Переводчик с четкого

Вы когда-нибудь бывали в Питере? Хотя что я спрашиваю, вы ж не лохи, как я, конечно, бывали. Может, вам повезло и вы там даже живете. В любом случае, вы знаете, что Питер — это… ну, как бы описать… Питер — это город Пиздатой Хуйни. Ну в смысле, вот я живу в городе просто хуйни: куда ни пойдешь — хуйня. Низкая серая хуйня, высокая стеклянная хуйня, новая хуйня, старая хуйня, хуйня, которую уже пятьдесят лет пытаются снести, но там все еще кто-то живет, так что эта хуйня стоит посреди города, и чтобы ее не было, кому-то приходится ночью ее тупо поджечь, и никто не идет к ментам, все только облегченно вздыхают: «Наконец-то нет этой старой хуйни. Давайте теперь строить на ее месте новую». Вот. А Питер — это другое дело, это город Хуйни Пиздатой. Выходите вы из метро, поднимаете голову от грязных ботинок и — бляяяя… Вам прямо в глаза херачит что-нибудь белое или голубое, с колоннами, пришлепкой сверху и шпилем, блядские мраморно-голые мужики или львы с открытым ебалом. Тут мост с фонарями, тут — с башнями, тут — синий, тут — красный, тут вообще с конями. И люди! Они, знаете, не мечутся из пункта А в пункт Б, стараясь по пути поменьше дышать, потому что целлюлозно-бумажный опять ебашит газами на благо жителей славного уральского города, не, они прямо гуляют. Прогуливаются, ептыть. Ну мы, короче, с Юльком тоже решаем гульнуть, мы же, типа, туристы. И даже нарядные. Он в стираном адидасе, а я откопал свой зачетный прикид — в смысле, прикид, в котором хожу на зачеты, с настоящей белой рубашкой. Я в ней серьезный такой, прям пидорок-пионер, разве что красного галстука не хватает. Ой, сорян, если я сейчас кому-то в святые скрепы нахаркал, но уж как есть, извиняйте. Первым делом мы заваливаемся в отель — ну, отель он, конечно, с натяжкой: тупо в старом доме переделали квартиры. Мутный дядька, поеденный молью, дает нам ключи, и мы запираем сумку с баблом в сейфе — мы ж не дебилы с ней по городу шляться. И вот, налегке, мы мчимся гулять. Денег нет, так что жрем все глазами. Юлёк требует, чтобы я его фоткал на фоне каждого льва, в обнимку или встает и корчит рядом с ними дикие рожи, на одного он даже забрался, за что нас чуть не отмудохала бабуля с кружевной авоськой. Мы шатаемся весь день, а вечером стоим на набережной — жрать охота, ноги отваливаются, щеки от ветра горят — а в груди прямо тыгыдык-тыгыдык: смотрим, как перемигиваются фонарики на расходящемся мосту. — А прикинь тут жить… — задумчиво говорит вдруг Юлёк. У меня сжимается желудок. Я боюсь, что он сейчас опять спросит про питерский проект, и мне придется признаться, что я вчера отослал им игру и утром они написали, что через две недели я могу приступать к работе — если хочу. А я хочу, я так хочу эту работу, Юлька, после коллаба с Майком и пацанами я понял, это прямо мечта всей гребаной жизни. Но чего я точно не хочу, так это сейчас признаваться и все портить. Не хочу стремно молчать или деревянно, по-пацански прощаться, не хочу внутренне скулить и представлять, как я тут один, а он там один, и мы друг без друга. Так что я со страхом жду вопрос про Питер. Но нет, Юлёк ни о чем не спрашивает. Еще немного стоит и гулко выдыхает: — Я б ща покурил. Да, пожалуй. И тут я кое-что вспоминаю. — Курева нет, а халявное бухло найду, надо? Юлёк оживляется: — Надо. Я достаю визитку от Трески, сверяю маршрут по гуглмапсам. — Пошли, клубешник в двух шагах от нашего отеля. Мы перебегаем на красный. Сказать Юльку, куда мы идем? Нет уж, пусть по факту плюется. А то где справедливость — я в жизни не был в гей-клубе. Пару раз тусил на разъебанной хате, где все бухали и трахались, но это ж не то. Правда, что «то» — я понятия не имею. Там надо быть как Треска, в фиолетовой шубе? Фейсконтроль без чулок не пропустит? Ха, если что, у меня в кармане джинсов до сих пор валяется «Сахарная слива», припрет — намажусь. Ночной гейский клуб — это очередная Пиздатая Хуйня, только с неоновыми буквами и красной подсветкой на мраморных ступенях. Красиво, а от глухих басов нервно подпрыгивает сердце. Юлёк хмуро осматривает вход. — Пидораснятская, что