Глава 5
26 июня 2022 г., 09:30
На дворе стоял поздний вечер. Луна освещала поверхность рабочего стола, но тот сейчас непривычно пустовал. Большинство свечей в комнате были погашены, и освещался сейчас лишь небольшой столик перед диваном и сам диван, на котором сидел Достоевский и, на удивление, не читал и не проверял документы. Он, чуть ссутулившись и сложив руки на груди, думал о важных вопросах, которые скоро придётся решать. От понимания объёма работы, который скоро на него свалится, мужчина неосознанно начал кусать ногти. Не то, чтобы он боялся того, сколько ему придётся работать, вовсе нет, просто он прикидывал, насколько ему придётся сократить сон…
Но долго его размышления не продлились, поскольку они были прерваны тихим скрипом приоткрывшейся двери. В непонимании взглянув в сторону прохода, советник заметил там Сигму с двумя чашками чая в руках.
— Фёдор? Не помешаю?
— Какой неожиданный визит. Чем могу помочь, ваше высочество? — Достоевский поднялся с места и, подойдя к принцессе, взял у неё чашки, пока та закрыла дверь.
— Я хотел поговорить.
— Вам нужен мой совет? — они переместились к дивану, куда и сели.
— Да… Ты и сам знаешь, что я толком ни с кем не общался, соответственно, и влюбляться мне никогда не приходилось. Мои представления об этом чувстве крайне поверхностные и взяты из множества прочитанных мною романов… Помоги мне.
— Вы влюблены в кого-то, я правильно понимаю? — подвёл ближе к теме Фёдор, на что Сигма смущённо кивнул и отвёл взгляд. — Что ж… Я и сам мало смыслю в таком, но попробую помочь чем смогу.
— Понимаешь… Я никогда не чувствовал такого к кому-то. Мне хочется быть с этим человеком, меня заставляют трепетать его комплименты, а иногда и интонация, которой он со мной разговаривает; мне нравится, когда он касается меня; мне нравится наблюдать за ним; мне нравится то, насколько мне хорошо и правильно с ним. Будто так и должно быть. Будто нас предназначено было однажды встретиться и быть рядом. Сердце бьётся будто птица в клетке, и… Это… так странно и так смущает… Это ведь оно, да..?
Фёдор молча смотрел на него, а потом прикрыл глаза и отпил из чашки, смакуя вкус напитка. Тёплые и мягкие фруктово-цветочные ноты, небольшая горчинка в конце… В духе Сигмы. Приготовлено не совсем умело, Гончаров с этим справляется намного лучше. Вероятно, юноша заваривал этот чай лично.
«Приятные извинения, вероятно, за сегодняшний инцидент. Что же мне с тобой делать, Сигма? Я понимаю, о ком ты, и, что удивительно для меня самого, разделяю твои чувства как никто другой. Вот только ты и сам понимаешь, что для тебя всё обречено. Как тот, кто был с тобой десять с лишним лет, что я могу тебе посоветовать?» — глаза цвета красного винограда устремились на королевскую особу, после чего Достоевский качнул головой в согласии. Кажется, именно этого ответа младший и боялся: руки начали слабо подрагивать, а пальцы плотнее сжали в пальцах посуду. Советник вздохнул и отставил посуду.
— Обречённая любовь всегда приносит только боль. Если бы сердцу можно было приказать, многое решалось бы намного легче, ни для кого это не секрет. Всё, что остаётся тем, кто носит в себе эту обречённую любовь – идти дальше, стараясь отпустить. Я всегда учил вас тому, что самое сложное – сделать первый шаг. Осознание уже являет собой первый шаг к смирению, и, как бы я не желал вам исполнения любой вашей воли, смирение будет единственным вашим выходом. Это всё, что я могу вам сказать, ваше высочество, как ваш наставник и как ваш… Возможно, друг.
Сигма сдавленно угукнул, на что Фёдор аккуратно забрал чашку из его рук и убрал к своей. Он мягко коснулся чужого плеча попросил принцессу поднять взгляд, после чего, когда просьба была исполнена, взглянул прямо в потерянные глаза напротив.
— Будет огромной глупостью с моей стороны отрицать то, насколько вы сильны, Сигма-сама. Жить едва ли не чужой жизнью с самого рождения – огромный труд, который вы несёте на своих хрупких плечах. Потому я и знаю, что вы сможете переступить через себя и прийти к смирению, которое освободит вашу душу. Вы сильнее всех здесь, возможно даже, вместе взятых.
Будущая королева молча смотрела на Достоевского, а потом прильнула к его острому плечу, роняя на него голову и смыкая аккуратные руки вокруг чужого торса. Федя тихо вздохнул и почти невесомо погладил чужую спину в знак молчаливой поддержки. На его памяти таких моментов было всего два, и это второй. В чём же был первый..? Ах, да. Первый такой случай произошёл когда Сигма был совсем юн, кажется, тогда ему было около десяти. Собака, которую ему подарили ещё до появления Фёдора во дворце, погибла, ибо была больна, и тогда Сигма очень долго плакал. Поскольку Фукучи тогда не было во дворце, молодому человеку пришлось успокаивать малыша самостоятельно, сидя на полу на коленях и неумело обнимая. И вот, спустя семь лет, Сигма снова прижимается к его плечу и сжимает в руках плотные одежды на его спине, правда в этот раз совсем не плачет, а будто ищет укрытия от самого себя или своих чувств.
