my star and my universe

Юнги начинает первым — так, как это и было всегда; погруженный во тьму зал сотрясается сначала от его гитарного рифа, потом от выкриков зрителей: и Чон Хосок готов поклясться — ради этого момента стоит жить эту чертову жизнь. Влажный от пота воздух почти ощутим, и в нем опасно щелкаются и шипят искры, когда Юнги задирает подбородок вверх, и капельки пота, смешанные с водой из бутылки, стекают по его горячей шее; когда Хосок писал эту гребанную песню о вымышленном принце рок-н-ролла, он и не подозревал, что в один день и правда явится тот, кому подвластно похитить все то, что принадлежит ему самому: чувства, мысли, желания. Не просто украл, а сделал так, чтобы Хосок отдал себя добровольно. Губы Хосока вплотную прижимаются к микрофону, и когда первые строки финальной песни расползаются по залу, Юнги, ухмыляясь, подходит ближе. Выглядит так, будто Юнги делает это неосознанно, но с тех пор, как Хосок и сам проник в его душу, он может видеть каждый его шаг, каждый помысел. Ощущение присутствия гитариста рядом поджигает Хосока так, как не поджег бы и огонь: с огнем приближение физической смерти, здесь очередная попытка вместе дотянуться до Лимбо. «Будь моим маленьким рок-н-ролльным королем»… …Юнги не нужно просить дважды; он согласился на это ещё в их первый раз в гримерке прокуренного клуба. «Ты — мое солнце; ты — мой единственный мир; ты — мой рок-н-ролл» Текст песни до осточертения простой, но с другой стороны зачем усложнять настолько понятные чувства? Истине не всегда нужны метафоры. Хосок хватает микрофон со стойки, потом быстро прижимаясь лбом к мокрому музыканту, который извивается от музыки внутри него — Хосок знает, что там, внутри Юнги, ещё и бушующий пожар. Тушить он его не будет — разожжет побольше. Лицо Юнги почти скрыто под прилипшими влажными прядями темных волос с розовыми концами, губы извиваются в игривый улыбке, а сам он подобие искусного перфоманса, который не запечатлеет ни один холст или снимок. Этот необузданный вихрь вдруг однажды поддался Хосоку, и он до сих пор не вполне понимает почему. Припев переползает в очередной куплет, больше подходящий на бридж: нет, тут не нужно много слов — лишь он, его рок-н-ролльный король и проскакивающий бой гитары в его руках. Две пары глаз, но взгляд общий, единый. Два тела, два разных сердца, две отдельные системы, но единая душа, сцепившаяся в одну массу хаотичных действий — возможно, это ещё одно название жизни. Хосок, сжимая волосы Юнги на затылке льнет ещё ближе, сокращая расстояние между губами, но им же созданная песня не прощает ни секунды промедления. Зал разрезает от мощных взрывов музыки со всех сторон, и Хосок отдает свое тело в руки музыки: импульсы скользят по нему, заставляя отдалиться от гитариста, а потом извиваться, подпрыгивать, извлекать наружу то, что спрятано в обычные дни, и он точно знает, что сейчас он на прицеле. Хосок знает, что и Юнги смотрит на него сейчас, ведь и для него эти моменты — чертовски серьезная причина продолжать жить эту жизнь. Легкая грань меж двумя мирами стирается: один мир они придумали с Юнги вдвоем и уложили в музыку; второй — тот, что другие называют реальным. Балансировать больше не приходится: срываясь, Хосок ныряет в горячий, мокрый, жгучий поцелуй, на который охотно отвечает король рок-н-ролла. Юнги не перестает играть — ему не помешал бы сыграть даже судный день; не было бы у него пальцев на руках, он бы все равно приспособился к игре. Хосок притягивается к губам, проникая внутрь языком, удерживая своего короля за волосы; ему хочется прижать его к себе, выбросить эту чертову гитару из его рук и охватить руками; хочется ощущать касание его кожи, хочется чувствовать его жар ещё ближе: только мысли об этом заставляют Хосока начать задыхаться. Юнги притягивается к Хосоку, и Чон обхватывает его голову, его волосы, шею, углубляя и так интенсивный поцелуй, пока зал восторженно гудит, а музыка сопровождает их акт музыкального безумия. Одни говорят, что это все шоу, постановка, другие отчего-то называют леваками с повесточкой, третьи, естественно, обзывают пидорасами — группа сразу договорилась не реагировать на провокации: если музыка может быть искусством, то почему чувства — нет? И если так, то почему музыке объяснения не требуются, а чувствам — да? После большого проигрыша финальные строки песни — Хосок оставляет микрофон рядом с их разгоряченными губами, и песню они заканчивают вместе. Последний аккорд вспыхивает искрой, молнией — это последний проблеск перед тем, как полыхающий зал начинает тонуть в темноте. — Мать твою, — Юнги сжимает волосы Хосока, вжимаясь в его лицо, — я люблю тебя, Чон. Пиздец. — И я тебя, мой король, — смеется на ухо, — я, кажется, почти кончил. — Дождись, пока мы не доберемся до отеля, — распрямляется гитарист, — я уберу это стремное «почти» из такого прекрасного предложения. — Уже готов написать об этом песню, — берет его за руку, начиная подходить к краю сцены для поклона.