ли? Я начинаю уверенный подъем по лестнице. — Какая разница, если бухло бесплатно? — Захочет — пусть подгребает следом. Начинается дождь, я не хочу тупить и мокнуть. Сначала сзади тишина, а потом — бух-бух-бух, кроссы по ступеням. Ну и все, че. Фейс-контроль на входе внушительный: два татуированных качка, похожих, как гвозди, только у одного волосы на голове, а другой их сбрил и приклеил на подбородок. — Паспорта, — говорит подбородочный. У него кожаная жилетка на голое тело и два толстых кольца в ухе. Он вроде как подобрее. — Что, в первый раз, пацаны? Бля, у нас че, на лбу написано? — Ну типа. Волосатому мы не нравимся. Он окидывает нас опытным взглядом, будто сканирует, как рамка-антикражка в магазине. Только у него там явно антигетеражка встроена, я так и чувствую, как он нам сейчас скажет: «Шуруйте домой, дрочите на тетю Клаву». — Гопота какая-то, — начинает он вполголоса, но подбородочный успокаивает: — Да ладно тебе, Паш, нормальные парни. — Он улыбается и вкладывает в наши паспорта презик и смазку: — Хорошо провести время. Пиздец. Прямо сказка какая-то. Смешарики для взрослых. Все еще охуевая, мы с Юльком шуруем по коридору — и тут нам навстречу идет майор, серьезный такой, в кителе и фуражке. Нас аж по стенке размазывает, а потом смотрим — снизу у майора стринги и каблуки, и цокает он в этом уверенно, как на параде. На гей-параде, то бишь. И тут нас отпускае-е-ет. В главном зале все гудит таким четким битом, что басы отдаются между булок. Жопа вмиг веселеет. Здесь жарко, людно, пахнет сладким ароматизатором, потом и дым-машиной. Вспышки света гуляют по стенам. Я верчу головой и медленно выпадаю в осадок. Тут столько… всяких. Просто всяких. Чтоб вы понимали, я вижу качков в кожанах и задротов в розовых шортах, а еще задротов в кожанах и качков в розовых шортах, а еще манерных мальчиков в офисных пиджаках, серьезных мужиков в обтягивающих платьях, обычных пацанов в обычной одежде и обычных пацанов в стрингах и перьях. Ощущение, что тут, нахуй, можно все. Все. Одеться зайчиком, снежинкой, стулом, покраситься радугой, задраиться в латекс, раздеться догола, прийти, замотанным в сетку или в бальном платье. Всем. Похуй. Особенно всем похуй на нас — на двух четких пацанчиков, одного в белой рубашке и второго в спортивном костюме. Всем до фени. И это пиздец как круто. Мы пропихиваемся к барной стойке, я тяну визитку. — Здрасьте, нам тут это, обещали. — Привет, — ухмыляется бармен с зеленой челкой. — Вы в первый раз? Да е-мое, это так заметно? — Ну типа. — Приятного вечера, — он долго трясет каким-то стаканом, что-то мутит-сыпет-льет, а потом ставит перед нами два ведра радужного бухла. Бля, не поверите, там даже вишенка есть. Короче, полный стакан гейства. Юлёк смотрит на него с подозрением, нюхает. Ну ты еще вишенку полижи, Натурал Гетерастович. Не знаю, сколько в пойле градусов, но на стресс, недосып и пустой желудок ложится вообще нормально, меня ведет, как от бутылки. Я выдуваю все ведро разом, а Юлёк сидит и тянет свое нервно, по капле. Он вообще весь какой-то взведенный, как курок, готов выстрелить любому в ебало. — Ну ты чего, — толкаю его коленом, — смотри, тут полно девчонок, — девчонки и вправду есть, и не похоже, что лесбиянки. Так, сочувствующие. — У тебя все шансы. Юлёк не смотрит, хмуро жует свою вишню. Черешок торчит между губ, и это охуенно. От этого вида слишком тесно в штанах, так что я принимаюсь рассматривать зал. Сколько же вокруг мяса… Ну вот в раздевалке, бывает, тоже дохера голяков, но это другое. В раздевалке никто не выставляет себя специально, не прогибается на танцполе, не гнется вокруг шеста, не сосется в темном углу и не трогает друг друга за жопу. В раздевалке каждый ведет себя так, типа он хуй, кроме как на поссать, вообще не использует, а то, что у тебя стоит, это ты больной грязный ублюдок. Здесь же наоборот, все хотят, чтобы у тебя на них стояло. Ну и у меня исправно стоит, на крылатых ангелов-официантов в белых трусах, на бармена этого с зеленой челкой, на танцоров в неоновых стрингах, на пиздатый бит, на мерцающий свет и на радугу в желудке. И