若还有来生 // in another life

Он видит сон. Ему снится Пристань Лотоса в том виде, в каком он был когда-то, с исчезнувшими зданиями и обугленными колоннами, протекающими крышами и залитыми кровью полами. Призраки убитых учеников в фиолетовой форме бродят по коридорам, растерянные, несчастные и окровавленные. Их слишком много, чтобы сосчитать, слишком много, чтобы очистить. Худшие из призраков — те, которых он узнает: лица больше не улыбаются, но вместо этого втянуты в вечное страдание. Разрушать легче, чем восстанавливать. Во время войны он думал, что нет ничего хуже, чем кровь на поле боя, но здесь, в последствии, он понял, что жизнь требует больше сил, чем смерть. Сон приносит только кошмары, но даже когда он просыпается, кажется, что кошмар продолжается. А-Сянь, — раздается нежный голос. Шицзе. Его Шицзе. А-Сянь, — зовет она, присаживаясь у его кровати. Ты снова пьешь. Это хорошее вино, — отвечает он со смехом. Я бы пригласил тебя выпить, но я знаю, что ты не пьешь. Где Цзян Чэн? Обучает новых учеников, — отвечает Шицзе и улыбается, ласково смахивая прядь волос со лба. Но давай не будем об этом. В большинстве дней он не хочет видеть никого, кроме Шицзе и иногда Цзян Чэна. Но все чаще кажется, что Цзян Чэн приходит только для того, чтобы разочароваться в нем или потребовать ответов на вопросы, на которые он не может ответить. Все чаще кажется, что они только и делают, что спорят. Убитая девочка-служанка причитает возле его комнаты, пока он опускает банку за банкой, заставляя улыбнуться свою Шицзе, когда она расчесывает ему волосы. Крики, плач потихоньку подтачивают его запас сил, пока ему не начинает казаться, что каждый скорбный вой вырывается из его души. Даже после ухода Шицзе служанка продолжает, не переставая, выть и выть, пока он наконец не срывается и не распахивает двери. Спотыкаясь, он выходит в Юньмэн, привлекая взгляды некоторых новобранцев. Он не узнает никого из них. Слишком много новых лиц, слишком много лиц, которых больше нет, потерянных в огне или в последовавшей за ним войне. Мир кружится вокруг него, когда он, шатаясь, заходит в случайный трактир и требует комнату для ночлега, где он рушится на большую кровать. Там он слышит смех, человеческие голоса, звон чашек снаружи. Там, впервые за несколько месяцев окруженный звуками живых, а не мертвых, он тут же погружается в изнуряющий сон. Его разбудило прикосновение к груди, и он открыл глаза, увидев склонившуюся над ним длинноволосую женщину в красной одежде. Его сердце на секунду замирает, и он с криком ударяет ее по лицу. Она падает на пол в беспорядке, в расстегнутой одежде и с растрепанными волосами, и тут же начинает плакать. Вбегает трактирщик. Она не призрак, понял он. Она шлюха. Он заказал комнату в борделе. Он встает и, спотыкаясь, выходит из борделя, все еще почти пьяный. На этот раз он не рискует. Шатаясь, он идет к озеру и теряет сознание на травянистом берегу. На следующее утро он возвращается в Пристань Лотоса. Цзян Чэн сидит за столом в комнате Вэй Усяня. В руках у него письмо, которое он без слов передает Вэй Усяню. Это письмо-жалоба из борделя, в котором сообщается, что Вэй Усянь ударил одну из их проституток, а затем сбежал, не заплатив. Цзян Чэн ничего не говорит, вообще ничего. Он даже не выглядит разочарованным. Он просто выглядит побежденным. Все не так, как кажется, — резко говорит Вэй Усянь. А на что это похоже? спрашивает Цзян Чэн. Вэй Усянь просто молчит, а Цзян Чэн издаёт тихий, болезненный смех. Мне все равно, — шепчет он и встает, чтобы уйти. Мне действительно все равно. Вэй Усянь хватает его за руку и возвращает обратно. Ты можешь еще немного поверить в меня?! — рычит он. Ты действительно так обо мне думаешь?! Цзян Чэн ударил