Переводчик с четкого

Вы знаете, каково это — выбирать своему парню кружевные труселя? Я тоже без понятия, поэтому сейчас стою впервые в сексшопе, пялюсь на все эти рюши и чувствую, как потеет за ушами. Может, вот эти красные, сеткой? Не, слишком по-блядски. Или юбочкой, вот этой, неизведанного цвета? «Юлечка в юбочке»… Смотрелось бы охрененно, но нет, надо что-то без шок-контента. Такое, чтобы Юлек, открыв пакет из-под елки, не отправился сразу давать дедушке Морозу в зубы. Вот эти вроде ничего, без особых вырезов, блестящие, цвет брутально-черный, из украшательств — кружевная оборка, а то, что мягонькие такие — ну так это чтоб не терло. Идеальный вариант для варки лягушки. Ну, в смысле, вы же знаете: чтобы сварить лягушку, нельзя сразу толкать ее в кипящую воду — она выпрыгнет. А вот если подогревать воду понемногу, она и не заметит и скоро станет супом. Суп из Юлька я делать не собираюсь, а вот проверить, хочется ли ему снова надеть женские труселя — очень даже. У нас же как, мы же об этом молчим полгода. Мы же притворяемся, что Профессор, вибратор, трусы с бантиком — все это чья-то больная фантазия, и к нам не имеет отношения, а то, что мы теперь по вечерам под пиво дрочим друг другу, так это… ну типа, а че нет-то, если приятно? То есть у нас все вроде как по-старому, и каша, и пельмени, просто если до переезда Юлек писал после трени: «По пиву сегодня?», и это переводилось в самом деле «по пиву», то сейчас это переводится «по пиву» и «по члену». Но все это как-то по-пацански, как если бы мы резались в ГТА или пинали мяч. Не, я Юлька понимаю, ему капец как сложно примирять в себе четкого пацана и пидараса. В качестве самосохранения у него, похоже, выработалась такая теория: в каждый момент времени десять процентов его могут касаться десяти процентов меня — тогда нормуль, тогда скрепно, и его внутренний мужик не страдает. Мы можем вжикнуть друг друга по затылку, хлопнуть по спине, пососаться, вздрочнуть — но контакт при всем этом разрешен только одной частью тела. Я однажды попробовал прижаться, так он чуть в окно от меня не вылез, пришлось свернуть программу и снова играть на минималках. Но вы только не думайте, я не жалуюсь, мне зашибись от нашего брутального гейства, я так-то вообще просто радуюсь, что Юлек не дает заднюю в натуральство — ну, в смысле, радуюсь, что заднюю-то он как раз дает, целых три раза торжественно разрешил себя трахнуть. В конце концов, не всем же осознавшим свою гейскость сразу вручается розовый парик и набор блесток. Но… Но, бля, у него ведь стояло на чулки — мне же это не приснилось. А помада, за которую он дал мне в зубы? Хрен такое забудешь. Я пытался объяснить себе это, и как-то даже обратился за помощью к залу, в смысле, погуглил: «Парню нравится женское белье что делать». Мне, конечно, первым делом всплыли картинки сексапильных дамочек в прозрачных ночнушках, и пришлось подкорректировать запрос: «Парню нравится носить женское белье что делать». И тут всем интернетом меня бросились убеждать, что если я пришла домой и застала мужа в моем белье, это не конец света, и сразу подавать на развод не надо, и что это вообще ничего не значит, потому что, мол, это он так всего лишь познает свою женскую сущность. В этом месте я заржал прямо в голос. Женская сущность? У Юлька? Вы серьезно? А с другой стороны — хрен знает, гея в нем, знаете ли, тоже было не признать ни с первого, ни с сотого раза. Но не будешь же спрашивать: «Юлечка, твоей внутренней девочке