самое охуительное — дрочить на все это можно. Нельзя только на Юлька, но когда вокруг столько всего остального, запросто можно сделать вид, что он табуретка. Ощущения от всего этого просто пиздец. Вот честно, это, знаете, как если бы вы любили… ну не знаю, колбасу. Прямо всей душой. Докторскую, краковскую, какую-нибудь там сырокопченую сардельку. А любить ее было бы стремно. И не просто стремно, за это могли бы отпиздить, кореша бы отвернулись, а если сожрешь колбасу на улице, еще и посадят. При этом откуда в вас эта любовь — хуй знает, но по ночам вы лежите и только и думаете о вкусной толстой колбаске. Ночью жрете ее в темноте, когда никто не видит, и уже не разбираетесь — хорошая она или состав наполовину из туалетной бумаги, а днем притворяетесь, что вообще-то вы жесткий любитель, ну там, скажем, вареников, или на худой конец, арбузов. И не то чтобы с варениками что-то было плохо, а уж арбузы иногда вообще загляденье, но вот лично вы пускаете слюни на другое. И вдруг в один прекрасный день вы попадаете в место, где все, как и вы, любят заложить сосиску за щеку. Ценят колбасу, жрут прямо перед вашим носом, предлагают поделиться. И вы понимаете, что если вы сейчас встанете посреди зала и во весь голос заорете: «Хочу сервелата-а-а!», вокруг не только поддержат, а кто-то даже сунет вам в руку увесистую розовую палку. И это такая охуительная свобода, что я не могу перестать улыбаться, у меня счастливые муравьи в желудке. Юлёк вдруг сползает со стула, сдирает верхнюю куртку. — Ты куда? — Пойду отолью. — Тебя проводить? Он смотрит, как на дебила. Да бля, Юлёк, нельзя же быть таким серьезным. — Ну вдруг к тебе там подкатят, ты ж у нас практически звезда порнхаба. Я буду твоим телохранителем, буду хранить твое… — тычу в мышцы в прорезях майки, — тело. Юлёк вообще не ценит юмора. Молча разворачивается и шурует в сторону светящегося знака. А меня почти сразу трогают за плечо. Кому там что надо? Пацан весь глянцевый, как магазинное яблоко зимой. И вылизанный: ровный загарчик, черные кудряхи, блестящие губы, джинсы в обтяжку и сетчатый топ. А еще брови какие-то фигурные и ресницы такие, прямо щетки от швабры. Ну просто конфета, у него, поди, и жопа не волосатая. Бля, я таким никогда не вставлял. Член однозначно голосует. Я уже жду привычного: «Ты в первый раз?», но вместо этого пацанчик заявляет: — У тебя охуенные глаза, — и сжимает мое плечо, неожиданно крепко. Я даже смотрю по сторонам — это он мне? Мысли буксуют: что на такое отвечают? В любом другом месте я дал бы в рожу, но тут-то он не стебется. Я присматриваюсь: не, точно не стебется. Весь мой опыт в гей-подкатах ограничивается «Дашь?» и «Возьмешь?», а с такой конфетой как-то стремно. — Ну, ты это, — мозг слегка закипает, — тоже норм. Пацан смеется и протягивает руку: — Арсен. И короче… ну чтобы вы понимали, насколько у меня тут поехала крыша, я пожимаю ему руку и знаете, что говорю? — Олимжон, — говорю. Олимжон, блядь, а не Жека. Откуда это — без понятия, но у меня сейчас нахуй выпрыгнет сердце. А конфетный Арсенчик только улыбается. Типа, если бы меня звали по-другому, он и не подошел бы. — Ты тут в первый раз? — Да блядь, как вы это понимаете? Он оглядывает меня с головы до ног с каким-то сочувствием, но нормально так, не обидно. — Да ты не стремайся, я тут тоже всего год. — Он садится на Юлькино место. — Ты так-то откуда? Я называю город. — А, соседи. Я из Еката. Мы снова пожимаем руки. Он все держит мою ладонь. — Ну так что, угостишь, Олимжон? Бляха, тут пацанов угощать можно… Охуеть, то есть, если бы не Юлёк в отягчающих обстоятельствах, я бы мог позвать его за столик и выпить? Побазарить, пососаться при всех, вон как те сбоку, помацать за булки, а потом пригласить культурно поебаться где-нибудь в туалете? Или даже на съемной хате? От этих мыслей в трусах у меня пиздец напряженно. — Я это, пустой сегодня, — в подтверждение хлопаю по карманам. Арсен расстроенно вздыхает: — Вот честно, если б мне за квартиру утром не платить, я б тебе бесплатно дал, ты прямо в моем вкусе… — Съебался, — гаркают вдруг из-за плеча. Это