его. Больно. Очень больно. У Вэй Усяня больше нет ядра, нет его совершенствования, которая могла бы его защитить, и кто в этом виноват? Чья это вина?! Он наносит ответный удар, и они начинают бороться, хвататься, пихаться и бить друг друга, но Цзян Чэн сейчас намного сильнее его. От толчка Цзян Чэна он падает на кровать, увлекая за собой Цзян Чэна. Внезапно хватание превращается в поцелуи, превращается в руки, рвущие друг у друга лацканы мантий, руки забираются в волосы. На кровати стоит флакон с маслом для мечей, который Вэй Усянь выливает себе на ладонь, но когда он тянется к ногам Цзян Чэна, Цзян Чэн с горьким смехом отстраняется. Мало было трахать эту шлюху прошлой ночью? шипит он. Теперь ты хочешь трахнуть и меня? Тогда Вэй Усянь тянется между своих ног, смазывает себя, а затем втягивает в себя Цзян Чэна. Он издает придушенный звук, когда Цзян Чэн входит в него слишком сильно, слишком быстро, чтобы это не причиняло боли, задавая грубый, карающий темп. Больно. Слишком больно, чтобы чувствовать себя хорошо. После того как они кончили, Цзян Чэн тут же скатывается с кровати. Если ты снова собираешься снять комнату, — говорит он, — то не засыпай и не бей эту чертову женщину, когда проснешься. Я тебе не изменял, — прорычал Вэй Усянь. Цзян Чэн горько усмехается. Он нагибается за одеждой и начинает натягивать её. Открыв двери и переступив порог, он не стал натягивать верхнюю одежду, а просто перекинул ее через одну руку. Там, на пороге, он наконец оборачивается. Изменил? спрашивает он. Его глаза плоские, лишенные жизни и любви. Вэй Усянь, — говорит он. Мы никогда не были ничем для начала. Вэй Усянь просыпается с тяжелым вздохом. Раздается грохот, и Цзян Чэн внезапно оказывается у его постели. Вэй Усянь успевает заметить на полу кисти, разбросанные с того места, где Цзян Чэн, очевидно, работал за столом, а затем Цзян Чэн притягивает его к себе и целует. В нем поднимается негодование. Он с рычанием отталкивает Цзян Чэна, и, застигнутый врасплох, Цзян Чэн падает на пол. Вэй Усянь сидит с расширенными от шока глазами, пока не приходит в себя. Теперь все кончено, твердо сказал он себе. Все кончено. Он опускается на колени перед Цзян Чэном и обнимает его. «Прости меня», — говорит он. «Я не хотел тебя толкать». Цзян Чэн тяжело вздохнул, поднял руки, чтобы ухватиться за заднюю часть одежды Вэй Усяня, и прижался щекой к плечу Вэй Усяня. «Все хорошо», — шепчет он. «Мой старый любовник… Он часто плохо реагировал на людей, склонившихся над ним, когда ему снились кошмары. Я не подумал. Мне очень жаль». Вэй Усянь закрывает глаза. «Мне нужен воздух», — говорит он. Они выходят в сад. Цветы сливы уже не цветут сейчас, так поздно летом, но листья коричневеют и начинают сбрасывать листву с наступлением осени. Между ними тишина, только хруст листьев под ногами, только шелест ветра в кронах деревьев. Однако на полпути их обычного маршрута Цзян Чэн направляет их по другому пути. После короткой прогулки они проходят через круглый дверной проем в стене и выходят на открытое поле. Звуки молодого смеха вырывают Вэй Усяня из мрачных воспоминаний и переносят в настоящее. Травянистый берег спускается к озеру цветущих лотосов. Юные ученики бегают по траве, гоняясь друг за другом, другие с криками плещутся в воде. Играя, один из них наконец замечает Вэй Усяня и Цзян Чэна, стоящих в дверях, и машет им рукой. «Глава ордена!» — кричит он. «Старший Мо!» На его крик остальные тоже оборачиваются, начинают прыгать и возбужденно махать руками. Цзян Чэн поднимает руку, жестом показывая, чтобы они продолжали играть. Уголок его губ слегка приподнялся, и здесь, в окружении мирного воздуха сегодняшней Пристани Лотоса, в окружении детского смеха, звуков живых людей, Вэй Усянь