не хочется попробовать эти трусики?» Не, тут внешний Юлькин пацан сразу даст в репу. Так что я молчу. Молчать обо всем этом легче — да и когда нам разговаривать, если Юлек вечно пропадает на тренях, а я сутками пишу код? И все-таки оно висит над нами, как… хз, как невыстрелившие калаши, что ли. Все, что произошло в ту неделю перед переездом в Питер, спрятано где-то высоко, чтобы не маячило перед носом. Мы типа вроде как прибрались в комнате, но оба знаем, что главное — не дышать на антресоли, потому что все стыдное запихано туда через коленку, и стоит тронуть пальцем — грохнется на голову. Я и не трогал. До сегодня. — Вам помочь, молодой человек? Холодная капля пота юркает под ворот футболки. — Мне вот эти. Минутой позже я гордо выхожу из магазина, а карман мне жжёт новогодний пакетик с трусами. Нормальными такими, брутально-черными, почти четко-пацанскими, если не считать кружевной оборки. И только когда я разворачиваю их дома, выясняется, что у них прямо в междуножье — дырка.

***

— О, здорово, пацаны! Охрана на входе клубешника та самая, два татуированных качка, которые похожи, как гвозди, только у одного волосы на голове, а другой их сбрил и приклеил на подбородок. Но теперь я знаю, что волосатого зовут Паша, а подбородочного — Валентин, и после смены они всегда приходят на танцпол, правда, не трясутся, а просто стоят под музыку в обнимку, и это пиздец как трогательно — смотреть, как обнимаются два влюбленных бронетранспортера. — С наступающим, мужики! — мы даже жмем им руки. В клубешнике мы были уже трижды. В первый раз — после первой Юлькиной победы. Надо было отметить, но мне до зарплаты оставалась неделя, а тут выяснилось, что в клубе по четвергам парни бухают бесплатно. Вопрос решился мгновенно — Юлек и не задумался, и это при том, что раньше не хотел даже слышать. На входе нас, конечно, вспомнили и пускать не хотели. Пришлось обещать, как нашкодившим первоклашкам, что мы больше не будем. Мы и в самом деле «больше не были» — вели себя мирно, выпивали у стойки, скромно топтались на танцполе. Если кто приставал к одному из нас — вежливо отшивали, мол, простите-блядь-извините, будьте так любезны, отвалите нахуй, если вас не затруднит, этот молодой человек уже занят… С тех пор репутация наша восстановилась, и вот теперь, как видите, мы почти свои, жмем охране руки. Внутри жарень — и по градусу, и по голожопию: праздник же. Тесно, темно и дымно, ароматизатор «Елочка» жахает до слез и желания встать на табуретку со стишком для деда Мороза. Мы с Юльком сидим у стойки, тянем халявные радужные коктейли, а вокруг все по-новогоднему сверкает. Тут тебе и елка с игрушечными хуечками, и официанты в колпачках эльфов, и мишура с потолка. От бармена пахнет мандаринками. Юлек кривится, но я вижу, что даже он качает ногой в такт гейско-новогоднему сету. Карман у меня пылает: там лежат заветные труселя. Чем сегодня не вечер, чтобы все случилось? Юлек как раз поднаберется, в очередной раз убедится, что и чулки, и каблуки, и помада — это все можно, и подобреет. Короче, кастрюля уже на плите, и я начинаю потихоньку прибавлять газ. Уф, да уж, вечер становится и в самом деле жарче. На сцене изгибаются зайчики с белыми ушками и снежинки в юбочках, дрэг-Снегурка выводит на поводке дедушку Мороза в кожаной сбруе. От всего этого у меня, конечно, стоит, но честно, сильнее всего стоит от Юлька, который просто сидит рядом и бубнит про свою последнюю треню. — …я, короче, назад от их щита. Копатыч мне