впервые за свою жизнь, впервые я хочу рыдать в голос и рвать на себе волосы. — Где твои крылья?! — сначала шепчу я, но затем перехожу на отчаянный крик, — где они? Где твои крылья?! — Продал, — он медленно сползает по стене, пока по ее щекам льются реки горячих и соленых слез, а пальцы слабо держатся за шершавую стену, — мне так трудно… Хосок… я это сделал… ради нас. — Ради нас?! — не успокаиваюсь я, — ты продал то единственное, что давало мне сил на жизнь? Твои гребаные крылья! И ты их продал, Юнги! — Крылья? Не я? — он, словно провинившийся щенок, глядит на меня красными глазами, в которых собрались слезы — я вижу, как боль рвется из его глазниц, а слегка курчавые пряди волос спадают на лоб. Древние назвали бы это существо падшим ангелом; люди зовут таких авингами; винги ненавидят авингов не меньше нас, людей. Он правда опустился на такое дно… ради меня? Мне хочется истерически смеяться, и я сначала впиваюсь ногтями себе в лоб, а потом направляю кулак в стену. Едва ли мне больнее от этого удара, чем от того, что с собой сделал Юнги. Из только что заживших ран от недавней неудачной встречи с бывшими товарищами на руках у меня снова заструилась алая кровь, оставляя свой след на измученных обоях. Я бью вновь. И вновь. И только потом замечаю, что кричу от отчаяния, а по щекам льются слезы. У меня. Слезы. — Как ты мог?! — до стыдного горько рыдаю я, но не могу остановиться, — Где они теперь, где? Твои крылья, их больше нет! Юнги! Их нужно вернуть, их еще можно вернуть?! — Хватит, — заливаясь слезами, кричит он в ответ с противоположной стороны комнаты; всем телом он прижимается к стене, обхватывает себя руками, — прекрати это! Я продолжаю разрушать все, что попадется мне под руку — весь мир мой только что рухнул, моей надежды больше не стало — Юнги ее срезал своими руками и продал мерзавцам, которых я теперь хочу задушить своими руками. Любой, кто касался его крыльев, мой враг — мне уже неважно, человек это, винг или авинг: если он посмел коснуться этих крыльев, он их опорочил. Ветхая тумба с грохотом косится, лампа с нее падает, заваливаясь набок — свет еще тускло подсвечивает грязный пол. Гардина с грохотом падает на пол, я рукой разбиваю мутное зеркало — осколки сыпятся мне под ноги, и я продолжаю рыдать. Юнги еще не представляет, что он наделал. Я резко приближаюсь к нему и уже намериваюсь сильно сжать его руки, вцепиться в его кожу и растрясти — я хочу кричать ему о том, как сильно я его ненавижу — после этого поступка я ненавижу его еще больше. Но вместо того, чтобы больно его схватить, я лишь нежно, как к сокровенному, прикасаюсь к его спине. Мои пальцы не умеют причинять боль этому телу — даже бескрылому. Подушечки пальцев проходятся по неаккуратным краям свежих шрамов, и Юнги тяжело вздыхает, кусая себя за губу. Я знаю, ему больно — чертовски больно. И не в моих силах эту боль уменьшить. Там теперь нет крыльев. Ни единого пера. Только уродующие красные шрамы, которые теперь пожизненным клеймом превращают его в авинга, которого не принимают ни в одном из двух миров. Он стал изгоем везде. Вот так, в одночасье. — Зато у нас теперь есть деньги, — сглатывая, произносит он, — много денег. — Юнги, — горло мое першит, и говорю я хладнокровно, — ты думаешь, деньги хоть как-то исправят положение? Ты хочешь бежать? Куда? Куда может убежать мужчина и авинг? Он боязливо отводит от меня взгляд, не хочет слушать меня; я знаю, это все отголоски его прошлого, в котором он привык есть все с золотой ложечки — гражданская война не изменила этого, не изменила его почти детской наивности и веры в счастливый конец. Может, это и хорошее качество, но я так думать не могу. Он уничтожил себя. Собственноручно. Он