наконец-то начал успокаиваться. Он всегда любил детей. Он помнит время, которое, кажется, было целую жизнь назад, когда они с Цзян Чэном были такими же детьми — полными надежд и уверенности, как у молодых. Они стояли у этого самого озера и с воодушевлением говорили о том, чего они однажды достигнут. Они говорили об учениках, которых они будут тренировать вместе, о Гордости Братьев Юньмэна и о том, что они будут строить вместе. Надо бы сделать крыши повыше, — вспоминает он, как молодой человек говорил Цзян Чэну со смехом. Карнизы должны быть острее, а колонны выше. Мы сделаем так, что это место поразит всех остальных. Он обернулся, окинул взглядом новые здания. Когда он только вернулся, они казались ему такими незнакомыми, такими высокими, такими грандиозными, и он удивлялся этому, тоскуя по дому с яростной, отчаянной тоской. Однако теперь под высокими крышами и острыми карнизами на него смотрит остов дома, который он когда-то знал. Он смотрит вверх на здания, которые они обещали построить вместе, а затем вниз на детей, которых они обещали вырастить. После пожара, унесшего все, в Пристани Лотоса долгое время не было детей, только закаленные войной мужчины и женщины, неустанно тренирующиеся к следующей битве, и растерянные призраки тех, кого они потеряли. Именно тогда Вэй Усянь впервые осознает, насколько чистой стала Пристань Лотоса. Здесь больше нет призраков. Нет больше окровавленных учеников в пурпурной форме и плачущих девушек-служанок. «Ты бывал здесь раньше?» спросил Цзян Чэн с некоторым удивлением, и Вэй Усянь понял, что сказал вслух. «Да!» — быстро отвечает он, немного запаниковав. «Разве ты не помнишь? Я приезжал сюда, когда еще был учеником Ланьлин Цзиня, но… но тогда вы, наверное, меня не заметили». Он быстро прикинул разницу в возрасте между Цзян Чэном и Мо Сюаньюй, после чего улыбнулся и нервно потер затылок. «Я был еще мальчишкой, — продолжает он, — а ты уже был Главой ордена. Ты вообще меня не замечал! Ты даже не посмотрел на меня, когда нас представили тебе!». Он выдыхает, отчаянно надеясь, что Цзян Чэн не будет больше расспрашивать его об этом, но через мгновение Цзян Чэн просто мягко улыбается. «Подумать только, мы уже встречались однажды, — пробормотал он с тоской, — давным-давно…» Он проходит вперед мимо Вэй Усяня, сцепив руки за спиной, и безмятежно смотрит на озеро, на играющих в нем детей, на лотосы, плавно покачивающиеся на ветру. «Во время войны, — говорит он, — и в последующие годы мы всегда были слишком заняты заботой о протекающих крышах, восстановлением сгоревших зданий и обучением новых учеников взамен тех, кого мы потеряли». Он сглатывает и смотрит вниз. «Но после того, как все закончилось, — продолжает он, — мы начали перемещать каждого из этих призраков дальше, одного за другим. Это заняло много времени. Это заняло годы, но духи, которые когда-то бродили по этому месту, теперь обрели покой. Они перешли в мир иной». Вэй Усянь поворачивается и смотрит на него. Цзян Чэн продолжает смотреть на воду, строгий, с руками за спиной и высоко поднятым подбородком. В его глазах что-то похожее на гордость, но в то же время что-то похожее на печаль, на скорбь, длинная линия носа царственно вырисовывается в профиль. В горле Вэй Усяня поднимается соответствующая эмоция, грозящая вызвать слезы. Через мгновение он тоже смотрит на озеро и прочищает горло. «Но здесь есть еще один призрак, который не ушел», — говорит он. Цзян Чэн вздрагивает и поворачивается к Вэй Усяню с широкими, почти бешеными глазами. «Ты почувствовал это?!» — спрашивает он. «Где?!» Вэй Усянь моргает, удивляясь резкости его ответа, а затем с мягкой, грустной улыбкой кладет ладонь на сердце Цзян Чэна. «Здесь», — говорит он. Цзян Чэн несколько