Юлёк, еще мрачнее, чем в начале, и обращается он к обалдевшему Арсену. — Съебался, говорю, если пизды не хочешь. Какая муха его в туалете за жопу укусила? С чего он такой нервный? — Остудись, че пристал, — говорю ему, — хуй ли на человека бычить? Он смотрит на меня странно. Ну давай, заори еще: «Мы не пидоры» на весь клубешник. Нет, не орет. Поджимает губы и хватает меня за локоть. — Пошли. Уже на выход, что ли? Да ну нахуй, мне рано, у меня вечер только начинается. Если хочет, пусть пиздует, нашим проще. Дергаюсь из его хватки, но он нормально так держит, а потом оказывается, это он ведет меня к танцполу. Эээ… он реально хочет дрыгать ногами? Он забыл, что я не умею? Весь мой танцевальный опыт — это трясти жопой на остановке в минус тридцать, когда гребаная маршрутка примерзла где-то в районе рынка. Так что я просто стою. Стремаюсь. Озираюсь. Бля, я тут самый одетый. Вокруг нас полное непотребство. Справа трое полуголых мужиков танцуют вокруг четвертого, а тот вообще в одних золотых плавках, слева на шесте машет ногой загорелый пацан в джоках, спереди лижется парочка в неоновых шортах, даже диджей на сцене, и тот в прозрачном. Как раз когда я думаю, что сильнее стоять уже не может, Юлёк стаскивает через голову майку и сует ее за резинку треников. Он тоже не умеет танцевать, дергается невпопад, но просто смотреть, как играют мышцы, как блестит кожа… Блядь, у меня чуть кровь носом не идет. Аааа, да пошло оно все… Басы вбивают в позвоночник гвозди, свет бьет по глазам, я дергаю пуговицы на рубашке, и меня тут же подбрасывает в воздух. Я просто прыгаю. От души, может, даже в такт, и покрываюсь счастливым потом. Тело будто из ваты, никогда так не было. Я же как жук-навозник, везде толкаю перед собой кусок говна: стыд, страх, мнение каждого гондона, вечного «гомика» и «пидараса». И вдруг сейчас, под этот бит и это мельтешение света, я все бросаю. И меня снова и снова подкидывает в воздух. Я бы даже мог сейчас Юльку признаться. Вот просто выложить перед ним душу и печень — и похуй, что дальше. Думаете, стоит? Музыка вдруг становится тише. Нет, не тише, просто… тягучее, что ли. Секс вокруг нас поднимает градус, тут теперь просто пекло, все сосутся, трутся ширинками и жарко дышат. У меня что-то такое ворочается в груди… не знаю. Я встаю вплотную к Юльку, беру его за затылок. Я хочу, чтобы ему было так же легко, я же вижу, как его давит к полу. Что там у него, какой кусок говна он сейчас тащит? Юлька, ты, главное, не бойся, я тут и я тебя прикрою. Я теперь твой домик, ясно? — Юлёк, ты как? Ты нормально? Он тяжело выдыхает. — Иди нахуй. Я сталкиваю нас лбами. — Ты не ссы, ты скажи… Ты… чего ты хочешь? Он вцепляется мне в плечи. — Говорю тебе, иди нахуй. Дурак ты, Юлёк. Чего ты мнешься? Почему зажимаешь от самого себя эту свободу? Обидно за тебя, пиздец. Ты не видишь, что тут можно, и не только таким, как я, — тут вообще всем похуй, с какой стороны ты ебешься. Никто не запишет тебя пидарасом, даже если тебе нравится надевать чулки. Или дрочить розовым вибратором. Или… или даже красить губы… На этой мысли у меня в мозгу стреляет — «Сахарная слива»! Вот она, Юлькина свобода! Шлепаю себя по карману, дергаю серебряный цилиндрик и тычу ему в рожу. — А хочешь… хочешь — намажься. Юлёк не сразу фокусирует взгляд. — Чего? — Ну, хочешь намазаться? Тут ведь можно. Он несколько раз выдыхает через рот. Глаза у него такие, будто ему пиздец страшно, будто он сейчас сбежит. Но нет, вместо этого он вдруг свирепеет. — Ты чо, охуел? — орет громко, все слышат. Он смотрит так зло, как никогда раньше, будто я ему чужой и на него наехал. И я понимаю: он меня сейчас ударит. Мне больно еще до того, как его кулак вмазывается мне в челюсть. В глазах фейерверк, у меня вырубает левое ухо. Я в таком ступоре, что даже не даю сдачи. Кто-то машет руками, кто-то бежит, нас хватает охрана. Юлёк успевает кому-то вдарить, а я даже не сопротивляюсь. Прихожу в себя только скатываясь с мокрых ступеней. Еле держусь, чтобы не плюхнуться в лужу. Дождь ебашит по макушке изо всей силы. Перед хлопком входной двери слышу волосатого: — Я же