Переводчик с четкого

Мы, конечно, просыпаем. Голодные и злые, рвем на такси на окраину Питера, в какие-то мутные трущобы, мотаемся в поисках нужного склада. Умоляем водилу подождать нас полчасика, а сами стучимся в дверь и ждем, утирая нервы краем футболок. Четыре часа до самолета. — Чего надо? — рявкают на нас из-за железной двери. — Мы к Зурабу, — отвечаю я. — Насчет вазы. За дверью шаги, тихие переговоры. Наконец: — Принесли? Я поднимаю сумку. — Тут все. Нас пропускают внутрь склада. Зураб — лысый грузный старикан с такими мешками под глазами, что кажется, будто у каждого глаза свой собственный подбородок. Рядом отирается мужик в камуфляже, и из-за ремня у него торчит рукоятка ствола. Он дергает у меня из рук сумку, кидает мелкому шпанистому пацану с сигаретой за ухом, тот вжикает молнией и начинает так шустро считать купюры, что пачки только мелькают. Блядь, кино какое-то. Мы попали в хренов триллер. Сколько, интересно, нам дадут, если застукают тут с ворованной вазой? Я смотрю на Юлька, он смотрит на меня, и ясно, что у него примерно те же мысли. Зураб кивает вглубь ангара: — Пошли. Мы идем за ним и крутим головами — тут, бляха, целая пещера сокровищ. Картины, сгруженные у стен, какая-то кудрявая мебель, коробки расписной посуды, валяющиеся в групповухах голые мраморные мужики и тетки. Все лежит в беспорядке, кинуто как попало, мы идем, как по лабиринту. В самом центре стоит крупная коробка, примерно такая же, какую привез дядя Рудик. Я дергаюсь проверить, но мужик со стволом перегораживает дорогу. — Подождем, — объясняет Зураб. Мы ждем. Зураб меланхолично курит, мужик со стволом барабанит пальцами по коробке, Юлёк кусает изнутри щеку, а я молюсь, чтобы пацан не обсчитался. Наконец от входа раздается детский голос: — Пятихатки не хватает. Мелкий уебок, я все три раза проверил. — А не, тут слиплось. Дрочили на них, что ли? Гыгы. Зураб хлопает пухлой пятерней по коробке: — Ну все. Забирайте. — Сначала проверить, — у меня какое-то нехорошее чувство. Мы осторожно открываем, заглядываем внутрь. — Вроде похоже, — говорит Юлёк. А я присматриваюсь, и у меня сжимаются булки. Выглядит и в самом деле похоже, но… — Она с тиграми! — Чего? — цокает Зураб. — Наша была с драконами, а эта с тиграми! Нам нужна другая! — У меня только эта. Не нравится — валите. — Да ты сука… — говорим мы с Юльком хором. Мужик дергает в нашу сторону стволом, и мы отступаем. Ладно, выбора нет. Да и времени тоже. — Возьмем эту, — говорю я глухо. — Ну вот и молодцы. А теперь на выход, — Зураб шлепает к дверям. Мы с двух сторон беремся за коробку. Тяжелая, тварина, и нести пиздец неудобно. — Давай, — отфыркиваясь, я пячусь, Юлёк напирает. — Так, тут вправо… вправо, говорю. — Ты влево идешь. — От тебя вправо, от меня… забей, сюда давай… да мать твою! — коробка хлопается одним углом мне на ногу, на мизинец. Но хоть звона нет — значит, ваза живая. — Погоди, не ори, — говорит вдруг Юлёк. Я прислушиваюсь — от входа доносится суета, топот, хлопает дверь, и вдруг: — На землю, я сказал! Всем на землю! — Суки! — Бах-бах! — Тыр-тыр-тыр! — Уу, бля! Что, нахуй, происходит?! Мимо нас шустрым козликом пролетает пацан с сигаретой за ухом. Мы с Юльком на секунду сталкиваемся взглядом, а потом подхватываем коробку и бодро шуруем за ним, подальше от шума. Быстрее, быстрее, валим отсюда, Юлечка. Мы пыхтим, как слоны в оргазме, обливаемся потом, спотыкаемся о мраморные хуи, но сзади все