мгновений просто смотрит на него. В тот момент, когда Вэй Усянь только начинает задумываться, не перегнул ли он палку, когда он открывает рот, чтобы извиниться, Цзян Чэн притягивает его к себе за переднюю часть одежды. Он отчаянно прижимается губами к губам Вэй Усяня и целует его, целует неистово. Долгое время они стоят в дверях и просто целуются. Однако через некоторое время Вэй Усянь отстраняется. Цзян Чэн уже давно не был так страстен с ним, возможно, впервые он был так страстен с Мо Сюаньюйем, и Вэй Усянь не может удержаться от того, чтобы оставить это при себе. Он не хочет, чтобы кто-то еще видел Цзян Чэна таким, видел их вместе такими. «Мы должны вернуться в твою комнату», — шепчет он. Цзян Чэн закрывает глаза, кажется, его одолевают какие-то эмоции, но через мгновение он просто кивает. Они падают назад на кровать в путанице одеяний и конечностей, задыхаясь, все еще прижавшись друг к другу губами. Руки, запутавшиеся в одеждах, в волосах друг друга, быстро начинают освобождать друг друга от одежды. Слои шелка и парчи тихо соскальзывают на пол, когда Цзян Чэн оседлал его, все еще прижимаясь губами к его губам, пока он нащупывает прикроватную тумбочку. Раздается хлопок откупориваемой бутылки и звук слика, после чего Цзян Чэн тянется сзади и берет Вэй Усяня в руку, прижимая его к своему входу. «Глава ордена», — задыхается Вэй Усянь, протягивая руку, чтобы схватить его за предплечье, но прежде чем он успевает сказать что-то еще, Цзян Чэн прижимается к нему. «Ах», — задыхается он от боли. Он недостаточно влажный, недостаточно свободный, поэтому Вэй Усянь переворачивает их, отстраняясь, несмотря на протесты Цзян Чэна, и смещается всем телом вниз. Протесты Цзян Чэна затихают, когда он наклоняется, прикасаясь языком к туго сжатому клубку. «А-Сюань…» Они не делали этого в своей предыдущей жизни. Он никогда не пытался, но сейчас, когда он выдыхает, прижимаясь к коже Цзян Чэна, облизывая его, руки Цзян Чэна зарываются в его волосы. Он издает слабый, всхлипывающий стон, прежде чем его бедра раздвигаются, и Вэй Усянь притягивает его колени к своим плечам. Его отверстие сжимается у его языка, пока он нащупывает брошенную бутылочку с маслом у бедра Цзян Чэна. Он продолжает лизать, целовать, пока отверстие не ослабевает и не расслабляется под его языком, пока первый палец не входит внутрь без особого сопротивления. Цзян Чэн напряжен. Он очень тугой, но говорят, что у него был только один любовник. Только один. Поэтому Вэй Усянь терпеливо растягивает его, нежно облизывая и загибая пальцы вверх и внутрь, отстраняясь, чтобы пососать его член, когда кажется, что он не может растянуться дальше. Крик Цзян Чэна, когда он, наконец, толкается внутрь, стоит каждой минуты, потраченной на то, чтобы растянуть его. Вэй Усянь подставляет ладонь под голову Цзян Чэна, прижимает ее к своему плечу и целует макушку. Он подается бедрами вперед один раз, а затем еще раз, быстрее, когда Цзян Чэн задыхается от удовольствия. Он просовывает вторую руку под бедра Цзян Чэна, наклоняя таз Цзян Чэна вверх, чтобы принять его член. Руки Цзян Чэна царапают его обнаженную спину под новым углом, его рот открывается, и он запрокидывает голову назад. «Ты в порядке», — горячо шепчет Вэй Усянь, прижимаясь к его коже. «Ты в порядке. Я люблю тебя». Лицо Цзян Чэна сморщилось, его ресницы внезапно стали влажными от слез. «А-Сюань», — вздыхает он. «А-Сюань». Вэй Усянь целует его плечо, шею, нижнюю часть уха. Он пахнет лотосами и дождем, этот вечно знакомый запах. Он пахнет домом. «Назови мое имя еще раз», — просит Вэй Усянь. «А-Сюань», — задыхается Цзян Чэн. Он снова наваливается на него, и вздохи Цзян Чэна становится еще громче. «А-Сюань», — кричит он. Вэй Усянь обхватывает