若还有来生 // in another life

Примечания автора: Напоминаю, что подразумевается, что ЦЧ был изнасилован во время сожжения Пристани Лотоса. Это не явно, потому что ВУС еще не знает, но это подразумевается. Когда на следующее утро его провожают на завтрак, Цзян Чэн отсутствует, но Вэй Усянь не слишком беспокоится. Как только заместитель Ши оставил его с едой, он берет со стола поднос с чаем и несет его в спальню Цзян Чэна, входя без стука. Как и ожидалось, Цзян Чэн все еще лежит в постели, свернувшись калачиком на боку, отвернувшись от двери. «Уходи», — хрипит он. «Я не буду завтракать». «Нет, будешь», — огрызается Вэй Усянь. «Вставай и выпей чаю. Это поможет тебе успокоить желудок». Цзян Чэн перевернулся и, прищурившись посмотрел на Вэй Усяня, прикрывая лоб рукой. Вэй Усяню хорошо знакомо похмелье. Скорее всего, у него ужасно болит голова. «Молодой господин Мо?» прохрипел Цзян Чэн. Вэй Усянь с глухим стуком ставит поднос с чаем на прикроватную тумбочку и тут же начинает наливать ему чашку. «Да, это я», — резко говорит он. «Ты, наверное, ничего не помнишь из вчерашнего вечера, да? Никогда еще мне не приходилось иметь дело с таким трудным пьяницей. Ты должен быть мне благодарен». Цзян Чэн медленно садится, морщась от этого движения. Все еще поддерживая голову одной рукой, он протягивает другую, чтобы принять чашку от Вэй Усяня. «Что случилось?» — хрипло спросил он. Вэй Усянь вздыхает и смотрит на него ничего не выражающим взглядом. «Ты пытался плавать», — говорит он без обиняков. «Мне пришлось вылавливать тебя из озера». Цзян Чэн закрывает глаза. «Мои извинения», — произносит он. После еще нескольких чашек чая Цзян Чэн наконец полностью садится, складывает ноги в позу полулотоса и начинает циркулировать ци¹. Это, кажется, достаточно выжигает похмелье из его организма, чтобы через несколько мгновений он смог встать и ворчливо пройти в соседнюю комнату. Они едят в каком-то нелегком перемирии. «Прости», — справляется Цзян Чэн, выглядя более человечным после полмиски отвара. «Я был плохим хозяином. Теперь вы можете свободно бродить по территории. Никто не помешает вам покинуть это крыло. Вы также можете покинуть Пристань Лотоса. После того, как мы оказали вам плохое гостеприимство, я не стану винить вас, если вы захотите уйти, но... я надеюсь, что вы останетесь. А-Лин очень расстроится, если вы уедете». Вэй Усянь закатил глаза, с досадой отложил палочки. «Я останусь», — пробормотал он. Цзян Чэн, кажется, почувствовал облегчение. «Я попрошу своего заместителя найти вам комнату в гостевых покоях», — говорит он, отставляя чашку. «Поскольку вы также являетесь дядей А-Лина, можно сказать, что мы родственники. Надеюсь, мы сможем поладить в будущем». «Я также хотел бы начать тренироваться с вашими учениками, если вы не против», — продолжает Вэй Усянь. «У меня не было возможности долго заниматься в Ланьлин Цзине, но я сделаю все возможное, чтобы не отставать от программы обучения. Надеюсь, все будет хорошо». «Конечно», — с облегчением говорит Цзян Чэн. «Это более чем хорошо. А-Лин будет рад услышать, что ты снова совершенствуешься». Вэй Усянь тихо вздохнул. С нынешним состоянием этого тела он не может не размышлять о том, что ему очень нужны тренировки. Он больше не может быть самодовольным. Как только они закончили есть, Цзян Чэн позвал своего заместителя. «Найди молодому господину Мо комнату в гостевых покоях», — распорядился он. «После этого, пожалуйста, проводите его на тренировочную площадку и представьте инструкторам как нового приглашенного ученика. С этого момента к нему следует относиться как к моему почетному гостю». «Да, сэр», — говорит заместитель, склонив голову. Цзян Чэн повернулся к Вэй Усяню. «Если вам