громче «бах-бах», и это придает ускорение. Направо, в коридор, перелезть через трубы, проскакать вверх по лестнице, еще, еще ступени, чтоб их. Так, выход на крышу. Крошечный, сука. Я понятия не имею, как нам с Юльком удается втиснуться самим, а потом пропихнуть и коробку, но от стресса мы сильны, как мать, поднимающая машину, чтобы спасти ребенка. Ага, гребаная ваза нам уже родная. Так, быстро осмотреться. Вот он, наш таксист, спокойно курит неподалеку. Мы галопом скачем по крышам, спрыгиваем на какие-то опилки, месим грязь, попутно обдирая пальцы, и уже издалека начинаем орать водиле: — Заводи, мужик! Заводи быстрее! Он видит наше пучеглазое состояние и кидается за руль. — Бах, — хлопает багажник. — Вжух, — мы с Юльком ныряем в машину. — Пацан! — кричу я козлику с сигаретой, тот без вопросов заскакивает рядом с водилой. Мы срываемся с места. Бля, у меня все трясется, а руки оттянулись до пяток. Юлёк сидит рядом слегка зеленый. Пацана мы высаживаем у ближайшей заправки, а сами несемся в аэропорт. Впрыгиваем в самолет буквально на взлете. Я смотрю на Юлька: — Ты нормально? Он откидывает голову на подголовник: — Нормально. Последнее, что я делаю, прежде чем стюардесса просит отключить телефон, это перевожу Треске деньги: «На машинку, ептыть». Почти сразу приходит ответ, я успеваю увидеть: «Вы ебану…» И до меня только в этот момент доходит: а на что я сниму в Питере хату?.. Под мерный гул и запах чужих бутербродов меня малек вырубает, но во сне я вижу усмехающихся усатых тигров и пару куриных яиц в белом носовом платочке, и пиздец, спать больше не тянет.

***

Следуя указаниям дяди Рудика, мы заносим коробку в ресторан через задний вход, в небольшую подсобку, где сгружены три букета роз и гигантский гелиевый шар в виде панды, и стоим ждем. Мандражируем. Стараемся не думать: «а что если…» Скоро дверь открывается, заходит дядя Рудик. Он такой… Короче, если честно, каша в Юлькином бугайстве ни при чем, конечно. Дядя Рудик таких размеров, что его боятся его же телохранители. Я в детстве от одного прокуренного голоса дристался. А еще, как и Юлёк, дядя Рудик весь разрисованный — только если у Юлька гроза и дорога, то у этого — колокола и маты. А, еще на костяшках гвоздем вырезано «Лида». Когда бухой, дядя Рудик бывает либо очень веселый, либо пиздец злой — и разница между этими эмоциями в полсекунды. Сейчас он пока веселый. — Ну что, телепузики, сразу признавайтесь: обосрались? — в руках у него шампур, на который нанизаны куски говядины, слишком уж похожие на… да бляха-муха… — Да че мы, мы че, — гундосит Юлёк. — Мы все как надо… Дядя Рудик ржет, но от его смеха не смешно. А уж когда он замолкает, вот как щас, тем более. — Открывайте. Тянуть больше некуда. Вжжжик, вжжжик, вжжжик — мы сдираем скотч, открываем коробку. Волшебства не случилось, ваза не одумалась, тигры не превратились в драконов. Дядя Рудик смотрит. Смотрит. Смо-о-о-отрит. Я жду, что он скажет мрачное: «Ну можете снимать штаны, долбоебы», а он вдруг светлеет. — Ну, можете же, когда захотите! — он хлопает Юлька по затылку так, что чуть не тыкает его носом в пол. Смотрит ровно в тигров и прямо капец какой счастливый. — Как раз как Лидонька любит. Эх вы, телепузики… С меня такая гиря сваливается, я сейчас взлечу, не хуже шарика-панды. Я тихонько выдыхаю. И вдруг чувствую, как Юлёк сжимает мою ладонь. И это… для кого другого это пустяк, но блядь, он раньше никогда бы ничего такого