его под коленями и, наконец, начинает не на шутку его трахать. Цзян Чэн так сладко кричит, его руки судорожно двигаются по спине Вэй Усяня, когда его трахают. Это так хорошо, как помнит Вэй Усянь. Это так хорошо. После этого, когда они оба кончили, Вэй Усянь прижимает Цзян Чэна к своей груди, их сердца замедляют свой стук, не переставая биться друг о друга. В этот момент он чувствует тепло, которое все сильнее разгорается внутри Цзян Чэна, чувствует тепло в его сердцевине, внутри него самого. Он чувствует себя там, и это заставляет его чувствовать себя целым, заставляет его снова почувствовать себя живым. «Однажды ты попросил меня рассказать тебе о моем бывшем любовнике», — неожиданно говорит Цзян Чэн. Услышав это, Вэй Усянь вздрогнул, потеряв временное спокойствие. «Ты не обязан», — быстро говорит он. «Нет, А-Сюань…» начинает Цзян Чэн и делает паузу. «Сюаньюй». Он смотрит на Вэй Усяня, прежде чем снова заговорить. «Сюаньюй, я хочу быть честным с тобой в дальнейшем», — шепчет он. «Я не хочу, чтобы мы больше скрывали друг от друга». Через мгновение Вэй Усянь закрывает глаза. Он надеется, что Цзян Чэн не начнет жаловаться на него, как все остальные, потому что тогда Вэй Усяню будет очень трудно сохранять спокойствие. Ему будет очень трудно продолжать улыбаться. Но все же он кивает, вдыхая воздух, когда Цзян Чэн кладет голову ему на плечо. «Ты, наверное, уже догадываешься, кем он был», — шепчет он. «Я несколько раз называл тебя по его имени». Вэй Усянь не отвечает, и через мгновение Цзян Чэн смеется. «Он был моим шисюном», — говорит он. «Старейшиной Илин». Он приподнимается на локте и смотрит на Вэй Усяня. «Я тебе противен?» «Нет», — говорит Вэй Усянь, и Цзян Чэн улыбается. «Он был не таким, как все говорят», — шепчет он. «Он был врединой, но он всегда улыбался, всегда смеялся, всегда пытался помочь другим людям, всегда пытался рассмешить окружающих. Он всегда вел себя легкомысленно, но он был как солнце, и когда он хотел, он мог уговорить даже луну спуститься с неба». Он делает вдох и сглатывает. «Я любил его». Охваченная внезапным приливом эмоций, Вэй Усянь берет его руку и подносит ее к губам. «Он много чего мне обещал», — вздыхает Цзян Чэн. «Я обиделся на него за то, что он не смог выполнить свои обещания после того, как мы потеряли все, но, оглядываясь назад, можно сказать, что он тоже потерял все, не так ли?» Вэй Усянь чувствует, как первая слеза падает на его кожу. «Он не был прежним после резни, знаешь». Вэй Усянь снова целует его руку. «А ты остался таким же после резни?» — спрашивает он, и Цзян Чэн смеется. «Нет», — говорит он и смачно хихикает. «Я уже не тот милый, смеющийся мальчик, в которого он влюбился». «Если он перестал любить тебя из-за этого, — свирепо говорит Вэй Усянь, — значит, он был дураком». Цзян Чэн снова смеется и качает головой. «Я всегда придирался к нему, когда он был жив, но после того, как он умер…» Он сглатывает и резко задыхается, и в этот момент Вэй Усянь не может отделаться от ощущения, что ему не следует это слушать. «Ты не обязан мне рассказывать», — быстро говорит он. «Но я хочу», — протестует Цзян Чэн. «Я хочу». «Глава ордена», — пробормотал Вэй Усянь, но Цзян Чэн прижал палец к губам. «Ты, наверное, знаешь эту историю, не так ли?» — спрашивает он. «Старейшина Илин освободил остатки Вэней из-под стражи, отступил в Луаньцзан и основал там крепость, где начал готовить свою злую повстанческую армию. Я отправился противостоять ему. Мы сражались, тяжело ранили друг друга и с тех пор пор разорвали все связи друг с другом». Он внезапно опускается вниз и целует Вэй Усяня в губы. «Это был последний раз, когда мы спали вместе», — шепчет он. «Мы спорили там, в Луаньцзан, а когда закончили, трахались