что-нибудь понадобится, — говорит он, — пожалуйста, не стесняйтесь, дайте знать заместителю Ши». «Спасибо за гостеприимство», — говорит Вэй Усянь. У Вэй Усяня не так много вещей, которые нужно забрать из соседней комнаты, прежде чем он будет готов к тому, что заместитель Ши проводит его в гостевые покои. Когда они, наконец, покидают семейную резиденцию, Вэй Усянь не может удержаться от вздоха. Приятно снова стать свободным человеком. «Я не знаю, как вам удалось обмануть Главу ордена и нашего молодого господина Цзиня, — мягко говорит заместитель Ши, вырывая Вэй Усяня из его мыслей, — но я знаю, кто вы. Я буду следить за вами, Старейшина Илин». Вэй Усянь несколько мгновений просто смотрит на него, слегка приоткрыв рот. Но прежде чем он успевает собраться с мыслями, чтобы ответить, они прибывают на тренировочную площадку. Похоже, что утренняя тренировка только что закончилась, и ученики расходятся по своим делам на день. «Оставайтесь здесь», — говорит ему заместитель Ши, а затем подходит к инструктору по обучению на возвышении, предположительно, чтобы объяснить ему ситуацию. «Давай, шисюн!» — слышит он молодой голос. «Поехали! Сегодня отличная погода для запусков воздушных змеев!». «Погода? Отличная?» — спрашивает мальчик постарше. «Как это отличная погода? Весь день было пасмурно! Это угнетает!» «Да, но ветрено!» Вэй Усянь оборачивается. На небольшом расстоянии от него собралась группа из четырех учеников. Он наблюдает, как один из них, постарше, схватил молодого за голову. Позади них еще несколько человек гоняются друг за другом, смеясь, в какой-то игре в пятнашки. Здесь много молодых, некоторым на вид пять или шесть лет. Четверо ближайших к нему выглядят примерно того же возраста, что и Цзинь Лин. Вэй Усянь не мог не улыбнуться. Ему всегда нравилось, когда рядом были дети. Пока дети продолжают кричать и играть, по небу несутся облака, подгоняемые ветром. Но наступает момент, когда облака на мгновение расступаются, и появляется солнце, освещая траву. Ученики на мгновение прекращают свою игру и с восхищенными возгласами указывают на небо. «Солнце вышло!» — кричит один из них. «Наконец-то! Весь день было пасмурно!» Глядя в небо, Вэй Усянь резко вспоминает пасмурный осенний день, такой же, как этот. Смех отдается эхом в его голове. Нить фантомного змея дергает его ладонь. Почти пришли! Не останавливайся, да-шисюн! Мы почти на месте! Ветерок то замирал, то затихал, их воздушный змей поднимался и опускался под стоны восторга или разочарования. Дождь шел уже несколько дней, и они были полны решимости воспользоваться этой сухой погодой. В тот день облака были такими плотными и низкими, простирались насколько хватало глаз, но когда внезапно поднялся порыв ветра, они разошлись. Да-шисюн! Смотри! Солнце! Наконец-то! Он помнит солнце в своих глазах, ветер в волосах, запах травы и запах дождя. Он помнит, как повернулся, чтобы позвать, помнит его, его шиди, бегущего по траве, тот миг перед мгновениями, медленно поднимающий глаза к небу, когда его ноги остановились. Тогда он посмотрел вверх, нежно повернув лицо к лучам солнца, а потом… Он посмотрел на Вэй Усяня и улыбнулся. Вэй Усянь помнит эти глаза, чистые, как озерная вода, еще не затуманенные утратой. Не мстительные, не обвиняющие, а нежные, наполненные таким теплом. Нахлынувшие странные чувства заставили Вэй Усяня отвести взгляд и уставиться в траву перед собой. Но отпечаток того пасмурного осеннего дня впечатался в его сознание, как молния. Тучи несутся дальше. Через мгновение просвет закрывается, вновь отгораживая солнце от земли. Над полем раздаются разочарованные стоны. «Я думал, небо наконец прояснилось!» — жалуется мальчик. «Если бы только было солнечно. Тогда