говорил, гопота. О, ухо проснулось. Так, где Юлёк? Вон, шлепает в сторону отеля, по пути натягивая майку. Не хочу туда с ним, но не стоять же здесь, под этими небесными соплями. Плетусь следом, тем более до отеля реально два шага. На ресепшен мы заходим вместе. Мокрые, полураздетые и все в блестках. За стойкой гундосый мужик, тот самый, что регистрировал нас днем. Смотрит так липко, типа он все про нас понимает. — Хорошо проводите ночь, молодые люди? А чего так рано на боковую? Не хотите продолжить? — Чего? — я туплю, плюс говорить больно. — Я могу позвонить по номерку — тут быстро — и к вам в гости придет праздник. Я открываю рот, чтобы послать и его, и его шалаву, как вдруг Юлёк хряпает кулаком о стойку. — Хотим, звони, — и отправляется по коридору. — Ты охуел? — я пытаюсь его нагнать. — Я не буду трахаться с какой-то блядью. — Значит, погуляешь. Ах ты, сука. Меня так трясет, я хочу разбить ему рожу. Его счастье, что он сразу запирается в ванной. Как следует продышавшись, я чуток трезвею. Проверяю, что сейф с сумкой бабла еще заперт, а потом зло плюхаюсь на свою кровать. Лежу, размышляю, за что же мне достался в друзья такой уебок. Вот нахуя ему это надо? Доказать, что мужик? Кроме как членом, больше это никак не сделать? В дверь стучат. Да уж, действительно быстро. Дверь открывается, и я отворачиваюсь к стенке, но тут слышу: «Привет, пацаны», и начинаю нервно ржать. Потому что узнаю голос. Поворачиваюсь — точно, в коридоре Арсенчик. Ну так-то да, что этот придурок на ресепшене мог подумать, если два пацана снимают вместе комнату, а ночью заваливаются из клубешника, полуголые и все в блестках? — О, — удивляется Арсенчик и шлепает к моей кровати. — У тебя все-таки завелись деньги? Я качаю головой, но тут Юлёк выходит из ванной: — Это кто, блядь? — Не блядь, а услуги эскорта, — Арсен невозмутим. — И если не будешь ломаться, я покажу тебе небо в звездах. — Пиздуй отсюда. Арсен на голову ниже, но бояться он явно не собирается. — В смысле — пиздуй? Сначала деньги. — Какие, нахуй, деньги? Я не пидор, я не собираюсь тебя трахать. — А мое время? Я всю движуху в клубе из-за вас пропустил, мне как завтра за квартиру платить, твоими матюками? Ты когда пиццу заказываешь, тоже не платишь? — Если я заказываю пиццу, а мне приносят шмат говна… — А можно повежливее? Я вижу, сейчас будет махач. И если искать вазу на черном рынке я еще согласен, то прятать трупы… — Так, я разрулю, ты иди умойся, — говорю я Юльку и толкаю в грудь, чтобы задать направление. Он дергается, как будто дать сдачи, но потом просто уходит. Я достаю из-под кровати свою сумку с вещами, копаюсь в кармане. Арсен подходит ближе. — Ну у тебя и неандерталец. — Да он нормальный, он мой лучший друг, он просто… — Латентный, я понял. — Да не, он… он… — не знаю, как закончить. — Слушай, у меня, короче, есть три тыщи, — отложил на такси и багажное место, ну да ладно. — Поможет? Арсен мнется. — Блин, неудобно. Давай хоть отсосу тебе. От него обалденно пахнет какой-то сладкой хренью. — Да не, я… эээ… я нормально. Он перехватывает мой взгляд в сторону ванной, усмехается, подступает еще ближе. — Да я быстро, ну? Пока он там остужает мозги. Его руки уже дергают мой ремень. Я как представлю, что Юлёк сейчас зайдет и увидит, что я вроде как не против… — Слушай, я правда нормально… — Ты всегда такой стесняшка? Твой лучший друг сегодня явно не даст, так я хоть немного… Его вдруг отцепляют от меня. — Вот, держи и вали нахуй, — свирепый Юлёк тычет в него пачку денег. — А? — Вали, говорю, нахуй. Еще раз его тронешь — получишь пизды, понял? Арсен смотрит на него, на меня, и решительно подхватывает пачку. — Сами разбирайтесь, — он шагает на выход. Запинается там за что-то: — Развалили тут… Глухой пинок, шебуршание. Хлопает дверь. Мы с Юлькой остаемся одни. Он стоит и мнется. Смотрит на меня, закусывая изнутри щеку, и прямо стрессует — переступает с ноги на ногу, дергает кадыком, будто сглатывает слова обратно. — Ты… ты, что ли… — жамк-жамк кулаками, — ты, что ли, в самом деле… из этих? — никогда не слышал, чтобы у него так дрожал голос. И я вдруг