на полу в его мастерской. Это был последний раз, когда мы были вместе. В последний раз». Воспоминания нахлынули на Вэй Усяня, пока он говорил. Они были грубы друг с другом. Они были так грубы, хватались друг за друга, рычали и кусались. Но это был один из немногих случаев, когда Цзян Чэн позволил ему трахнуть себя. Это был самый последний раз. «После его смерти, — продолжает Цзян Чэн, — я бесконечно вспоминал тот последний раз, цеплялся за каждое мгновение, снова и снова прокручивая в голове эти моменты». «Глава ордена», — шепчет Вэй Усянь. «Я все помню», — вздыхает Цзян Чэн с влажной усмешкой. «Например, что когда мы трахались, у меня под бедром лежал наполовину законченный компас, что это оставило очень сильный синяк, и как я расцарапал ему лицо, потому что был зол. Я был так зол в то время. Я был в ярости. Я все думал: это то, как ты обращаешься с тем, кого любишь? Как к мусору, который ты просто трахаешь на земле?». И вдруг Вэй Усянь тоже вспомнил это, вспомнил, как Цзян Чэну было больно. У них не было настоящей смазки, поэтому Вэй Усянь использовал собственную слюну, смазывая себя так тщательно, как только мог, но все равно недостаточно. Он не мог толкнуться, мог только покачиваться, и все равно Цзян Чэну было больно. «Он не должен был так с тобой обращаться», — говорит он, но Цзян Чэн только смачно смеется. Через мгновение он приподнимается на локте и смотрит на Вэй Усяня. В темноте его глаза блестят от непролитых слез, как тусклые звезды на ночном небе. Он улыбается и проводит большим пальцем по щеке Вэй Усяня, когда слезы начинают падать. «Но все это время он держал руку под моей шеей», — шепчет он. «Он держал руку под моей шеей, поддерживая мою голову, чтобы она не была на земле». Он вдруг вспомнил это, тяжесть головы Цзян Чэна, давящую на его руку, и темноту той пещеры, когда он наклонился, чтобы поцеловать Цзян Чэна. Но почему они не перешли на кровать? Почему они не… Он закрывает глаза, пытаясь вспомнить. «В то время я был слишком зол, чтобы заметить, — говорит Цзян Чэн, — но у меня было тринадцать лет, чтобы вспомнить о той руке под моей шеей. У меня было тринадцать лет, чтобы вспомнить, как, когда я впервые вошел и увидел беспорядок, я дразнил его за это». Вдруг он услышал в своей голове сардонический голос Цзян Чэна. Ты спишь здесь? спросил он. В этом бардаке? Он вспомнил свой собственный шутливый ответ. Дом, милый дом. «Но в той пещере не было кровати», — продолжает Цзян Чэн. Вэй Усянь тоже вдруг вспоминает об этом, вспоминает, как спал, свернувшись калачиком на полу, в окружении металлолома. Вот почему они не перебрались на кровать. Именно поэтому последний раз они спали на полу, на недоделанном компасе, на кусках металла и бумаги. Кровати не было. «Он всегда был…» начал Цзян Чэн и закрыл глаза, — таким бестолковым, дразнящим придурком, но он отдавал мне лучшее, что у него было, даже когда у него вообще ничего не было. Когда он был жив, я всегда находил в нем недостатки, но после его смерти у меня было тринадцать лет - тринадцать лет, чтобы думать о той руке под моей шеей, удерживающей мою голову от пола, хотя когда он сам там спал - у него даже не было кровати». Его голос обрывается, он задыхается, прячет лицо в ладони и начинает плакать. «У него даже не было кровати», — задыхается он, лицо его искажается. «У него не было даже кровати». «Глава ордена», — шепчет Вэй Усянь, потрясенный, протягивая руки, чтобы обнять его. Однако через мгновение Цзян Чэн поднимается на ноги, приподнимается на локте, чтобы посмотреть на Вэй Усяня. «Я никогда не любил никого другого, — признается он, — у меня никогда не было возможности полюбить кого-то другого. Он всегда был самым ярким светом в комнате. С того момента, как