Сказ о принцессе Сигме, которая, увы, никому не сдалась

      Следующий день принцесса и шут так же провели вместе, вследствие чего в комнате королевской особы появился ещё один венок из цветов. В этот раз это были ромашки, которые теперь вместе с венком из нарциссов были одеты на банку и поставлены на полку, чтобы в скором времени засушить. На самом деле, Сигме было настолько весело и комфортно в компании Гоголя, что он даже не заметил изменений, а конкретно – потери объёма в бёдрах старшего. Но вот в отличие от наследницы, приехавший незадолго до ужина следующего дня Достоевский заметил, что что-то не так, когда мельком увидел Гоголя в коридоре, правда спросить решил после ужина. Вообще, как только он вошёл в зал, уже сидевшая там в компании шута принцесса улыбнулась, вполне искренне радуясь возвращению наставника:       — С возвращением, Фёдор. Рада видеть тебя.       — Э? О, Дос-кун, вот и ты! — Николай так же улыбнулся и помахал советнику. Тот поклонился принцессе и поздоровался с обоими, после чего сообщил принцессе, что оставил небольшой подарок в её покоях и сел на своё место, перекинувшись парой слов с младшими, пока короля не было.       Ужин прошёл за разговорами между Достоевским и Фукучи, а вот в конце Сигма, на удивление, сразу сказал Коле, что тот может быть свободен, а сам ушёл к себе, что ожидаемо сыграло советнику на руку. Сигма всегда был достаточно любопытным, именно поэтому Фёдор знал, что, вероятнее всего, он сразу отправится ознакомиться с привезённым гостинцем, так что после ухода юноши Достоевский подошёл к шуту.       — Её высочество так и сияет. Что-то приключилось в моё отсутствие?       — М-м-м? Вроде нет, — протянул беловолосый, задумчиво приставляя палец к подбородку — Мы просто проводили время вместе, как обычно… Она подарила мне рубашку и этот корсет! — парень тут же отошёл и показательно покрутился перед Фёдором, показывая свою новую "форму". Дальше он ворчал что-то про то, как это красиво, но жутко неудобно для трюков. Вот только пока Гоголь жаловался, старший не сводил глаз с его бёдер. В один момент Коля это всё же заметил и взял Достоевского за руки, дабы привлечь внимание. — Дос-кун, ты меня слушаешь вообще?!       — Слушаю. Позволь вопрос, а где твои… — не успел мужчина закончить вопрос, как рядом нарисовался Дзёно:       — Достоевский-сан, я как раз ищу вас. У нас на кухне происшествие.       — Что случилось? — Фёдор перевёл взгляд на главного повара. Он даже как-то не позаботился о том, что бы забрать руки, ведь Дзёно всё равно вряд ли что-то заметит…       — С кухни пропала пищевая плёнка. Я отчётливо помню, что был ещё один рулон.       — Может невнимательно искали? — Сайгику на это тяжело вздохнул и сложил руки на груди, хмурясь:       — Достоевский-сан, я, конечно, слепой, но не настолько, чтобы не заметить пропажу пищевой плёнки. Тэтте тоже не знает, где она.       — А может Иванушка взял? Он часто на кухню ходит, как я замечал, — Гоголь отпустил руки Достоевского и неосознанно сделал небольшой шаг назад, в чём и была его ошибка, ведь главный повар резко повернулся в его сторону.       — Гончаров, говоришь? Да ну?       — А-а-а? Что за подозрительный тон, шеф?       — Ну-ка пройдись.       — Зачем это?       — Я слышал, как ты шуршишь. И, поверь, это не был шелест одежды, его я могу отличить.       Николай тут же стушевался, а Дзёно фыркнул и, пока вежливо, попросил вернуть плёнку, на что младший засмеялся, стараясь держать лицо.       — Ладно, ты меня раскусил, шеф. Но, к сожалению, плёнку я уже извёл на фокусы!       — Фокусы с исчезновением бёдер? — хмыкнул наконец вклинившийся в диалог Достоевский, заставляя Гоголя тут же предупреждающе возмутиться. Повар же цыкнул и выпрямился, после чего попросил Достоевского купить новую пленку и оставил коллег наедине. — Раз уж принцесса тебя отпустила, зайдёшь ко мне?       — Милый друг, разве я могу отказаться? — задал риторический вопрос Николай, после чего мужчины направились в кабинет Фёдора.       Беловолосый оглядел знакомые стены, будто в них что-то могло измениться за эти несколько дней, но всё, ожидаемо, было на своих местах. Разве что на столе стояли два бокала и бутылка вина, которые явно оставил Гончаров по указу «хозяина». В винах Гоголь не разбирался, но учитывая то, что это вино Феди, оно явно должно было быть хорошим. И, наверное, дорогим. Правда Коле до этого всё равно дела как-то не было, алкоголь и алкоголь.       — Собираешься выпить, Дос-кун?       — Господин Шибусава преподнёс мне небольшой подарок в виде хорошей бутылочки сливового вина. Я надеялся разделить её с тобой, — Достоевский прошёл к столу и взял бутылку в руки, но Гоголь тут же протестующе взмахнул руками:       — Извини, но я не пью. Прям вообще.       — Прискорбно… — вздохнул мужчина, кажется, правда расстраиваясь.       — У меня на то свои причины, Дос-кун, — младший подошёл к нему со спины и коснулся подбородком острого плеча, которое довольно хорошо ощущалось под одеждами. Обладатель глаз цвета красного винограда вздрогнул от опалившего шею дыхания, но не отстранился — Может, чаю?       — Что же у тебя за причины такие?       — А..? Да так, с детства алкоголь не люблю, — тут же соврал Гоголь, и это прозвучало вполне убедительно, раз Достоевский не стал задавать вопросы. Тот поставил бутылку на стол и несколько нехотя отстранился от белоголового, правда это самое «нехотя» он осознал не сразу. Фёдор даже задумался, с чего у него вообще возникло это нежелание отодвигаться от тела друга, но он решил, что рассудит об этом немного позже, когда шут уйдёт. И, на удивление, его рассуждения крайне удачно совпали с последующими словами Николая о том, что он сходит к Гончарову и попросит приготовить им чай. Как только белая коса исчезла за дверью, мужчина убрал бутылку с бокалами в сервант, который стоял неподалёку от одного из книжных стеллажей, и начал размышлять о своих ощущениях и чувствах касательно Гоголя.       Что ж, они были близкими друзьями, которых у Достоевского здесь, впрочем-то, до этого не водилось. Ещё он чувствовал себя более расслабленно и комфортно в компании Коли, несмотря на то, что ему до активного и шумного поведения младшего едва меньше, чем до Луны, а так же он слышал пару раз, как слуги – да и не только они, Гончаров тоже об этом как-то заикался с нотами зависти – поговаривали, что он чаще улыбается, когда обладатель полосатых штанов находится рядом с ним. А «вишенкой на торте» было то, что Достоевский, пожалуй, позволял Гоголю немного больше, чем позволял остальным: тот мог свободно его касаться, спрашивать о чём-то более личном, находиться рядом тогда, когда даже Гончаров не мог, с учётом его-то статуса. Помимо всего этого в голове всплыли воспоминания прошедших двух дней: мужчина вспомнил, что неоднократно ловил себя на мыслях о том, что белая копна волос Шибусавы, маячившая перед ним почти всё время, невольно заставляла думать о Николае.       «Неужто я… Хм, сам от себя такого не ожидал. Я уже и забыл, каково это, испытывать что-то такое. Когда же это было в последний раз?... Кажется, лет пятнадцать назад. В любом случае, пока рано делать окончательные выводы, поживём – увидим. Думаю, здесь стоит пустить всё на самотёк.» — сделал заключение мужчина, даже не заметив, что так и стоит у серванта. Но из мыслей его всё же выдернул появившийся в проходе Гоголь. Помяни чёрта…       — Дос-кун, вот и я! — темноволосый тихо усмехнулся и незаметно качнул головой, после чего обернулся. В руках младшего он увидел поднос с двумя чашками и сахарницей, чему удивился, правда не успел он задать вопрос, как следом за Колей в кабинет влетел запыхавшийся Гончаров, который держал чайничек.       — Николай! Я и сам мог унести! — негодовал помощник советника, на что Гоголь лишь рассмеялся и покрутил поднос в руке, заставляя бедного Ваню заметно забеспокоиться за любимый сервиз и порядок в кабинете «хозяина» — Ты что творишь, окаянный?! Уронишь же! Я тебя придушу, если разобьёшь этот сервиз!       — И в правду, Николай. Не играйся с посудой, — отметил советник, на что Гоголь протянул что-то о том, какие они скучные, но всё же поставил поднос на стол. Вскоре Гончаров таки был отпущен отдыхать, а Николай с Фёдором сели пить чай. Достоевский, как это было обычно, в основном слушал шута, отвечая на его вопросы и иногда дискутируя с ним по поводу каких-либо философских вопросов, которые периодически внезапно озвучивал младший с непривычной серьёзностью. Такой Гоголь всегда был чем-то не совсем понятным, неизведанным и влекущим, и Фёдора к нему неумолимо тянуло. Хотелось изучить его вдоль и поперёк, выучить ход его мыслей как молитву и видеть насквозь, но пока изучать и предугадывать такого Гоголя получалось только через раз.       Ничего, Достоевскому часто говорили, что он крайне терпелив.