понимаю, что я пиздец устал. Вот просто устал, знаете. От тайн этих блядских, от стыда, от тупой двойной жизни. Устал все вечно переводить ему, складывать в рот — «глотай, Юленька, я прожевал за тебя, на здоровье». Достало. — Из каких этих, Юлька? — ну, чего дрейфишь? Скажи, назови меня, как я заслужил, ну? Он вдруг рычит — вот реально рычит — пинает кровать и шурует в ванную. Шумит там водой, бубнит что-то сдавленным матом. Ну и ладно, ну и хорошо. Теперь будет только рад, когда я уеду. Довезем вазу, а там бывай, Юлёк, спасибо за счастливое детство. Я не знаю, сколько я сижу и все вокруг ненавижу, только вдруг понимаю, что меня зовут. — Жека-а-а… Вода уже не шумит, только Юлёк из ванной тихо стонет. — Жека-а-а, — его там унитазные монстры засосали? Я тру лицо, чтоб хоть немного очухаться. — Ну что? Он выходит. Башка мокрая, по лицу бежит вода, вся майка сырая. Смотрит на меня, как будто я мамаша, а он пришел сказать, что обоссался. — Жека… я, короче, этому гондону когда деньги брал, я сумку из сейфа достал и вот сюда бросил, — он тычет у входа. — А теперь… ее нету… — В смысле… нету… Мне так пережимает горло, что в глазах красные точки. Зато в ушах четко и ясно стучит злобное: «Развалили тут…», шебуршание — и хлопок двери. Меня аж подбрасывает на ноги. Да твою мать, что блядь за нахуй? — Ты… — вдыхаю с хрипом, — ты — что? Ты просто оставил сумку с деньгами у входа? Открытую?! Он хватается за голову и мямлит: — Да я… я… Жека, я… — Ты пидарас! — ору я, и голос срывается от злости. — Ты долбоеб! Я ради этих денег неделю шлюхой был, я перед какими-то гондонами душу выворачивал, я, блядь, чуть жопу тебе не подставил! А ты просто взял и все просрал! Ты тут пидарас, ты, а не я, ты понял? Он смотрит на меня своими огромными глазами, и у него дрожат губы. — Жек, прости меня, я… — Иди нахуй. Он вдруг замирает и из виноватого становится мрачным. Сдвигает брови, будто что-то придумал и сам от этого не в восторге. Говорит: — Телефон свой дай. — Да пошел ты… Но он не ждет, берет меня за жопу, выуживает мобилу из заднего кармана и роется там. Он же знает мою блокировку, он же лучший друг, блядь. — Ты охуел? Ты че делаешь, отдал быстро, сука… Я вырываю, но он уже все сделал. На экране открыта платформа, чат с Профессором. Chip: fak? Professor5: yes please Пиликает запрос на приват. От шока я пропускаю, как Юлёк нажимает кнопку. — Hello boys… — тянет Профессор, как всегда, неторопливо. Юлёк прерывает требовательным: — Мани? [Деньги?] Реакция немедленная: — All of it. If you let Chip fuck you. [Вся сумма. Если дашь Чипу себя трахнуть] Я только сейчас понимаю, что происходит. — Ты ебанулся? Юлёк берет у меня телефон и дрожащей рукой ставит к спинке кровати, чтобы было видно. Стягивает через голову сырую майку. — Давай, ну? — шагает ближе. Я шарахаюсь. — Да иди ты в жопу! Он опять странно смотрит и наступает: — Че, зассал? Давай, ну? — Хватает меня за грудки, дергает на себя. Мы нос к носу. Он хрипит: — Если ты меня сейчас не трахнешь… Серые. У него охуительно серые глаза. Почему я раньше не замечал? И смотрит он — это не злость, это вообще другое. Меня так херачит переводом, что сердце чуть не проделывает дыру в рубашке. Юлька… Ты чего… Ты в самом деле… Ты прости меня, я сейчас, Юлька… У меня в голове такая каша, что я обалдело шлепаюсь прямо в него. Губами. А он? А он отвечает. И я понимаю две вещи. Первая — я теперь знаю, почему у Профессора такой пунктик, чтобы мы поцеловались. Потому что ты можешь всю жизнь твердить себе, что ты не пидор, даже если трахаешься в жопу. Ну шел, нагнулся завязать шнурок, хуяк — тебе влепили. Или наоборот, шел, поскользнулся, а тут чья-то дырка, тоже мне, гейство. А вот если вы целуетесь с другим пацаном, вот как мы сейчас, жахаетесь губами, жрете друг друга, как два оголодавших зомби, стоите так близко, что нахуй слиплись, рукой вот так за плечи, а ладонью выше, гладите шершавый затылок — вот тут себе не соврешь. Ты пидор. Вы оба. Это первое, что я понимаю. А второе — хрен я позволю какому-то престарелому гондону быть с нами третьим. Нет уж. То, что сейчас — это