он появился в моей жизни, я никогда не отводил глаз. С тех пор как нам исполнилось девять лет, я уже был его». Его лицо сморщилось. «Глава ордена», — шепчет Вэй Усянь. «Глава ордена». Цзян Чэн обхватил лицо Вэй Усяня, улыбаясь сквозь слезы. «Но теперь его больше нет рядом, — продолжает он, — и я понял, что не знаю, как любить, если это не он. Я не знаю, как любить, если это не Вэй Ин, и я просто хочу, чтобы у нас было еще один раз, чтобы все исправить. Я хочу, чтобы у нас было еще один шанс, чтобы все исправить». Он склоняет голову, а затем раздаются тихие, захлебывающиеся рыдания. Вэй Усянь прижимает своего шиди к своей груди, онемевший и холодный, держит его, пока он плачет, как ребенок. Только через мгновение он понимает, что тоже плачет. «Когда ты сказал, что остался один призрак, — задыхается Цзян Чэн, прижимаясь к его груди, — на мгновение я подумал, что это он». Он смеется. «Но его здесь больше нет», — шепчет он. «Его больше нет. Он ушел, и он не вернется. У меня нет шанса снова все исправить, и да, я не знаю, как любить, если это не он, но…» Он внезапно отстраняется, его взгляд становится странно отчаянным. «Я хочу научиться, — задыхается он, — и я хочу научиться этому с тобой. Я хочу быть честным с тобой. Я хочу сделать все правильно с тобой, как я не смог с ним. Я убил его. Я убил его. Я позволил ему умереть, думая, что не люблю его, и после этого нашлись люди, которые говорили, что у меня нет любви в сердце, что я убью даже шисюна, который вырос со мной, что я не знаю, как любить кого-то, кроме себя». Вэй Усянь прижимает Цзян Чэна к себе и тихонько шепчет ему, когда тот снова начинает всхлипывать. «Но я любил его», — плачет Цзян Чэн, схватив его за одежду. «Я бы умер за него. Однажды я уже умер за него. Правда.» «Что ты имеешь в виду?» шепчет Вэй Усянь. «Что ты имеешь в виду?» «Они чуть не поймали его», — задыхается Цзян Чэн сквозь слезы. «Они почти схватили его, но вместо этого вышел я, и они кое-что у меня забрали. Они сожгли меня, причинили мне боль, разрушили моё ядро, а потом забрали у меня то, что им не принадлежало». «Что они взяли?» с отчаянием спросил Вэй Усянь. «Глава ордена…» Но Цзян Чэн только всхлипывает. «Я должен был отдать это ему, когда он попросил», — всхлипывает он. «Я должен был отдать ее ему, но они забрали ее у меня. Я должен был просто отдать ее ему». Вэй Усянь лежит, оцепеневший и холодный, а Цзян Чэн прижимается к нему. Однако через некоторое время он пытается выйти из ступора, чтобы утешить Цзян Чэна. «Все хорошо», — шепчет он. «С тобой все хорошо. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя». Он продолжает шептать это в кожу Цзян Чэна, продолжает шептать о своей любви, пока Цзян Чэн, наконец, не засыпает. Перед тем, как заснуть, он поднимает голову и улыбается Вэй Усяню. «Я тоже люблю тебя, Мо Сюаньюй», — шепчет он. «Я тоже тебя люблю». Он снова видит сон. На этот раз ему снится огонь. Ему снятся последующие моменты. Ему снится Цзян Чэн, обнимающий шею Вэй Усяня, плачущий, кричащий. Он помнит, как оставил Цзян Чэна после этого, помнит, как пошел купить еды для них обоих, а вернувшись, обнаружил, что его нет. Он помнит, как побежал за Цзян Чэном, помнит, как рухнул от голода в грязь, и ему пришлось вернуться за булочками, запихивая их в рот, пока он плакал, пока бежал по знакомой тропинке обратно к Пристани Лотоса. Он предполагал, что Цзян Чэн вернулся за телами. Наконец, он вспомнил тот момент, когда Вэнь Нин вышел из Пристани Лотоса с Цзян Чэном на спине. Он был весь в крови, его одежда была в беспорядке, а когда он наконец открыл глаза в комнате Вэнь Цин, его взгляд был пустым и безжизненным. Он просыпается, задыхаясь, от кошмара. Только через мгновение он понимает, что