с мячом навстречу, а Дрын прямо прессует. Ну я, короче, хоба! — обратный поворот. Копатыч мне мяч — я рву к корзине, целюсь… Четенько, бляха, просто четенько. И забил бы, если бы Дрын не психанул и не зафоллил мне локтем… А че психовать-то, учись обратным поворотам, дурила… Я смотрю на него, слушаю вполуха и понимаю, что как бы стояк ни оттопыривал ширинку, ладошки придется держать на коленках. А ведь я, как назло, хочу его теперь постоянно. Даже хуже, чем раньше. Раньше хотелось его мечтательно, как прыгнуть с парашютом или жить в Канаде, а теперь все слишком реально. Вот сидит он рядом — и стоит задраться майке, открывая чуток пресса, как у меня член сразу бамс! — на изготовку. Я же знаю, каково это, там его трогать. А ещё, по секрету: он теперь между ног все время бреет. Я каждый раз, когда запускаю руку ему в штаны, плавлюсь: там гладко — пиздец… Невозможно не вспомнить, как однажды эти бритые яйца лежали в кружевной сеточке и как охуенно в ней смотрелись. Я как-то подстебнул его, напомнил про это, так он, конечно, буркнул: «Так на трене меньше потеешь, хули», но покраснел при этом до самой макушки, и в глазах мелькало паническое: «Заблокированное воспоминание! Опасная зона!». Больше я на эту тему не рыпался, но лучше не стало: ладони то и дело фантомно кайфуют. Бля, сейчас бы снова погладить. Я смотрю на его ширинку и, кажется, слюной капаю. Юлек замечает. Бросает свой баскетбол, склоняется поближе, глядит в глаза так, будто на языке у него уже: «Хочешь пососать мои пальцы?», и говорит охуеть как проникновенно: — Жек, а погнали на праздники домой? Фу-у, все настроение сбил. У меня даже в желудке щиплет. — Да нахуй? — возмущаюсь я, хотя уже знаю, на какой хуй ему это надо. Видите ли, тогда, при переезде, внезапно оказалось, что Юлечка обожает летать на самолете. За два с половиной часа он забил память телефона облаками и закатом, выбесил меня своими: «Ты видел? Которое как член, короче, с одним яйцом, Жека, ты видел?» и заставил купить ему бриллиантовый ролл с курицей и платиновый кофе со вкусом бумажного стаканчика. Мне вообще не светит испытывать это снова. А Юлек упорно гнёт свое. — Отметим на халяву у тетьЛиды и дядьРудика — пирожки, хрень там эта под шубой, все дела. Праздник же. То есть, мои пельмени ему уже не катят?! — А билеты на самолет мне за отсос подарят? Юлек от этого краснеет и отводит взгляд. Ну и правильно, это же он мне на ноут вылил пиво, да так, что сдохла материнка. Да, признаю, я сам полез к нему в штаны прямо посреди «Симпсонов», но бутылка-то была у него в руке, а это значит, что краснеть должны его уши (а вот знать, что после ремонта оставался чуток бабла, но я спустил его на кружевной подарок, ему еще рано). Юлек тяжко вздыхает. — Ладно, айда тогда. Затрясем это дело. Мы идем поближе к диджею, там сверкают лампы, то синим, то красным, то вообще ни хера не видно. Я танцую в стиле «лесоповал»: прямой ладонью наискосок подрубаю так — «хэк», и другой — «хэк», а Юлька в это время отбивает невидимые пасы. Музыка грохочет, в глазах то и дело темнеет, и в желудке пританцовывают даже коктейли. Короче, праздник удается — Юлек вон даже жмурится от того, как ему кайфово. Пора, что ли? Новогодние трусы поджигают мне зад, уговаривают: «Ну будь мужиком, что ты за тряпка, подари уже нас своему парню!» Только я окончательно решаюсь, ко мне сзади вдруг подходят и теребят за плечо. — Привет, Охуенные Глаза. Сразу ясно, кто это. — О, Арсенчик. Мы трясем руки. Со времени