срезал все свои шансы на то, чтобы спастись, и я ненавижу его за это. Я резко отстраняюсь от него и иду к противоположной стене. Если честно, мне хочется его придушить. Перерезать горло ножом. Может, так и ему и мне будет легче. Он ведь правда не представляет, на что обрек себя. Авинги долго не живут. — Нам нужны были эти деньги, — дрожащее повторяет он, всматриваясь в меня, ожидая от меня хоть каплю тепла. Но разве я могу? Разве я могу сейчас подойти к нему и погладить по голове? Похвалить его за то, что он сделал? — Мы бы умерли без них, — повторяет почти безысходно. — И умрешь ты тоже без них. Юнги? Ты понимаешь, что ты наделал? — я резко направляюсь к дверям, понимая, что теряю всякое самообладание. — Мне неважно уже, как я умру, — кричит он вслед, на что я лишь нервно усмехаюсь, — мне лишь важно то, что я хоть как-то продлил тебе жизнь. — Ты сделал в точности наоборот! Я гаркаю. Переломанный номер звенит от моего голоса и, кажется, даже соседи замолкают, чтобы передать мне ветвь безумного первенства в этом месте. Мысли бьются в истерике. Отчаянно хочется закурить, и я громко хлопаю дверью, чтобы спуститься вниз, на нулевой этаж, к автомату. Лифт снова сломался, и я спускаюсь по скрипучим мокрым ступенькам, уже видя внизу слабый синеватый свет автомата с сигаретными пачками. Несколько дней может не быть еды, чистую воду тоже с трудом приходится добывать, но если в один день пропадают сигареты… Значит, все совсем хреново. Проклинаю весь свет и быстро раскрываю пачку, закидываю сигарету меж губ и тяжело выдыхаю. Ненавижу. Всех. Его. Себя. Дождь уже не льет так сильно, и я выхожу наружу, продолжая дышать ядом. Уже чувствую, как замерзаю от ледяных редких капель, но шаг не сбавляю. Зачем-то я иду туда, где в канаве лежит тело человека. Изуродованный труп с разбитым лицом не вызывает во мне отвращения. Я слишком много таких видел. Слишком много убивал сам — во снах я их часто вижу, они умоляют меня пойти с ними: во сне я никогда не против этого. Только у меня всегда в этом мире оставалось незавершенное дело, из-за которого я не вышагивал в пропасть — теперь он бескрылый и опозоренный, и я совсем не знаю, что делать. Снова смотрю на перекошенный и залитый дождем труп, отчего тело быстрее обычного вспухло. Сильный жрет слабого. Так всегда было в этом мире. Я вдруг понимаю, что физический вид трупа полностью соответствует моему моральному состоянию. Разбитый. Изуродованный. Мертвый. Дождь усиливается и поливает меня с ног до головы — только слабая попытка заглушить мои бушующие, точно пожар, мысли. Но я продолжаю гореть яростью и ненавистью. Только опустившиеся на самое дно винги продают то самое ценное, что имеют. Авингов презирают и люди, и крылатые — у них после продажи крыльев есть лишь одна дорога: в проституцию. Ненависть ненавистью, но у людей и вингов есть кое-что общее: они обожают трахать и избивать авингов. Изнасилованием я это не могу назвать, потому что авинги сами на это соглашаются, но по сути это куда хуже изнасилования. А еще авинги чаще прочих подхватывают такие болезни, от которых их не лечат. И чаще прочих авинги умирают. Или убивают себя. Если умереть им не повезло, они как тени блуждают по темным улицам города в поисках пропитания или ночлега. Кажется, дождь имеет соленый вкус. Нет. Это мои слезы. А отчего я плачу? Нет, я рыдаю. А отчего я рыдаю? Почему я лежу на дороге, держась за голову, крича его имя? Почему я делаю это? Не знаю, сколько проходит времени, не думаю, что слишком много. Когда я возвращаюсь в номер, меня еще потрясывает от холода, но более всего, от того, что горит во мне внутри. И я срываюсь с порога моментально, потому что вижу, как Юнги