был бы идеальный день для запуска воздушных змеев!». Слышен шорох ботинок по траве. «На что ты уставился?» спросил заместитель Ши, заставив Вэй Усяня подскочить в тревоге. «Не на что», — отвечает Вэй Усянь, отворачиваясь. «Я просто наблюдал за детьми». Заместитель Ши бросает на него подозрительный взгляд, но через мгновение качает головой и направляется к выходу. «Идем», — коротко говорит он. «Нам еще нужно устроить вас в новой комнате». Вэй Усянь оборачивается, бросает последний взгляд на облачное небо и следует за ним. Это почти бесцеремонно. С этого дня он начинает тренироваться вместе с другими учениками Юньмэн Цзяна, живя в Пристани Лотоса, как и раньше. Во время еды его всегда приглашают обратно в семейную резиденцию, чтобы поесть с Цзян Чэном, который теперь стал относиться к нему как к личному, уважаемому гостю. Ему почти хочется смеяться. Цзян Чэн никогда не был так добр к нему, ни в прошлой жизни, ни даже в их юности. Пока заместитель Ши продолжает относиться к нему с подозрением, Вэй Усянь слишком занят тренировками, чтобы беспокоиться об этом. На первой неделе обучения его помещают к четырем ученикам, за которыми он наблюдал в тот день на тренировочной площадке. Они примерно ровесники Цзинь Лина, но, занимаясь совершенствованием с раннего возраста, они сильнее, чем Вэй Усянь в теле Мо Сюаньюя. Наблюдая за их совместными играми в падающих листьях, он не мог не вспомнить более счастливые времена, когда он играл в листве со своими собственными шиди, ныне мертвыми и ушедшими. Он помнит своих шиди, помнит себя таким, каким был много лет назад - смеющимся, бегающим, плещущимся, играющим. Те прекрасные дни были самыми счастливыми в их жизни. И все же, когда они оказались на пороге взрослой жизни, им всем так хотелось оставить свою юность. Возможно, это было проклятие жизни - ценить вещи только после того, как они были потеряны или оставлены позади. Теперь это место наполнено только воспоминаниями. «Мо-шисюн, иди поиграй с нами», — зовет младший из четверых, настойчиво потянув его за руку. «Давай играть!» «Ты играй», — говорит Вэй Усянь. «Я посижу здесь и посмотрю». Тренировки оказываются трудными, учитывая недостаток выносливости и силы, но он достаточно быстро осваивает стиль, движения все еще наполовину запомнились из прошлой жизни. Его тренеры впечатлены, но заместитель Ши, похоже, становится все более подозрительным. «Молодой господин Мо работает особенно усердно», — слышит он, как один из тренеров строго говорит заместителю Ши, когда тот подходит, чтобы проверить его успехи. «Он работает усерднее, чем любой другой ученик, находящийся под моей опекой». И действительно, Вэй Усянь очень усердно работает. Он не может создавать основные талисманы, не может даже взобраться на стену - над его нынешним телом предстоит проделать огромную работу. Выносливость и сила должны набираться со временем, и он осознал, насколько он принимал силу своего старого тела как должное. Слабость его тела становится еще более очевидной, когда начинается щекочущий кашель, вскоре после той ночи, когда он зашел в холодное озеро. По мере того, как осень переходит в зиму, щекотание превращается в глубокий мучительный кашель и озноб, которые будят его по ночам, а по утрам оставляет его без сил. «Тебе нездоровится», — замечает младший из четырех учеников особенно плохим утром, когда Вэй Усянь приходит на тренировку с опозданием и с темными кругами под глазами. «Я в порядке», — устало говорит Вэй Усянь. «Ты дрожишь», — замечает мальчик, не впечатленный. «И ты немного покраснел». Через мгновение он протягивает руку вверх, коротко касается лба Вэй Усяня, прежде чем обернуться «Учитель, у Мо-сюна жар!» — кричит он. «Вы...» недоверчиво