нашей первой встречи он еще поглянцевел, подзагорел, стал совсем уж магазинным — говорил, вроде спонсора нашел. Сквозь прозрачный топик видно проколотые соски, а полужопия вываливаются из блестящих шортиков, как яблоки из дырявой авоськи. Это прямо пиздато, но в таком, знаете, недоступно-элитном сегменте. Хз, почему он все равно каждый раз, как видит меня, трется рядом. Вот и сейчас, нагибается прямо к уху и перекрикивает басы: — Слушай, тут тридцать первого будет закрытая вечеринка, мы с парнями собираемся, приедешь? Хорошо будет — все наши, место в самом центре. Салатики, шампанское, музыка, все дела. Я такую гату испеку — ты охренеешь. Глаза у него вспыхивают вместе с танцполом, и сверху на веках намазано сине-блестящим, прямо праздник. Я впервые представляю, каково это — встречать Новый год не в дырявых носках и с пельменями, а в компании таких вот модных снегурок где-нибудь с видом на Пиздатую Хуйню и фейерверки. Но все это мне, конечно, не светит. — Я на мели опять, там бухло за почку не дают, случайно? — чуть было не пошутил «за отсос», но вовремя испугался, что это может быть правдой. Арсенчик только улыбается своими отбеленными зубами. — Не надо ничего, ты же мой гость, все бесплатно. Бля-я-я… Я вдруг понимаю, что прямо очень хочу такое — чтобы куранты, а вокруг эти мальчики с блестками в длинных челках танцуют, пьют шампанское, культурно сосутся. И чтобы можно было с Юльком, пусть даже десятью процентами подержаться за его десять процентов… И только тут до меня доходит, что Юльки вроде как в речи не мелькало, а было, наоборот, «придешь» и «ты же мой гость» — весьма без-юлечно и категорично. А он-то что думает по этому поводу? Я оборачиваюсь — но Юлька рядом нет, он снова сидит у стойки и копается в телефоне. Сбежал от Арсенчика, что ли? У них дружба так и не заладилась с того самого первого раза. Я мнусь. — Но только я с этим… — как бы повежливее, — с прицепом. Губы Арсенчика собираются вбок и вниз, как на прищепку. — Слушай, ну ты же понимаешь, там люди… эмм, придут расслабиться, отдохнуть друг с другом, зачем в праздник конфликты? Вот это вот все, про «шмат говна» и «пиздуй отсюда» — там такого не надо… Эх, Юлек-Юлек. Сразу вспоминается, как в детском саду его не звали на дни рождения, потому что считали, что он там прибьет всех лопаткой. — Да он нормальный, — заверяю я. — Он просто тогда был в стрессе. Он так-то не буйный, вести себя будет тихо, обещаю. Арсенчик картинно чиркает челкой по глазу. — Ну не знаю… Ему с нами не будет скучно? Мы там, может, «мозголомку» устроим или «свою игру» — ему такое разве интересно? А вот сейчас обидно. Ну ладно, допустим, поглядев на Юлька, и в самом деле можно подумать, что разговаривает он только матом, но чего сразу тупой-то? — А ты думаешь, он по праздникам устраивает забеги с «розочкой» и соревнования по плевкам в рожу? Арсенчик смеется, а потом смотрит серьезно. — Но стоять-то рядом со мной он не хочет. Ты в самом деле думаешь, он согласится? Я смотрю туда, где в свете экрана виднеется Юлькин напряженный лоб и, честно, не знаю, что ответить. Он последнее время постоянно в телефоне, и я буксую с переводом. Я бы даже думал, он с кем-то мутит, если бы Петрович так не утрахивал его на тренях. Арсенчик трогает меня за плечо. — Ну ты смотри сам, ладно? Надумаешь, черкни, я скину адрес. Музыка становится громче, и лампы мигают сильнее. Я гляжу на Юлька и все яснее понимаю, что заводить разговор про труселя капец как рано. Если