***

      Несколько дней спустя всё более-менее вернулось на круги своя. О своих чувствах к Николаю Фёдор, впрочем-то, больше не задумывался и, как и решил, пускал всё на самотёк. В один вечер этот самый «самотёк» привёл к тому, что Гоголь с небольшим запозданием вышел от принцессы и решил заглянуть к Достоевскому, ибо видел его только на завтраке и обеде, а на ужин тот не пришёл в принципе. Заглянуть-то он заглянул, но обнаружил мужчину в компании бутылки сливового вина, которое тот недавно предлагал распить вместе. Фёдор не был пьян, – по всей видимости, старший только открыл алкоголь – а в руках у него был какой-то документ, который он проверял. Он даже не взглянул в сторону шута, ибо уже заранее знал, кто к нему нагрянул в такой час.       — Ты сегодня поздновато, — отметил советник, отпивая немного вина, на что Николай вздохнул, закрыл дверь и плюхнулся в кресло напротив милого друга.       — Дос-кун, мне впервые сказали, что не хотят видеть один из моих фокусов.       — И что за фокус?       — Фокус с исчезновением бёдер… Сигма заметил уменьшение и сказал больше такие фокусы не показывать… А ещё он снова заснул у меня на руках, пока я заплетал ему косички.       — Какое доверие. Впечатляет.       — Согласен. Но не будем об этом, давай я покажу тебе пару новых фокусов! — оживился Гоголь, заставляя обладателя глаз цвета красного винограда едва заметно приподнять уголки губ в лёгкой усмешке.       Дальше их вечер шёл, впрочем-то, как обычно, за исключением того, что в этот раз Федя пил вино. В какой-то момент они переместились на показавшийся более удобным диван, продолжая разговаривать обо всём и ни о чём одновременно, что постепенно становилось проще, по мере роста уровня алкоголя в крови старшего. Было бы преступлением не упомянуть то, как Гоголю нравилось наблюдать, за изменениями в советнике: как на бледных щеках выступал слабый румянец, как старший становился несколько разговорчивее и расслабленнее, как вскоре чёрная накидка оказалась на кресле возле стола вместе с ещё парой ненужных элементов одежды, а на самом мужчине остались лишь белые брюки и такая же рубашка. Такой расслабленный и более раскованный Достоевский крайне интересовал шута, было острое желание прощупать степень опьянения и рамки дозволенного. Не то чтобы он собирался делать что-то более странное, чем обычно. Скорее просто хотел узнать, на что старший согласится в таком состоянии. Томить себя догадками не было в характере Николая, так что, он решил проверить первое, что пришло ему на ум в образовавшейся паузе их разговора:       — Слушай, Дос-кун, а давай станцуем! — парень резво поднялся с дивана и повернулся к темноволосому, беря за руку. Тот сфокусировал на нём несколько туманный взгляд и изогнул бровь в непонимании. — Давай же, подари мне небольшой танец под луной, — засмеялся Гоголь и потянул мужчину на себя. Тот хмыкнул, покорно встал и сделал полшага в сторону собеседника.       — С чего такое внезапное желание? К тому же… кхм… в тишине танцевать как-то странно, не думаешь?       — Ты ведь умеешь играть на инструментах. Напой какой-нибудь мотив, не знаю, — беззаботно бросил младший, на что Фёдор покачал головой, но, пораскинув хмельным умом, начал мычать какую-то мелодию. Коля ухмыльнулся и утянул его к середине кабинета в незатейливом танце по типу вальса. В один момент Гоголь переместил руку в район талии старшего, беспечно прикрывая глаза, пока Достоевский не заметил, как засмотрелся на него, но не прекращал «напевать» мелодию. В неярком свете догорающих свечей и бледной луны Николай, если честно, выглядел завораживающе: белые волосы напоминали первый снег и невольно навевали воспоминания о пейзажах родины зимой, пушистые ресницы обрамляли хитрые глаза, а слегка красные губы были растянуты в чеширской улыбке, которая почти никогда не покидала молодого лица. Внезапно Коля приоткрыл глаза, которые тут же по-лисьи игриво блеснули и тихо усмехнулся:       — М-м-м? Дос-кун, ты так по мне соскучился за свой отъезд, что не можешь глаз с меня свести? Что ж, я разделяю твои чувства, мне тоже тебя не хватало, милый друг, — Достоевский лишь улыбнулся в ответ теперь уже сам прикрыл глаза, позволяя шуту себя вести.       По окончанию этого кратковременного «вальса» Гоголь отстранился от мужчины, но обхватил его руки своими.       — Неплохо танцуешь, Дос-кун, особенно для человека, который в одиночку выпил почти бутылку вина! Кстати, ты ведь говорил, что у тебя слабое здоровье. Разве такое количество алкоголя тебе не навредит?       — А когда алкоголь не вредит, Коленька? Но ты прав, злоупотреблять мне им нельзя, — мужчина повёл плечами и бросил взгляд на часы, мысленно отмечая, что уже пора бы ложиться — Блять, время-то как летит… Ох.       — Что такое?       — Нельзя ругаться… — мужчина направился в спальню, а на непонимание Коли рассказал ему историю о том, как однажды имел неосторожность выразиться матом при маленьком Сигме, когда едва не разбил вазу. По итогу дитя, не зная смысла слова, повторил его при короле, после чего Достоевскому сделали выговор. По началу Гоголь смеялся, а потом смех как-то стих, когда молодой человек почувствовал что-то на своих бёдрах. Опустив голову, он понял, что к чему: поскольку беловолосый сел на край постели, Фёдор решил, что, в принципе, можно использовать чужие ноги в качестве подушки.       — А? Ты чего это?       — Раз уж тебе так хотелось проверить, на что я соглашусь, мне захотелось проверить, насколько у тебя размыты границы личного пространства… — спокойно ответил советник, на что обладатель полосатых штанов хмыкнул.       — Неожиданно дерзко с твоей стороны, Дос-кун.       Мужчина лишь согласно промычал, в после возобновил беседу, но довольно скоро та стихла, ибо старший попросту заснул. Если с Сигмой всё ощущалось как-то проще, данная ситуация в контексте Достоевского почему-то ввела Гоголя в некоторое замешательство. Парень покумекал и решил, что как минимум нужно будет оставить мужчине стакан воды, а с утра заглянуть к нему. Поддержать с похмелья, так сказать, да и заодно, может, пару новых шуток придумается. Но это с утра… Сейчас, по не совсем понятной для Гоголя причине, не хотелось прерывать момент и убирать так уютно и сладко спящего Достоевского со своих бёдер. Правда сидеть просто так было бы совсем скучно, поэтому шут не нашёл ничего лучше, кроме как начать заплетать иссиня-чёрные волосы милого друга, не шибко заботясь о последствиях, которые могут быть утром.