Цзян Чэна с ним нет. Он ушел, простыни давно остыли, свечи задуты, двери закрыты. Вэй Усянь встает, подхватывает с пола брошенную мантию, натягивает её на плечи и, спотыкаясь, выходит во двор, зовя Цзян Чэна по имени. Он вдруг вспоминает, как Цзян Чэн напился, в самом начале, как он пытался в пьяном виде зайти в озеро, и в этот момент у него словно останавливается сердце. В панике он начинает бежать к озеру, не обращая внимания на странные взгляды, которые на него бросают ученики из ночного патруля, пока он бежит к озеру. Но когда он добегает до озера, то видит, что Цзян Чэн стоит один в павильоне, живой и уж точно не собирающейся топиться. Через мгновение Вэй Усянь, насильно успокаивая себя, бесшумно приближаясь к Цзян Чэну. Однако по мере его приближения Цзян Чэн начинает говорить вслух сам с собой, и слова, которые он произносит, останавливают Вэй Усяня. «Прошло тринадцать лет с тех пор, как ты ушел», — говорит он. Сердце Вэй Усяня замирает, когда он понимает, что Цзян Чэн говорит с ним. Через мгновение Цзян Чэн издал влажный, всхлипывающий смех. «Я любил тебя, Вэй Ин», — шепчет он. «Я любил тебя». По его лицу медленно стекает слеза. «Но я думаю, что, возможно, я наконец-то готов двигаться дальше», — говорит он. «Я думаю, что наконец-то смогу снова полюбить». Он делает паузу. Затем, спустя мгновение, он всхлипывает, уткнувшись лицом в ладони. «Прости меня, — всхлипывает он, — за то, что я был неверен».(https://twitter.com/charlie_biscuit/status/1456727111440519168) Вэй Усянь разворачивается и незаметно уходит. Однако к тому времени, когда он доходит до жилого крыла, он задыхается, почему-то не может нормально дышать, почему-то не может сделать вдох. Спотыкаясь, он проходит мимо комнаты Цзян Чэна, не желая, чтобы его нашли в таком виде, и, пошатываясь, заходит в соседнюю комнату. Это та самая комната, в которой он был заключен, когда только прибыл в Пристань Лотоса. В комнате темно и немного грязно, но теперь он узнал ее. Он узнал ее. Это копия комнаты, в которой он спал в своей первой жизни. Его нога зацепилась за что-то в темноте, и он упал на пол. На мгновение он задыхается, стоя на четвереньках. Воспоминания продолжают возвращаться к нему, пока он лежит. Он вспоминает, как предположил, что Цзян Чэн вернулся за телами своих родителей, после того как Цзян Чэн проснулся, и как Цзян Чэн, казалось, был немного удивлен этим предположением, но не стал его поправлять. Он помнит ночь, когда они снова нашли друг друга после трёх месяцев разлуки, как Цзян Чэн прижался к нему, как он плакал. Я должен был позволить тебе, — вспоминает он рыдающего Цзян Чэна. Он помнит следующее утро. Он помнит, как Цзян Чэн сидел на краю кровати, положив голову на руки, помнит, как он безучастно смотрел в пространство. Он помнит все те моменты, когда он отталкивал Вэй Усяня. Они взяли у меня что-то, что им не принадлежало. Я должен был отдать это ему. Я должен был просто отдать это ему. Он поднимает голову и понимает, что упал перед длинным зеркалом. Он видит свое собственное лицо, незнакомое лицо — незнакомое лицо Мо Сюаньюя, не его собственное, больше нет. Он медленно подползает к зеркалу и кладет на него обе руки. Его ладонь оставляет кровавый след на полированной бронзе, которую он поцарапал при падении. Я не знаю, как любить, если это не он, но я хочу научиться. Я тоже люблю тебя, Мо Сюаньюй. Я тоже тебя люблю. Он проводит большим пальцем по лицу Мо Сюаньюя, бледному и испуганному в зеркале, глаза темные и незнакомые. Затем он закрывает глаза и тут же принимает решение. Через мгновение он делает глубокий, судорожный вдох и решительно смотрит на себя в зеркало. «Меня зовут Мо Сюаньюй», — шепчет он. «Меня зовут Мо Сюаньюй. Меня зовут Мо Сюаньюй».