уж он и в самом деле шарахается от шортиков и блесток, то какие тут кружева? Нет, Юлек простой и квадратный, а труселя — кудрявые, им пока никак не состыковаться. Настроение киснет. Вроде как праздник, а у меня сплошные обломы. Ну да ладно, хрен с ним, у меня ведь есть запасной вариант в виде бэкапного подарка. Я двигаю к Юльку и изо всей силы хлопаю его по лопатке. — Ну это, с наступающим, — говорю я, доставая из кармана пакетик. Юлек разворачивает и долго пялится на новенький найковский напульсник. — Это кому? — он вечно тупит про подарки. — Тебе, дебил. Нормальный, не с алика. В официальном магазине купил. Он сидит, перебирает белую пушистость и вышитую на ней черную запятую. Молчит так долго, я вообще жалею, что это затеял. Наконец он бормочет: — Только я это, у меня это… я че-то как-то не подумал… — Ну и все, херня эти подарки. У меня уже загораются уши, я хочу выпить, но он все сидит, и на лице у него упорная работа мысли. Наконец он решительно поднимается. — Нет уж. Пошли. — А? — Пошли давай. Куда это? Он ведет меня в темноту, мимо туалетов. А нет, не мимо. Заворачивает прямиком в дверь, на которой нарисован голый мент. Кстати, правда, там на знаке не палочный человечек, а нормальный такой качок в форменной кепке и темных очках, с огромным хуем и тяжелыми яйцами. Юлек толкает дверь, и когда я прохожу мимо, я клянусь, полицейский гандон подмигивает мне из-за темных стекол. Я боюсь предположить, что Юлек задумал, но фантазия разбежалась и в штанах уже пиздец тесно. Внутри тускло, под потолком мигает красным. Гудят биты главного зала, отдаваясь в пятках. Юлек тянет меня в кабинку, закрывает дверцу. Здесь совсем темно и немного скользко, но пахнет не стремно. Мы стоим впритык, стояк в стояк, и меня вдруг прошибает потом: у меня флешбэк на мой первый раз, тогда, в лагере, с Олежей, помните? Сколько блядских лет мне снилось, что в тот первый раз это Юлек был со мной в той кабинке. И сейчас меня переебывает, будто это и вправду самый первый. Будто я сдох в игре, и нажимаю reload, и у меня открывается сохраненка с того раза, но с ключевым апгрейдом. У меня вдруг так колотится сердце, я не могу дышать носом. Вдыхаю через рот, а выдох отдаю уже Юльке. Мы совсем близко. Есть у Юлька такой приемчик, он сначала легонько так тебе языком по губам — вжух… а потом целует. И это бля-я-ядь, у меня колени в холодец. Я каждый раз жду, чтобы он так сделал. Вот и теперь понимаю — будет. Уже почти… сейчас-сейчас… еще немного… И вот оно: вжух — язык, а потом шмяк — губы. И теперь губы-губы-губы… Юлька-а-а… Я вцепляюсь в его затылок, чтоб меня не размазало по стенке. Все это такой охрененный подарок, куда там напульснику за три тыщи, я мог бы прямо сейчас кончить — от его поцелуя со вкусом радуги, от запаха пота, от шершавого затылка под ладонью — но Юлек вдруг обрывает кайф. Отступает и шарит взглядом под ногами, будто примеряясь, насколько чисто. На секунду я представляю, как он делает тот же «вжух-шмяк» мне на члене… но это же бред, это же невозможно, мы же не в мультике про радужных пони. Но пока я это думаю, юлькина макушка и вправду опускается все ниже, и наконец отсвечивает белым в районе моей пряжки. Это так внезапно, что я не сразу понимаю, зачем он это. Шепчу: «Юлек… Юлек, ты чего…», потом срочно затыкаюсь — вдруг он передумает! — но Юлек сейчас ледокол, принявший курс. Хер свернет, движение только прямо. А прямо у него — моя ширинка, и вот к ней-то он и тянет ручищи. — Погоди-погоди, — шепчу