только между нами. Между мной и Юлькой. И похер на яйца. Я почти не глядя смахиваю телефон под кровать, а сам вжимаюсь в Юлька сильнее. А сзади — ладонями по плечам и лопаткам. Блядь, я хочу, я так хочу его — и это больше не тайна, можно не прятать стояк, потому что такая же крепкая палка втирается в меня, и это самое охуенное чувство. Ну это — и его язык у меня на нёбе. Юлёк берет меня за уши и жарко пыхтит мне в рот: — Жека-а-а… — [сами переводите, я уже ни хера не соображаю] Мы сталкиваемся горящими лбами. Бля, я сейчас взорвусь нахер. — Юльк, — язык заплетается, я пару раз сглатываю. — Ты это… ты чего хочешь? Я готов на все, даже если он скажет, что ему уже хватило. А он по-рыбьему выдыхает, смотрит пьяно-пьяно и вдруг дергает резинку на трениках. Выступает из штанин, шагает к кровати и падает лицом в подушку. Типа, он решился. Придурок. Слегка прибитый, я сажусь рядом. — Да бля, Юлёк, ты чего, можно ж просто дрочнуть друг другу, — дергаю его за плечо, чтобы перевернуть, а он не дается. Хочет теперь доказать себе, что точняк пидор. Типа, назвался груздем, ебись в жопу. Дебил упертый. Меня начинает потряхивать от того, что он мне доверил. Вот он лежит кверху задом, стиснул подушку и ждет, что я его… что я сейчас засуну свой… прямо ему в… Бляха-муха, Юлька… — Юлёк, ты это, ты точно? Молчит, только мышцами на жопе так чпок — и вместо идеально круглой она теперь с выемками по бокам. Красотища. В темноте еще и светится волшебно-белым, как заветный квестовый артефакт в игрухе. Все, сил моих больше нет уговаривать его передумать. Я сражаюсь с джинсами и трусами, а сам только и думаю, как бы так понежнее. Бухаюсь рядом, одетый только в презик. Сколько у нас смазки? Два пакетика, должно хватить, чтобы Юлёк не сбежал, подвывая, и не зарекся на всю жизнь от гейского секса. Заношу руку над его спиной — и замираю. Бля, я что, реально сейчас это сделаю? Коснусь его — и не чтобы шлепнуть, толкнуть или похлопать, когда подавился, а прямо так, погладить? Да-да, он разрешил, уже можно. Я опускаю руку. Вниз осторожно, по лопаткам. Он такой теплый. И татухи эти… мы месяц без вайфая сидели, потому что он спустил на них все деньги. Я сначала чуть не убил его, а потом согласился — стоило того. Охуенно же. Сверху гроза и птицы, а по хребту — дорога до горизонта. Я веду по ней ладонью, до самого начала. А потом, задержав дыхание, ниже, туда, где так мягонько и пушисто. Бля, это просто сон какой-то: я и Юлькина жопа, мы нашли друг друга в бесконечном космосе и наконец состыковались. У меня член в таком напряге, его от пупка придется оттягивать краном. Выдавливаю смазку, грею, чтобы не холодно. Аккуратно мажу Юльку между булок. Бля, у него там, конечно, большое сжатие Вселенной, мизинцем не втиснуться. — Юлька, расслабься. — Иди нахуй. Типа, это моя проблема. Ты ебарь, ты и думай, как заставить сезам открыться. Ну и я думаю. И как раз вспоминаю стыдливое: «Пальцы люблю, когда сосут». Сейчас проверим. Ложусь на него сверху, придавливаю весом, притираюсь членом, а сам беру его руку и тяну пальцы в рот. Сначала легонько так губами, мягко языком, а потом жестко, до самого горла. — Су-у-ука-а-а, — мычит Юлёк и растекается подо мной, как желе. Я пробую снова. Охуеть, реально сработало. Он дается. Разрешает растянуть его, а потом чуток толкнуться. Бля-я, у меня отслаивается мозг от того, что сейчас происходит. Это пиздец кайфово, но больше всего я хочу, чтобы кайфово было ему. Чтобы не как у меня в первый раз, по пьяни и потом месяц срать со слезами, а чтобы сразу понял, как это охуительно, когда тебя ебут с заботой. Когда ждут, чтоб привык, вставляют по чуть-чуть, прихватывают зубами за загривок. Когда поворачивают на бок и трахают, а рукой вот так гоняют по члену, чтобы кайф сразу со всех сторон, чтобы ты уже забыл, кто ты и где ты. А потом побыстрее, потому что подступает самое то, и ты дергаешься на члене, лишь бы еще, еще, потому что тормоза отказали, пиздец накрывает, и твое тело летит под откос — и ты вроде падаешь, а вроде и наоборот, взлетаешь. Хех, Юлёк матерится, когда кончает. Я отваливаюсь на