начинает Вэй Усянь и протягивает руку, чтобы поймать мальчика. «Я в порядке. Прекрати. Я... эй...» При следующем шаге его колени подгибаются, и он падает на землю. К нему тянутся руки, чтобы подхватить его, облегчить падение, но внезапно возникает ощущение, что он находится под водой, а звук их голосов приглушен и искажен. «Я в порядке, я...» Когда он открывает глаза в следующий раз, он лежит в постели, и кто-то сидит у его кровати. «Цзян Чэн», — бормочет он. Цзян Чэн вздрагивает, услышав свое имя, и оборачивается с широко раскрытыми глазами. Через мгновение Вэй Усянь осознает свою ошибку. «Глава ордена Цзян», — поправляет он себя, медленно садясь. «Простите, я... что вы здесь делаете?» «Я слышал, что тебе нездоровится», — говорит Цзян Чэн и вздыхает, отворачиваясь, чтобы взять миску с тумбочки. «Цзян Ай сказал мне, что ты кашляешь уже почти месяц. Почему ты никому не говорил, что болен?». «Я в порядке», — говорит Вэй Усянь. «Это было несерьезно, и я не хотел никого беспокоить». Цзян Чэн снова поворачивается к нему. «Ты спал три дня», — говорит он и сует ему в руки чашу. «Счастливый Дунчжи²». Вэй Усянь смотрит в миску. Пять идеально круглых шариков танъюань погруженные в прозрачный имбирный суп. «Доктор сказал, что имбирь будет полезен для тебя», — говорит Цзян Чэн и берет с прикроватной тумбочки еще одну миску. «А это твое лекарство. Ты можете решить, хочешь ли ты выпить его до или после танъюаня». Вэй Усянь морщится, но со вздохом тянется к другой миской. «Сначала я выпью лекарство», — решает он. Сладкий суп, надеюсь, смоет горький вкус после него. Когда Цзян Чэн протягивает руку, чтобы взять у него тангюань, их ладони на мгновение соприкасаются, и Цзян Чэн вскидывает брови. «У тебя руки замерзли», — говорит он, прежде чем встать. «Я попрошу кого-нибудь принести жаровню. Вам также понадобится более толстое одеяло, и я попрошу портных сшить вам более теплую одежду. Вы должны были сказать мне, что легко замерзаете, молодой господин Мо». Вэй Усянь и сам не знал об этом до сих пор. Его старое тело всегда было горячим. «Я в порядке», — снова сказал он. «Извините за беспокойство». В тот же день приходит врач, измеряет его пульс и дает указания людям, стоящим у его двери. Оцепеневший и осунувшийся, он часто видит сны о прошлом. Он знает, что в прошлой жизни ему всегда было жарко. Летом Цзян Чэн всегда жаловался на это, а зимой всегда теснился рядом. В его голове звучит давно минувший смех. Хорошо, хорошо! Можешь погреть на мне руки. Я не грею их на тебе. Еще смех. Тогда почему твои руки в моих рукавах? Другие воспоминания приходят и уходят во время беспокойного сна. Конечно, есть кошмары, сны с кровью, цепями и огнем, но есть и хорошие сны - солнечный свет над тихими водами, лотосы, колышущиеся на ветру, нежный смех и ласковые руки. Есть и сны другого рода: спутанные простыни и спутанные конечности, горячее дыхание на лице и шее, руки, обхватывающие спину. Так много снов. Так много воспоминаний. Однажды, лежа в постели, он просыпается от шума голосов за пределами своей комнаты. «Вам следует быть осторожным, Глава ордена. Я все еще верю в ваши первоначальные подозрения». Заместитель Ши. «Он никогда не был таким болезненным, вы же знаете». «Но это другое тело, Глава ордена! Он ничего не может с этим поделать!» Наступило долгое молчание, прежде чем Цзян Чэн вздохнул. «Ваша бдительность десятилетиями обеспечивала безопасность Пристань Лотоса, но в данном случае...» Затаив дыхание, Вэй Усянь ждет еще несколько мгновений. «Глава ордена...» «Заместитель Ши», — услышал он шепот Цзян Чэна. «Не думаешь ли ты, что из всех, кто еще жив сегодня, у меня было бы больше всего причин желать его возвращения?» Его голос