я, чувствуя, как подтаивают колени. — Я щас… Я шлепаю крышкой унитаза, пока он дергает вниз мои джинсы вместе с боксерами, и плюхаюсь на холодный пластик — уже голыми булками. Хватаюсь за хлипкие стенки, под пальцами сквозят аккуратные дырки для чужих членов. Только нам чужих не надо, у нас своих хватает. Я едва успеваю задержать дыхание, как Юлек склоняется ниже. Он такой теплый, дышит мне куда-то в яйца. Пальцы на ногах сводит от ожидания. Я жду-жду-жду… И вот оно. Вжух! — головку мягко обжигает, и тут же шмяк — вокруг нее сжимаются губы. Это слишком хорошо и слишком нереально. Я жмурюсь изо всех сил, чтобы не сдуться прямо тут же, как вдруг — бррр! — в кармане бурчит телефон, и от вибраций в районе бедра меня подбрасывает чуть не до лампочки. Уебки, кому я сейчас нужен? Мне похуй, лишь бы Юлька не спугнули. Но нет, ледокол ничем не сбить, он продолжает путь, вспучивая льдины, пока не добирается до Северного, мать его, полюса. Хищно бухают басы, у писсуаров шлепают шаги, рядом кого-то смачно дерут, и только у нас тишина. Тишина, в которой Юлек по-партизански беззвучно вылизывает мне член, а я боюсь дышать и только жую ворот футболки, чтобы сдержать хрипы. Юлькины губы скользят и гладят. Тяжелая ладонь у меня на голом бедре, в темноте светятся пальцы на коже, запястье с белым напульсником и черной запятой. Телефон надрывается, но я едва слышу. Я смотрю вниз, где мерно качается Юлькин напряженный затылок, и понимаю: с этой иглы меня ничто не снимет. Меня ведет, я едва дышу, приваливаюсь виском к стенке. И тут посреди всего этого кайфа прямо передо мной из глори-хоула выдвигается, как ракета из шлюза, чужой блестящий хер. Вот мудак, не слышит, что ли, что тут и без него праздник? Я кашляю, мол, пошёл на хуй, но член все лезет, осторожно так, как лысый суслик из песочной норки. Блядь, да он нам сейчас все испортит. А если Юлек заметит? Психанет? Нет уж, чужого придурка нужно нейтрализовать, пока не поздно. Сосредотачиваюсь на том, как горячий язык теребит головку, а сам ладонью этак незаметно, чтобы Юлька не сбить, пихаю незваного гостя обратно в дырку. Думаю, ну поймет же. Так нет, этот извращенец только стонет, мол, капец как ему приятно. И снова тычет в меня своей палкой, типа, давай, давай, ещё меня прогони, я плохой мальчик. У меня аж перед глазами краснеет. — Ты, блядь, говно на лопате, — горячо шепчу в чертову дырку, — еще раз сунешься, я тебе хер отломаю, ясно? — Мм? — урчит Юлек, но я успокаиваю: «Я не тебе», и легонько так за затылок, мол, не отвлекайся. За стенкой истерят: «Простите, ради бога простите!», и там становится могильно тихо. Может, удар хватил, но мне откровенно похуй. Потому что в этот момент Юлек вдруг жмякает языком мне по яйцам, а потом обводит, аккуратно так, в кружочек, как мороженку. И тут меня начинает колотить, прямо колошматить. Сводит пресс, тянет между ног, член дергается, как заведенный. Так что когда Юлек снова заглатывает головку и скользит губами вниз, я нахрен взрываюсь. Мычу и кончаю, кончаю и мычу, и только держусь за стенки, чтобы не ухнуть на пол. Юлек откидывается на пятки. Поднимает взгляд, блестит глазами густого серого цвета и вытирает губы белым напульсником с черной запятой. Эта картинка врезается в память, и я уже знаю, что стояк на каждом матче мне обеспечен. — Бля, Юлек, ты… — мне не хватает дыхалки, чтобы закончить. — Ну типа, с наступающим, — говорит он с этакой ухмылочкой, поднимаясь. Честно, мне не сразу удается