не сделал. Это, конечно, не предложение руки и сердца, но что-то Юлёк со своей жопой вчера надумали, и это что-то, похоже, в мою пользу. Я сжимаю в ответ, а у самого скручивается желудок: «Скажи ему, скажи, что ты уезжаешь, мразь». Сейчас, сейчас, я во всем признаюсь, вот только дядя Рудик свалит. Но вместо того, чтобы свалить, дядя Рудик вдруг хапает Юлька за плечи. — Ну что, малец, я уже в курсе, Петрович доложил. Переходишь, значит, в питерский «Динамо»? У меня звенит в ушах. Какой-какой, простите, «Динамо»? — Че молчал-то? — продолжает дядя Рудик. — Тихушник. Когда сам узнал? Юлька мнется и смотрит себе под ноги. — Да я… да это, ну знал, что скауты приедут на финал, но договор был только в пятницу… — И когда летишь? — Первая треня через две недели. Дядя Рудик кивает на меня. — А братец-акробатец, он с тобой? Вы ж склеились, как две сопли, так дальше вместе и полетите? — Да он… ну он там… — Ну так-то да, — я вклиниваюсь, стараясь не выпрыгнуть из штанов от счастья. — Мне предложили место в питерской компании, я отослал в пятницу вступительный проект, меня одобрили, я согласился. — Мы с Юльком встречаемся глазами. — Через две недели заступаю на работу. Юлёк улыбается, я улыбаюсь, но почему-то сильнее всех веселится дядя Рудик. Влепляет нам обоим подзатыльники, мы чуть не целуемся лбами. — Ладно, черти, оплачу вам на первое время квартиру. — Он вдруг становится пиздец серьезным: — Но смотрите там не обосритесь, не то… Мы активно киваем. Да-да, мы помним про платочек. Он дает команду мужикам за дверью, и те выносят коробку, цветы и шарик. А мы с Юльком остаемся. Я тычу его под ребра. — Ты сука, почему про Питер молчал? Он только хмыкает. Но тут и без перевода все ясно. Типа, звать друга с собой слишком по-гейски? Думал подстроить, чтобы все вроде как случайно? Вот был бы прикол, если б я остался. — Дебил ты, Юлька, натуральный. Но радуйся, хоть в чем-то натурал. Бля, слишком рано для такой шутки? Но Юлёк не злится, только щеки розовеют. Он что-то мямлит, что я не сразу разбираю. — Чего? — Бу-бу-бу… это, ээ, сегодня… бу-бу-бу… — А? Давай четче. — Можно… — он трет затылок, кусает губы, — можно сегодня… ээ, ну типа я тебя? Бля, я ж теперь ни о чем другом думать весь вечер не смогу. — Нужно, Юлька. Я тянусь, я опять хочу тискать его губами. Он горячий, и жесткий, и мягкий, он сосется как бог, как чемпион уральской молодежки по поцелуям. Юлёк, ты самый на свете охуенный. За дверью орут: «Вы идете, телепузики?», и нам приходится отлепиться друг от друга. Прикрывая стояки и стыдливо переглядываясь, мы тянемся в зал. Там грохочет Кобзономеладзе. Остальной вечер вертится в круговороте салатов, бутербродов, «Ну, за Лидоньку!» и почему-то даже «Горько!» — я мало что помню. Врезались два момента. Первое, как тетя Лида, маленькая и круглая, сама как шарик-панда, обнимает нас поочередно с Юльком и шепчет: «А с тиграми даже лучше». А второе — это как на выходе, в темноте пустого коридора, Юлёк цапает меня за жопу. Вот прямо кладет свою пятерню, как на мяч, и от души так «хоп». Примеряется, сука? Пока мы ждем последний автобус, я открываю платформу, чтобы удалить наш профиль. Спасибо, Чип и Дейл, вы спасли нам жопы, а теперь покеда. В последний момент вижу в предложке других стримов двух пацанов — и бля, они просто вылитые мы с Юлькой. В смысле, два таких же ушлепка, один блондин, второй потемнее, а в углу экранчика светится иконка «new to the