дрожит. Вэй Усянь лежит там, пока все не стихнет, пока двое не уйдут и не наступит ночь. Зимой здесь тихо, как смерть: ни цикад, ни шелеста листьев. Есть только звук ветра, слабо свистящего в коридорах. Проходят недели. В его комнату, как и было обещано, доставляют новую одежду: более толстую, более толстую подстилку и плащ с меховой подкладкой, чтобы согреться в холода. В конце зимы на голых ветвях распускаются цветы сливы, и Вэй Усянь обнаруживает, что раз в день, по утрам после завтрака, его вызывают на прогулку с Цзян Чэном. В эти минуты он наблюдает за своим шиди. Совершенствование во многом помогло для сохранения его молодости, но когда Вэй Усянь умер, они еще только вступали во взрослую жизнь. Сейчас его шиди, должно быть, за тридцать, его мальчишеские черты лица давно поблекли, черты лица заострились, глаза стали грустнее, потускнели от времени и горя. Теперь он старше. Он постарел, он уже не тот милый мальчик с солнечными лучами, которого Вэй Усянь когда-то знал. Он уже не тот мальчик, в которого когда-то влюбился Вэй Усянь. Теперь в его глазах постоянно присутствует меланхолия, какая-то глубокая усталость, хотя он держит спину прямо, а подбородок высоко поднят, наполненные ледяным достоинством даже в горе. Но Вэй Усянь помнит Цзян Чэна таким, каким он был в то давнее время, его смех, улыбки и глаза - его глаза, яркие и чистые, как свежая озерная вода. «Глава ордена уже женился?» — спрашивает он четырех молодых учеников во время тренировки. Зимой тренировки переносятся в один из больших залов, где, к сожалению, легче слышны голоса. «Ш-ш-ш!» — шипят четверо учеников, коротко оглядываясь по сторонам, а затем наклоняясь. «Что ж,» — говорит один из них, приподнимая бровь. «Ты видел кого-нибудь, кто живет с Главой ордена в семейной резиденции?» «Нет», — признается Вэй Усянь. «Но он, похоже, из тех, кто предпочитает личное пространство. Даже наложницы живут за пределами главной резиденции?» «Нет», — вздыхает другой ученик. «Пожилые женщины на рынке постоянно ворчат Главе ордена, что он стареет, а его внешность и статус помогут только тогда, когда ему будет за пятьдесят, но он даже не смотрит на поступающие предложения о сватовстве». «Почему?» озадаченно спросил Вэй Усянь. Он думал, что Цзян Чэн будет стремиться продолжить род Цзянов. «Не потому ли, что Глава ордена...», — начал один из них. «Шшшш!» — громко шипят остальные. Близлежащая группа старших учеников на мгновение останавливается в своем спарринге и смотрит на них. Однако через мгновение они пожимают плечами, обмениваясь взглядами, и возвращаются к своей тренировке. Четверо молодых людей бросают друг на друга яростные взгляды, жестикулируя в каком-то бессловесном разговоре. Наконец, один из них наклоняется и шепчет на ухо Вэй Усяню. «Мы слышали от старших, — шепчет он, — что у Главы ордена когда-то, очень давно, был любовник, и что его любовником был мужчина. Так что его предпочтения, похоже, лежат в этом направлении, если вы понимаете, о чем я». Это вызвало у Вэй Усянь несколько раздраженную реакцию. «Были ли у него с тех пор другие любовники-мужчины?» — спрашивает он. Ученики смотрят друг на друга. «Нет», — шепчет один из них. «И, пожалуйста, потише!». «Тогда откуда вы знаете, что он увлекается мужчинами, если был только один?» с горечью спрашивает Вэй Усянь. Ученики выглядят смутно удивленными враждебностью его ответа, но дети есть дети, поэтому через мгновение они, кажется, просто отмахнулись от него как от странного настроения. «У него не было любовниц», — замечает один из них. «На самом деле, у него был только один любовник», — добавляет другой. Вэй Усянь надолго замолкает. Раздается крик: в ближайшей к ним группе ученик делает кульбит через