***

      Проснулся Фёдор с желанием не просыпаться вовсе. Виски были словно налиты свинцом, как и веки, в горле было сухо, а ощущение пространства было до жути размытым. С адским трудом мужчина открыл глаза и приподнялся на локтях, после чего тихо промычал от неприятной, тупой боли. Первая мысль была о том, что надо как-то встать и найти в себе силы дойти до стола, на котором стоял графин с водой и стакан, вторая – что надо умыться, желательно холодной водой, как бы сильно Федя это не недолюбливал. Внезапно перед глазами замаячил какой-то чёрно-белый силуэт и что-то сказал, но сначала Достоевский не разобрал, лишь повернул голову в сторону голоса. Сфокусировав взгляд, он понял, что это Гоголь.       — Коля..? Что-то случилось..?       — У-у-у, как всё печально… Совсем голова трещит, а, Дос-кун? — посмеялся младший и беспардонно плюхнулся на кровать рядом с Федей, после чего взял с тумбочки стакан с водой и подал ему — Держи, освежись. А ты спокойно спишь, однако! Я думал, они расплетутся.       — Ты о чём? — спросил темноволосый, как только осушил стакан воды. Гоголь лишь ухмыльнулся и взял в руку одну из косичек, которые заплёл ночью. Боковым зрением Достоевский глянул на неё, молчал несколько секунд, а потом вздохнул — Боже, ты серьёзно?       — Ты задремал у меня на коленях, а мне стало та-а-а-ак скучно! Зато с принцессой сегодня вдвоём кудрявые ходить будете. А, кстати! Мы опоздали на завтрак.       — Даже думать о еде не хочу сейчас.       — Ты и так худой, Дос-кун, костями скоро греметь будешь, — растянул губы в усмешке Гоголь, на что старший укоризненно взглянул на него, а после таки поднялся с тяжёлым вздохом.       — Отправляйся на завтрак, я приведу себя в порядок, — в ответ беловолосый лишь хмыкнул, но послушно удалился из спальни друга.       За завтраком Фукучи, впрочем-то, почти никак не отреагировал на появление Гоголя, лишь кивнул на его приветствие, а вот Сигма заговорил с шутом, как только тот сел рядом. Когда на вопрос об опоздании Николай честно сознался, что заходил к советнику, дабы проведать его и помочь с похмелья, Очи усмехнулся себе в усы, а вот его «дочь» переменилась в лице. Оно всё ещё было спокойным, но беловолосый готов был поклясться, что на секунду увидел в нём Достоевского, когда тот раздражён: тот же изгиб бровей, прищуренные, словно ледяные глаза – которые в случае Сигмы и так обычно веяли холодом – и плотно сжатые губы.       «Они… Как две капли… Я впервые чувствую долю испуга в отношении Сигмы, и мне это не нравится..! — думал бедолага, отведя взгляд в свою тарелку. —«Ещё и эта реакция… Он меня ревнует? К Феде? Да уж, наша принцесса – это нечто…»       Оставшийся завтрак прошёл в непривычной тишине, а после Сигма ушёл на занятия. Примерно через час у юноши был урок музыки, куда он, как обычно, явился в сопровождении Гоголя. Фёдор обернулся к ним и поклонился королевской особе, желая доброго утра, но в ответ получил лишь холодный кивок. Советник не стал ничего говорить на этот счёт, замечая, что её высочество не в настроении, да и, если честно, вряд ли посмел бы что-то сказать. Урок проходил вполне обыденно, не считая абсолютной неразговорчивости принцессы и её недовольного лица. В один момент, когда Достоевский объяснял Сигме правильную постановку корпуса во время игры, наследник закатил глаза и наконец заговорил:       — Сэнсей, я понимаю, что, возможно, возраст берёт своё, но могли бы вы быть менее скурпулёзным? Я прекрасно всё понимаю, не нужно вести себя скряга над деньгами.       Фёдор аж замер, в немом шоке смотря на юношу, который раньше себе такого никогда не позволял. Гоголь, до этого жонглирующий какими-то шариками, с посмотрел на них и прекратил своё занятие, пока советник сделал вдох-выдох.       — Извините, что?       — Что? — без малейшей тени стыда переспросила принцесса, на что Достоевский выпрямился и отошёл, вставая напротив:       — При всём моём уважении к вашему отцу и вам, ваше высочество, я сейчас задаюсь вопросом о том, кто следил за вашим воспитанием.       — Вообще-то, им занимался ты, когда отец был занят, — парировала королевская особа, заставляя мужчину окончательно выпасть в осадок. А вот Колю ситуация явно начала забавить, судя по его смеху:       — Ваше высочество, вы натолкнули меня на прекрасную шутку!       — Если эта шутка касается меня, то мой смычок сейчас натолкнётся на твои рёбра, Николай, — отчеканил темноволосый, не сводя глаз с Сигмы и полностью копируя его выражение лица. Гоголь тут же притих, тут же озвучивая, что, впрочем-то, не шибко он и в настроении для шуток… — И ещё, Сигма-сама, как я упоминал ранее, я очень уважаю вас и вашего отца, но я не потерплю такого поведения в свою сторону. Если у вас какие-то проблемы с Гоголем, решайте их без моего участия.       Брошенная, по большому счёту наобум, догадка оказалась верной, судя по тут же сошедшему с лица принцессы недовольству. Серые глаза пристыженно метнулись в сторону, а Достоевский прочистил горло и предложил вернуться к занятию, на что последовал короткий кивок. Тем временем у наблюдающего за этой ситуацией шута возникло острое ощущение, что у него снова какие-то проблемы…