встать. Ноги дрожат, как у деда. Я цепляюсь за стенку и только пытаюсь натянуть джинсы, как в кармане опять вибрирует. Блядь, достали. — Это, Жек… — говорит вдруг Юлек как-то натянуто, чуть не до искр натирая затылок, — я слышал, тебя Арсенчик приглашал. Так ты это, ну, ты иди, если хочешь… У меня в голове такие фейерверки, я не особо просекаю, о чем он. Наконец дергаю телефон, но меня ведет, и я даже не сразу замечаю, как при этом из того же кармана выпархивает черная кружевная бабочка и шлепается на пол. Ужасом меня пробивает только тогда, когда бабочка оказывается у Юлька в ладони. В тесноте кабинки звучит его пиздец недоуменный голос: — Это кому? Бля-я-я… Любая ложь будет такой тупой (вахтерше тете Вале? соседке Елене Захаровне? охраннику в «Пятерочке»?), что я выбираю правду. — Тебе, — говорю я. И нас накрывает тишина. Вот знаете, бывает в жизни такой момент… когда теряешь управление на велике, и он мчится прямиком в забор, и одну наносекунду ты думаешь: «А вдруг обойдется?» Вдруг забор исчезнет, или ты испаришься, или человек-паук выдернет тебя в последний момент своей паутиной? А потом ты просыпаешься в больничке с бинтами во все ебало и ясно понимаешь: «а-вдруг-обошлося» не вышло. Вот я сейчас, в этой наносекунде. Ветер свистит в ушах, жопу сводит, соседский забор стремительно сокращает расстояние с ебалом, а я все думаю: а вдруг обойдется? А вдруг Юлек сейчас смущенно так ухмыльнется и скажет: «Жека, ну ты ваще, я ж все это время только про кружевные труселя и думал, просто тебе сказать стеснялся…», и мы, хихикая и держась за руки, прыгнем из кабинки прямо в кровать, и вокруг нас будут распускаться радуги и порхать единороги. Но Юлек молчит все дольше, и я понимаю: проснусь я в больничке. — Это типа шутка, что ли? — спрашивает он наконец, и я хватаюсь за соломинку. — Ну да, ну я так, поржать, ну типа это, Профессора вспомнить. Юлек поднимает глаза. Челюсть у него заметно деревенеет, и я понимаю, что прямо сейчас что-то сломал. И не хуйню, вроде вазы, а вообще другое. — Уебок, — кидает он и хлопает дверцей. — Алло, Евгений! Евгений! — надрывается трубка: я в суматохе, кажись, нажал на кнопку. На полном автопилоте я поднимаю телефон к уху. — Алло, — голос сел, я только шепчу, но там слышат. — Евгений? Как хорошо, что вы ответили! Простите, что отвлекаю. Это Валерия, девушка… то есть, ветеринар Владислава. — А? — я сейчас очень херово соображаю. — Ну я еще к Жозику ходила. Так. Жозик. Треска. Соседняя квартира и фиолетовая шуба. Реальность начинает опускаться потихоньку, как тапок на зазевавшегося таракана. В памяти всплывает конопатая девица, которую мы чуть не каждый вечер встречали в лифте, пока не свалили в Питер. Она все говорила, что приходит проверять любимого пациента, но по красным ушам и идиотской улыбке Трески было видно, что хозяину там проверка тоже доставалась. — И? — Простите, что звоню перед праздниками, но я… я просто… просто не знаю, к кому еще… — на том конце, кажется, сдерживают слезы. — Дело в том, что Владислав пропал, пятый день нет. Я хожу-стучу, а никто не открывает, только Жозик мяукает так голодно… Я уже и больницы, и морги обзвонила… И в милицию ходила, и к соседям, но никто не хочет даже поверить… а ведь с ним явно что-то случилось! Два наконец догоняет другие два в моей голове и начинает понемногу складываться в четыре. — Погодите, сколько его нет? — спрашиваю я, сражаясь одной рукой с ширинкой. — Пятый день! — Так у него мать на югах, может, он