согнутую спину своего противника, а затем переворачивает его вверх и через плечо. Его партнер падает на землю с громким стуком. Окружающие начинают аплодировать, когда ученик протягивает руку, раскрасневшись и ухмыляясь, чтобы помочь своему спарринг-партнеру подняться. Звуки доходят до Вэй Усяня как сквозь воду, приглушенные. «Только один любовник», — наконец шепчет он. Четверо учеников отрывают глаза от зрелища и смотрят друг на друга, а затем снова на него, широко раскрыв глаза и немного недоумевая. «Только один», — подтверждают они. Есть некоторые воспоминания, которые даже в жизни, даже в смерти Вэй Усянь никогда не забудет. Их первый раз, вспоминает Вэй Усянь, они встретились у озера, на травянистом берегу, окруженном густым лесом, где они часто дремали после обеда. Он помнит их такими, какими они были, два молодых парня на пороге взрослой жизни, лежащие в траве в середине летнего вечера. Он помнит, как сырость от купания холодила их кожу после захода солнца. Он помнит, как Цзян Чэн с ворчанием подкрался ближе, незаметно пытаясь украсть часть его тепла, и как он рассмеялся и повернулся на бок, чтобы не грациозно обнять Цзян Чэна. В детстве физическая привязанность всегда давалась ему легко, но сейчас, на пороге взрослой жизни, это тихое дыхание, теплое на его шее, что-то всколыхнуло в нем. Их нежное дыхание перешло в прерывистое, быстрое пыхтение, пока он, наконец, не повернул голову и не уткнулся носом в ухо Цзян Чэна, теплый, с открытым ртом и влажный. Его нога была перекинута на бедро Цзян Чэна, и он впервые ощутил давление своего паха на тело Цзян Чэна. Они не произнесли ни слова, просто лежали, неровно дыша друг на друга. Он помнит, как прижался к бедру Цзян Чэна, помнит, как они начали качаться друг на друге, а затем кончили, а потом удивленно задыхаться через несколько секунд после того, как они кончили. После этого они быстро отстранились друг от друга и сели. Затем они вернулись в воду и притворились, что не кончали друг с другом. Подростковое пробуждения, сказал он себе. Но это случилось снова, а потом еще раз. Он столько раз незаметно для себя раскачивался на бедре Цзян Чэна, сдерживая свои звуки, сдерживая желание дрочить, кончить. После этого они сидели и делали вид, что это были просто объятия между детьми, между братьями, как многие из тех, что были раньше, и делали вид, что не чувствовали друг друга через одежду. Когда им было пятнадцать, спустя несколько месяцев после постыдной истории, он перекатился на Цзян Чена в их комнате в Облачных Глубинах и провел ладонью между ног Цзян Чэна, по его яйцам, по его члену. Помнишь желтую книгу, которую нам показывал Хуайсан? спросил он, задыхаясь. Чёрт, Цзян Чэн, я хочу сделать это с тобой. Но Цзян Чэн тут же оттолкнул его и сел, взъерошенный, тяжело дыша и разъяренный. Мы не обрезанные рукава, Вэй Ин, прошептал он. Не были. Но Вэй Усянь в конце концов добился своего, как и всегда. Он вспомнил ночь, когда Цзян Чэн нашел его в Цзянлине с Лань Ванцзи рядом. Он шел, шел три месяца, опираясь только на месть, на ярость, на кровь своих молодых шиди, которую он все еще чувствовал на своей коже - кровь, которую он так и не смог отмыть. Но когда Цзян Чэн схватил его и притянул к себе, прижав к шее, дыхание сбилось, все это вытекло из него. Он помнит, как его тогда трясло. Он помнит, как трясся Цзян Чэн. Лань Ванцзи ушёл, встревоженный, а они закончили с Вэнь Чао и вернулись в лагерь. Они оставили друг друга, чтобы смыть кровь, но после этого Цзян Чэн позвал его к себе в палатку, размахивая банкой «Улыбки Императора» на кончиках пальцев, желая наверстать упущенное за те три месяца, что они провели в разлуке. Я знал, что когда ты вернешься ты захочешь