вдруг, выйдя на балкон, перелазит через ограждения. Было бы намного гуманнее позволить ему в последний раз подняться в воздух, но я человек — а люди обычно слишком слабы и эгоистичны. Если бы я был сильным, я бы его отпустил. Думаю, смерть была бы для него лучшим вариантом. Но все что я могу — лишь цепко схватить его и потащить на себя, обратно в комнату. Он плачет, он громко рыдает, пока я оттаскиваю его обнаженное тело от окна и сжимаю своими руками. Он лепечет что-то нечленораздельное, горькое, жалкое — я забираю эти чертовы звуки своими губами и бросаю его на кровать, оказываясь сверху. Он холодный и продрогший, но более всего он хочет вернуться обратно к балкону; он хочет спрыгнуть и закончить всю эту историю, и я его понимаю — спрыгнул бы вместе с ним. И я не знаю, зачем я все это продолжаю. Я не знаю, зачем продолжаю целовать его щеки, слизывая слезы, не знаю, зачем я продолжаю вжиматься своими сухими уродливыми губами в его нежную бархатную кожу и прижимать к себе. Я давно перестал понимать что-либо в этом мире, и особенно я перестал понимать себя. На моей приборной панели только два показателя — «я жив» и «я мертв». И стрелка на этом приборе постоянно указывает на «я жив», стоит оказаться Юнги рядом. Я решаю идти по этим приборам. Не думаю, что под любовью Юнги подразумевал это, но для меня она такая — я, быть может, воспринимаю ее неправильно, но из всех чувств, которые мне даны и которые я способен ощущать, именно этот сгусток кричащей энергии, которая хочет жить, я называю любовью. — Ты — дурак. Я ненавижу тебя, — полощу я его своими острыми словами, — давно нужно было ичезнуть из твоей жизни! — И тогда ты бы убил меня еще быстрее, — вжимается он в мое плечо. — Поэтому и не исчезал, — сжимаю его ягодицы пальцами, прижимая его тело к себе, — Юнги. Ты ведь уничтожил все свои шансы на нормальную жизнь. Ты ведь собственноручно срезал свою последнюю возможность спастись. И ради чего?.. Ты должен был беречь эти чертовы крылья!.. Должен был. — я сдаюсь и я плачу. Он выбрал меня. По какой-то неведомой глупой иррациональной причине он выбрал меня. Выбрал бескрылую жизнь с уродом, а не возможность укрыться среди вингов подальше от этой войны — да и всем известно, что человечеству не выстоять в этой схватке: мы уже давно проиграли, но мы рефлекторно извиваемся в предсмертной агонии, пытаясь распространить вокруг себя споры нашего вида. Он не должен был этого делать, он должен был выбрать себя, а не меня — поэтому я его так сильно ненавижу. Поэтому я не могу перестать целовать его — чтобы хоть как-то унять его боль. А ему больно. Чертовски больно. Он тянется ко мне, и мы вместе рыдаем и целуемся. Наши языки сплетаются, и рука моя тянет его бедро на себя. Я хочу его, я хочу быть с ним, я хочу принадлежать ему, я хочу, чтобы он был со мной — лучше бы мне ненавидеть его по-настоящему, лучше бы мне его придушить, лучше бы выбросить из окна: сейчас-то он не улетит. Все это было бы правильнее. Но мне легче пустить пулю себе в лоб, чем оставить на нем хотя бы крошечный синяк. И мы оба знаем, что нам некуда бежать; мы оба знаем, что эта война не закончится в ближайшее время. Крылья, которые я так любил, должны были его спасти. А теперь мы оба друг друга погубим окончательно. Будет ли свет впереди? Я так не думаю и не хочу думать о том, что нас ждет. Я закрываю глаза, растворяюсь в нем. В темноте моих мыслей сверкает яркая звезда, ослепляя — это была последняя вспышка в гостинице «Вечный свет». Мы почти не чувствуем сносящей разрушающей волны от взрыва, почти не слышим треск разрушающегося в одну секунду здания. Нам не больно. Наступает темнота, которая начинается и кончается нашим поцелуем.