спину. Я сейчас проснусь? Я случайно глотнул в клубе таблетку и сейчас очнусь от лучшего в жизни трипа? Шторы плотные, в комнате совсем темно и тихо. Слышно, как в соседнем номере закрывается дверь, а потом катятся колесики чемодана. Брвжру-у-ум… Мы все еще притиснуты на одноместной кровати, Юлька так и лежит на боку. Я не знаю, что у него в голове, но там вряд ли радужные пони. Жалеет? Стыдится? Злится на себя? На меня? Вот-вот встанет и свалит? — Юлёк? Ты нормально? Я жду стандартного: «Иди нахуй», а он долго молчит, а потом вдруг говорит — не мне, а то ли себе, то ли Вселенной: — Джейсон «Виктори» Коллинз — гей. Блядь. Я впервые в жизни слышу от него это слово. Я поворачиваюсь, чтобы что-нибудь сказать, но он поднимается и идет в сторону ванной. Ладно, иногда после этого дела важно остаться наедине со своей жопой. Что бы Юлёк там с ней сейчас ни решали, я буду лишним. Пока их нет, я тянусь под кровать, проверить, живой телефон или я его разъебал от страсти. Не, все нормально, так, трещина на экране. Главное, работает. Работает же? Снимаю блокировку, чтобы убедиться, открываю платформу — и меня даже встряхивает. — Юлёк! — ору ему в ванную. — Юлёк, он заплатил! Вода стихает. — Чего? — Профессор! Перевел деньги! — Гонишь, — Юлёк выходит из ванной, охуительно голый. — Да вот, на счете. — С чего бы? — Хуй знает. Может, ему хватило, когда понял, что у нас все серьезно. Некоторое время слова «у нас все серьезно» висят между нами, я не знаю, почему я их брякнул, мы стараемся не встречаться взглядом. — Ну точно больной, — наконец говорит Юлёк. — Зато заплатил за наши яйца. Напишу ему хоть «спасибо». — Я кликаю на профиль Профессора, но сайт выдает ошибку. — Че за хрень, профиль заблокирован. Не, погоди, вообще удален… бред какой-то. Пока я тычусь с сайтом, Юлёк ходит по комнате, ищет одежду. Свет из ванной несильный, так что он то и дело во что-то врезается и матерится. А потом я слышу его сдавленное: — Жека-а-а… — А? — поднимаю голову от телефона, направляю экранный свет туда, куда он в ступоре смотрит. А смотрит он в сейф. Точнее, на то, что внутри него. Сумка, блядь. С деньгами. Слова про «Развалили тут…», шебуршание и хлопок двери звучат в моей голове теперь вообще по-другому. Похоже, Арсен увидел, что сумка с баблом на пороге, и сунул ее в сейф, где ей и место. А мы? Почему мы там даже не посмотрели, прежде чем ебаться? — Ну мы с тобой и долбоебы, — заключаю я, а Юлёк вдруг издает странный звук — сначала кажется, он рыдает. Но нет, это он хрюкает ржачем. Его просто разрывает. Он булькает, складывается пополам, сползает на пол и трясется. И это так заразительно, что меня тоже пробирает. Мы ржем и ржем, а отсмеявшись, вытираем слезы. Ну и что теперь делать с привалившим богатством? Вообще у меня есть идея, но не знаю, одобрит ли Юлька. Я показываю ему цифры на счете. Спрашиваю: — Треска? Он кивает. — Треска, — и идет к кроватям. Я поджимаюсь. На секунду думаю, он сейчас повернется и втиснется обратно ко мне под бок, но нет, он устало опускается на свое место. И это вообще ничего не значит, конечно, он пошел на свою кровать — спать вдвоем на однушке тупо, а нам осталось-то часа три до подъема, но почему-то внутри от его выбора ковыряется жалкий одинокий червяк. А с другой стороны… все правильно. Я же гондон, я же его бросаю и валю в Питер. Сказать ему? Сейчас? Да блядь, это будет выглядеть «спасибо, что подставил жопу, а теперь я свалю от тебя в другой город». А ведь это не так. Это вообще не так. — Юлёк?.. Молчит. Спит или прикидывается? Отвернулся от меня, накрылся зелено-клетчатым одеялом, как в лагере в детстве. Видно только светлый затылок. Кровати очень близко, можно было бы ткнуть. Только что сказать? В воздухе над Юлькой, как над квестовым NPC, светятся варианты: «Юлёк, ты нормально после того, как я тебя трахнул?» «Юлька, мы еще друзья?» «Юлечка, тебе сейчас от себя или от меня больше тошно?» Каждый из этих вопросов заработает мне очков экспы, но, скорее всего, принесет несоизмеримо больше физического урона. Так что я оставляю этот квест незавершенным. Иногда такое тоже нужно.