вот это, — сказал он с дразнящей ухмылкой. Но когда они вернулись в палатку Цзян Чэна, они посмотрели друг на друга, просто смотрели, и слова иссякли внутри них. Он не помнит, кто двинулся первым, но помнит толчок их тел, прикосновение их губ, помнит сцепленные руки и дрожащие кулаки. Он помнит, как они дрожали, помнит, как ему хотелось заползти под ребра Цзян Чэна и свернуться калачиком, плача, под знакомое биение его знакомого сердца. Он помнит, как близкие отношения казались недостаточно близкими. Он помнит, как они рвали друг на друге одежду. Обними меня, — вздохнул он. Просто обними меня. Они упали на койку, все еще спутанные, и Цзян Чэн протянул руку, чтобы погасить лампу. Затем он опустился между ними, вытер масло о себя, вытер масло о Вэй Усяня. Я должен был позволить тебе, — прошептал он с трудом и уткнулся лицом в собственную руку. В тот раз, в Облачных Глубинах, я должен был позволить тебе. Вэй Усяню понадобилось мгновение, чтобы понять, что он плачет. Помести это в меня... пожалуйста... Он обхватил лицо Цзян Чэна и поцеловал его, поцеловал так, словно это было последнее, что поддерживало его жизнь, и проглотил крик, который издал Цзян Чэн когда он взял его. После этого они уснули, спутанные и обнаженные, а когда он проснулся на следующее утро, Цзян Чэн сидел на краю койки и смотрел - просто смотрел в пустоту. Тогда он встал, обхватил Цзян Чэна сзади за талию и попытался его поцеловать. Цзян Чэн яростно оттолкнул его и наклонился, обхватив голову руками. Не сейчас, Вэй Усянь, — прошептал он. Не сейчас. После этого иногда Цзян Чэн приходил к нему по ночам. Иногда, когда ночи казались огромными, открытыми и пугающими, когда Вэй Усяню снилась смерть, или когда ему снилось, что его снова разрывают на части, что чужие руки находятся внутри его внутренностей, он приходил к Цзян Чэну. Иногда Цзян Чэн позволял ему прикоснуться к себе, позволял приблизиться. Но иногда он отталкивал Вэй Усяня и выбегал из комнаты с поджатыми губами и зажмуренными глазами. Возможно, ему не нравятся мужчины, вспоминает мысли Вэй Усянь. А может быть, он помнит как подумал, я ему не нужен. Но у него был только один любовник, говорили они. Только один. Был один день глубокой зимой, когда Цзян Чэн не пришел ни на завтрак, ни на обед, ни на прогулку с ним после обеда. Тренеры странно себя ведут, когда он об этом спрашивает. Дети странные. Заместитель Ши странный. Приходит ужин и уходит ужин. «Вы действительно не знаете, почему?» недоверчиво спрашивает заместитель Ши, когда он вырывается, чтобы потребовать ответа. «Скажи мне, ты действительно не знаешь?!» «Если бы я знал, тогда какого хрена я бы спрашивал?!» рычит Вэй Усянь. Заместитель Ши делает шаг назад, моргая от удивления. «Верно», — наконец говорит он. «Ну, ему просто нужно немного времени для себя сегодня - может быть, завтра и послезавтра тоже, но он вернется в течение недели. Он всегда такой». Выведенный из себя, Вэй Усянь закатывает глаза и уходит, чтобы смыть с себя грязь после тренировки и переодеться в тренировочную одежду. Когда он закончил, он высушил волосы, накинул теплый меховой плащ, который ему дали, и вышел к озеру с задней стороны пирса. Там он видит одинокую фигуру, сидящую в павильоне на берегу озера. Это Цзян Чэн, один, с кувшином вина в компании. После секундного колебания Вэй Усянь выходит на дощатый настил и начинает долгий путь к павильону. Цзян Чэн поворачивает голову при звуке его приближения и издает сухой, глухой смешок. «Тоже здесь, чтобы посмотреть на луну?» —спросил он. «Я здесь, чтобы остановить твою попытку еще раз поплавать в пьяном виде», — сухо, но осторожно отвечает Вэй Усянь. «Не возражаете, если я присяду?» Цзян Чэн издал пустой