и… — Без Жозика?! — прерывают меня возмущенно. Против этого не поспоришь. Без своего облезлого чудовища Треска не уехал бы, если бы ему предлагали бесплатные билеты на Багамы. Но одно все равно не ясно. — А я тут каким боком? С той стороны звонка явно мнутся. — Понимаете, я говорила с тетей Леной, вашей соседкой, и она сказала, что у вас, то есть, у вашей мамы, были когда-то запасные ключи от квартиры Владислава… И ведь точно, были. И, блядь, есть. Помню и ключи, и брелок в форме пушистого сердечка, и даже гвоздь, на котором они висят примерно со времен Куликовской битвы. — И? — И… я подумала, тут же два с половиной часа только лететь… Охрене-е-еть. Что за день сегодня ебучий? Я хочу сказать этой ветеринарше все что думаю, но меня прерывает душераздирающий кошачий мярг, в переводе означающий: «Ты правда оставишь меня умирать голодной смертью, ты, ебаный бессердечный ублюдок?». — Вы там, что ли, у квартиры? — спрашиваю я устало. — Да, — скромно признается Валерия. — Прихожу с утра и в обед, и после смены. Разговаривать с Жозиком, чтобы ему не было так страшно. Да чтоб тебя… Вот скажите, зачем человеку дается совесть? Нет, правда, ее явно придумал какой-то говнюк, и у меня чешутся кулаки набить ему рожу. — Я попробую найти деньги на билеты, — говорю я и, сбросив звонок, бессильно плюхаюсь на сидушку унитаза. Что ж за подстава! Пока я сижу, обмозговывая весь пиздец, который произошел со мной за эти пять минут, за стенкой скребутся. Ну кто там? Блядь, если это тот самый урод с членом… — Простите, ради бога, это снова я, — в дырку теперь, правда, виднеется не хуй, а часто моргающий глаз. — Мне так совестно, что я вас беспокою, но не могли бы вы снова сказать все то, что раньше? — А? О чем он? — Ну вот про отломанный хер и так далее. — Ты че, больной? — Простите, но «больной» не очень обидно, мне бы про отломанный хер и что-то в этом роде. «Говно на лопате» тоже вот весьма колоритно было. До меня медленно доходит. Извращуга, что ли? Кайфует от оскорблений? Мда, денёк прямо зачет, под конец ещё и фетишист. Хочу послать его смачно нахер, но, во-первых, его это только вставит, а во-вторых, именно в этот момент меня наконец накрывает. И я, набрав воздуха, склоняюсь прямо к дырке, чтобы получше слышно. — Ты кусок говна, ты понял? Я сейчас выйду и заставлю тебя съесть твои собственные яйца… — я разражаюсь потоком, ору что попало, и меня не сбивает даже то, что из-за стенки стыдливо стонут и активно дрочат на мои маты. Так от души я давно никого не чморил, и вместе со словами из меня выходит все злое и больное, что накопилось. Терапия, ептыть. Останавливаюсь я, только когда в соседней кабинке скрипуче и продолжительно стонут. Кому-то там сейчас просто пиздец как кайфово. — Сердечно, сердечно благодарю, молодой человек! — хрипят мне под довольное вжиканье ширинки. — Угу. Он снова копошится, в дырке виднеется глаз. Да что ему еще? Отшлепать? — Я… прошу прощения за назойливость, но я невольно стал свидетелем вашего телефонного разговора… и вашего затруднительного положения… Я просто подумал, у меня, видите ли, накопились аэрофлотские мили… О, новая ачивка анлокд: унижаю за билеты. Можно записывать в трудовую книжку. — Хватит на двоих до Урала?.. Все-таки не зря бабуля говорила: твори добро, и оно всегда вернется. Перед тем как выйти из кабинки, я шарю глазами по полу: надо же забрать труселя, выкинутые Юльком, хрен ли оставлять их местным. Я ищу-ищу и вдруг понимаю… Опачки. А труселей-то и нету.