***

Произошедшее на сцене остаётся драйвовым послевкусием, которое они медленно смыли друг с друга в душевой кабинке их номера; теперь на их телах только тепло от воды и от касаний. То, произошедшее на сцене, было внешним, самым необузданным, самым поверхностным проявлением чувств друг к другу. То, что глубже, обычно не должно быть доступно публике, даже парням из группы: вход в такие места только для них вдвоем. Некоторые вещи существуют именно потому что они должны быть такими — интимными, личными, плотно прилегающими к сердцам друг друга; перестав быть такими, потеряв эти свойства, они больше не будут существовать. Юнги опирается о стену руками, когда Хосок перехватывает его за грудь, притягиваясь губами к уху; язык обводит мочку, потом спускается ниже, к теплой, ещё влажной от душа шее. — Как в песне Artic Monkeys, — улыбается он, проводя влажным членом меж ягодиц Юнги, — I wanna be yours… «I wanna be yours, wanna be yours…» Когда Хосок, напевая эти строки, входит во влажное горячее место, Юнги, прикусывая губу, резко подается назад, хватаясь за волосы Чона. Грудь гитариста выгибается, и он слегка ведет ягодицами, налаживаясь все глубже, пока Хосок тяжело дышит ему на ухо, продолжая сжимать торс. — Я хочу того же, — со сладостью в голосе произносит Юнги, прижимаясь лопатками к груди мужчины, — хочу быть твоим. И чтобы ты был моим. Прям как в этой песне, чтоб ее. — Я уже, Юн, — сжимает крепче, начиная делать первые рывки, от которых Юнги теряется, — я уже твой. Хосок обхватывает его грудь через плечо, ускоряясь, и Юнги, поскуливая, льнет к стене, выгибаясь в пояснице. Растерзать его до изнеможения и вдолбить его в эту стену хочется слишком сильно, но Хосок неизменно выбирает нежность: разница лишь в интенсивности. Он не торопится доставить его до конечной точки, он делает его путь приятным; он не жаждет довести его до скулежа и мольбы не останавливаться, но с ним Юнги начинает звучать, как музыкальный инструмент; даже вздохи, и те, как написанные рукой мастера ноты на партитуре. Юнги обхватывает его руки, подаваясь задом в такт, и Хосок вновь льнет к мочке уха и шее, выцеловывая там дрожащие на ветру дорожки нежности. И ещё, ещё, ещё, пока губы не начинают неметь… пока темный номер не покрывается мерцающим светом, пока тело не превращается в нечто большее, чем руки и ноги, и выходит за собственные границы, где происходят лавины мурашек. Розовые кончики волос Юнги, подсыхая, закручиваются в кудри — в них Хосок зарывается носом, а потом начинает хватать ртом воздух, приближаясь к оргазму. Юнги тоже ещё на грани, все ещё за порогом слепящего света; Чон сжимает его член рукой, делая волнообразные толчки, перекатываясь, кончая.Гитарист почти скребет стену, сжимаясь, выдыхая, нежно звуча — может быть, Хосок когда-то стал музыкантом только для того, чтобы его слух различал, насколько красивы эти вздохи. Юнги приходит в себя несколько мгновений, потом, оборачиваясь, находит губы Хосока и трепетно целует их. «Я всегда хочу быть твоим»