смешок. «Садись», — говорит он и делает жест, движения которого расплываются от опьянения. «Выпейте вина, чтобы согреться». Вэй Усянь садится, наливает себе кубок. Знакомый вкус "Улыбки императора" расцветает на его языке, сладкий и ароматный. «Тебе нравится вино?» спрашивает Цзян Чэн. Вэй Усянь колеблется. «Все в порядке», — наконец говорит он, немного осторожно. «Да», — говорит Цзян Чэн. «Оно немного сладковатое, не так ли? Но есть кое-кто, кого я знаю, кому это очень нравится. Небеса знают, почему он так любил это вино, но он любил. Он все время ныл об этом, как будто с винами здесь, в Юньмэне, что-то не так». «Ну, вина здесь немного суховаты», — сухо сказал Вэй Усянь. «Правда?» спросил Цзян Чэн и фыркает. «Мне они всегда казались скорее мокрыми, чем сухими». Вэй Усянь закрывает глаза. Пьяный юмор Цзян Чэна не стал лучше. «Суше, чем твое чувство юмора», — наконец говорит он. На этот раз его смех звучит более искренне. «Остроумно, не так ли?» спрашивает Цзян Чэн. «Я никогда не был хорош в словах, не то что...» На этом он прерывает себя. Через мгновение его горло сжимается, и он поднимает свою чашку, произнося небрежный тост, и опустошает ее. Вэй Усянь допивает свой стакан чуть медленнее, и Цзян Чэн протягивает руку, чтобы наполнить обе их чашки. «Знаешь, — говорит он, закончив, — у меня был... любовник, можно сказать. Когда-то давно у меня был любовник». Вэй Усянь делает глоток из своей чашки, а затем аккуратно ставит ее на место. «О?» — спрашивает он. «Сегодня годовщина его смерти», — говорит Цзян Чэн. О. Его воспоминания о событиях конца его первой жизни невероятно туманны. Все дни слились воедино. Он помнит только чувство онемения, холод, пустоту. Он помнит только кровь, военные флаги и звук дрожащей кольчуги. Он помнит лишь мстительные глаза и готовился умереть. Он не знает, когда он на самом деле умер. Его пальцы сжались вокруг чашки, и он резко отвернул лицо, чтобы Цзян Чэн не мог видеть его выражения. Через мгновение он отпускает чашку и опускает рукава на руки, чтобы скрыть дрожащие пальцы. «Он всегда вел себя легкомысленно», — продолжает Цзян Чэн, казалось, не замечая этого, беспечно пребывая в несчастном опьянении. «Он всегда был таким грубым и вульгарным, но он был хорош в поэзии. Когда он хотел... он мог уговорить даже луну спуститься с неба». Раздается придушенный звук, затем шорох одеяний, и Цзян Чэн резко встает. «Извини», — прохрипел он. «Я слишком много выпил. Я должен...» Вэй Усянь закрывает глаза, затем тоже встает и смотрит Цзян Чэну в глаза. По щеке Цзян Чэна тянется влажная дорожка. «Могу я тебя обнять?» прямо спросил Вэй Усянь. Глаза Цзян Чэна расширяются. «Почему?» — справляется он через мгновение, ошеломленный. «Потому что ты выглядишь несчастным, — откровенно говорит Вэй Усянь, — и потому что ты выглядишь так, будто тебе нужно, чтобы кто-то обнял. Я не тот, кто тебе сейчас нужен больше всего, но я мог бы обнять тебя, а ты мог бы притвориться, что это я» Цзян Чэн смотрит на него. Под лунным светом его глаза блестят от влаги. Под лунным светом он выглядит так, будто сделан из бумаги. Еще одна блестящая слеза скатывается по его подбородку в темноту и исчезает в одно мгновение, как молния в ночи. Вэй Усянь делает шаг вперед и грубо притягивает его к своей груди. «Прости», — шепчет он. «Я тоже слишком много выпил». Но он не отпускает его. Он держит Цзян Чэна, когда тот начинает дрожать, держит крепче, когда тот начинает трястись. Через мгновение руки Цзян Чэна медленно освобождаются от подола его собственной мантии и неуверенно опускаются на спину Вэй Усяня. «Ты можешь представить, что я - это он», — снова шепчет Вэй Усянь. Цзян Чэн ничего не говорит, но и не отпускает. Он не отпускает.