site» [новички на сайте]. Я кликаю, мне пиздец любопытно. Ну точно, ровно как мы, нервно ржут и подначивают друг друга, изъясняются на ломаном английском и все твердят, что натуралы. Судя по внешности и акценту, они испанцы или что-то вроде. Я уже хочу выйти, как вдруг внизу экрана вспыхивает надпись: «Professor6 has entered the room». [Профессор6 вошел в чат] Professor6: Is it your first time, boys? I like first timers. Can we go private? [Это ваш первый стрим, мальчики? Мне нравятся новички. Можем встретиться в привате?] Ах ты, старый извращенец. Хобби, говоришь? Дрочишь на то, чтобы страхивать натуралов? Ну и хрен с тобой, я не жалуюсь. Нас ты научил на пятерку. У самого дома, когда мы заходим в подъезд, нас нагоняет девчонка. Рыжая такая, со ржачной шляпенью с лисьими ушами. В лифте она тоже едет до восьмого, только жмется от нас в угол. Я пытаюсь ее успокоить: — Вы не бойтесь, мы тут живем, нас все знают. Вы к тетьЛене? — Нет, — она выставляет перед грудью сумку с котиком и красным крестом в кружочке. — Я к Владиславу. Я соображаю, про кого это, когда она уже звонит Треске в двери. Он открывает сонный, в длинной футболке, из-под которой торчат чулки, и увидев гостью, пищит испуганным тушканчиком и хлопает дверью. — Лера, простите, подождите секундочку, — кипишует там, чем-то гремит и бряцает — дилдо, небось, по ящикам раскидывает. — Я сейчас, я минуточку… — Все в порядке, Владислав, это вы меня извините, что я поздно, у меня просто смена закончилась, и я решила проверить, на всякий случай, как там Жозик… Я ржу с них. — А, так это ветеринарная служба теперь на дом выезжает? — спрашиваю, пока Юлёк щелкает замком. — В свободное от работы время? Треска снова открывает, теперь приличный, правда, по уши красный. Ну они теперь хоть одинакового цвета. — Проходите, Лера, кофе будете? — А пропустив ее, обращается куда-то вглубь квартиры: — Вылезай оттуда, Жозик, от судьбы не уйдешь… …Мы с Юльком наконец-то дома. Почему-то, не сговариваясь, идем на кухню. Сидим рядом, пока закипает чайник. И я знаете что думаю? Короче, это, ну… типа, спасибо вам, вот что. Неделька выдалась пиздец, а с вами было вроде не так стремно. Хорошо, когда есть кто-то, кому можно поныть или с кем потыкаться с переводом. Но честно… я ж не один такой. Вокруг полно других, кого тоже нужно послушать. А мы с Юльком — мы справимся вместе. В смысле, я, конечно, мог бы пообещать вам, что жить мы будем долго и пиздец счастливо, перестанем быть долбоебами и никогда не сотворим никакой хуйни — но вы же большие, вы все понимаете. Так что скажу, что тупо не знаю, что будет дальше. Но вот я сижу рядом с Юльком, смотрю на него и понимаю, что у меня до хера хотелок. Впервые в жизни я хочу. Хочу жить с ним в городе Пиздатой Хуйни, хочу шарахаться по мостам и фоткаться со львами, хочу приходить вечером с работы и варить нам пельмени, хочу есть по утрам гребаную кашу, хочу показывать ему свои игры, а потом таскаться на его матчи, хочу пойти в клубешник и сосаться там при всех прямо на танцполе, хочу его, и чтобы он меня, и чтобы в одной кровати, и вечером, и утром, и хоть сраную вечность, хочу-хочу-хочу… хочу столько всего — но не знаю, как сказать об этом. Так что я просто толкаю его коленом: — Юлька, ты это… пельмени хочешь? Он вдруг смотрит — так, будто тоже вдруг стал переводчиком с четкого. Будто все услышал и все понял. Так что он толкает меня ответно коленом и улыбается: — Хочу.