Кажется, принцесса была настолько погружена в тяжёлые, давящие мысли, что не заметила, как дверь приоткрылась. В кабинет уже хотел характерно-беспардонно влететь Гоголь, но не успел он что-то сказать, как увидел их. На полное непонимание происходящего, что вполне картинно отражалось на лице шута, Достоевский приложил палец к губам, а после аккуратно помахал рукой в характерном жесте, чтобы беловолосый ушёл. Гоголь похлопал глазами, но послушно растворился в коридоре, прикрывая дверь. Сигма чуть зашевелился и упёрся подбородком на плечо советника.
— Это был Коля, я прав?
— Вы заметили, — прозвучало скорее утвердительно.
— Догадался. Он говорил, что обычно заходит по вечерам к тебе после того, как я его отпускаю, — Фёдор хмыкнул и тихо извинился за причинённые неудобства, но королевская особа лишь покачала головой и отстранилась от слуги — В концу концов, это ведь я сам пришёл к тебе. Спасибо за помощь, я знал, что могу тебе довериться.
— Это мой долг, Сигма-сама. Как вашего слуги и вашего наставника, — серые глаза, устремившиеся не старшего, уже не глядели так потерянно, а на аккуратных губах появилась лёгкая, благодарная улыбка. Они поговорили ещё минут десять касательно привезённого Достоевским подарка в виде нескольких книг и пары красивых серёжек, выпили принесённый Сигмой чай, а после юноша ушёл к себе, дабы лечь спать. Федя тихо выдохнул, как только проводил его, и убрал чашки на край стола, дабы Гончаров с утра забрал их, а сам пошёл готовиться ко сну. Ему предстоит ещё много работы…
***
Что ж, последующие несколько дней Достоевскому казалось, что он не видел в глаза ничего кроме чашки кофе, бумаг с пером и короля. Спал он часа по три-четыре, заполнял какие-то бумаги, проверял, перезаполнял, перепроверял, относил королю на утверждение, в перерыве пил чашку кофе, а после переделывал старые бумаги или приступал к новым. Его и без того болезненный, в большинстве случаев, вид сейчас напрягал ещё больше из-за более заметных кругов под глазами и вялости. Гончаров от беспокойства за «хозяина» даже перестал в один из дней носить ему кофе, всё чаще заменяя его зелёным чаем. Впрочем-то, Федя не шибко возмущался – то ли не хотел, то ли предпочитал время тратить на работу, то ли всё вместе. Иван часто крутился рядом, предлагая помощь, но в основном его лишь отправляли либо за новой чашкой напитка, либо за чернилами, либо за новым пером, либо отнести бумаги. Если честно, Ваня чувствовал себя униженным. Хуже Гончарова себя чувствовал, наверное, только Гоголь. Ему было весело проводить время с Сигмой, наблюдать за дворцовой суетой или заниматься своим делами, в конце концов, но ему остро не хватало Достоевского. Тот отмахивался тем, что занят и полностью игнорировал Николая, либо смотрел с таким осуждением и недовольством, что младшему было тошно, то ли от себя, то ли от него. А ведь он, Коля, с лучшими намерениями..! Ну, да, разлил один раз случайно чай на какую-то бумагу, ну, да, получил потом по шее… Он же из лучших побуждений хотел показать Феде тот фокус с картами. Один раз даже во время тренировки очередного трюка в саду, который шут планировал показать Фёдору, парень умудрился свалиться в пруд. Шутки про духа воды и прибавку к удаче до конца недели, правда, проходящий мимо Сигма не очень оценил, но зато позволил бедняге отмыться в своей ванне, а потом учтиво помог просушить полотенцем белую косу. Такая забота была приятна, и Гоголь даже умудрился немного пофлиртовать с принцессой, на что получил лёгкий щелбан и театрально-недовольное лицо. Всё же, старший предпочитал, когда королевская особа делала недовольное лицо показательно, а не всерьёз, ибо лишнее напоминание о советнике было ни к чему. Как минимум потому что он сейчас внутренне негодовал из-за своих же чувств в отношении старшего. На самом деле, к Достоевскому у Николая были… Странные чувства. Хотя скорее их можно назвать смешанными. С одной стороны Гоголь всегда был острым приверженцем свободы чувств, мыслей и действий, и обременять себя конкретным, но в то же время таким абстрактным чувством как любовь он не хотел, ведь это пересекало многие его стремления. А вот с другой он осознавал, что его так называемая «ломка» по Достоевскому и, в каком-то смысле, шального рода мысли по типу: «а что если я его поцелую», «а как он отреагирует, если я обниму его не так, как обычно», «может мне попробовать пробраться к нему и поспать с ним, а на утро посмотреть, как он отреагирует» и прочие говорили о том, что, всё же, он воспринимает Фёдора как нечто большее, чем просто друга. Эти мысли, а так же эмоции и ощущения, которые накрывали парня при этих мыслях, были ему мало известны в смысле практическом, и что с ними Гоголь не очень-то и знал. Но одно он знал точно: просто сидеть на месте сложа руки он не собирается. «Горит сарай, гори и хата» - вспомнил хорошее выражение он, как только смирился с осознанием своих чувств, и решил, что так и поступит. Чем обернётся ему его выходка он не знал, знал лишь то, что можно попробовать её воплотить. Как и когда – другой вопрос, с которым можно и сымпровизировать. К импровизации Коля тоже относился неплохо. Последний вечер работы с документами ощущался для Достоевского до необычного желанным. На дворе была уже поздняя ночь, а он только отложил перо и бумагу, но зато закончил с работой и был доволен собой и своим трудом. Мужчина поднялся из-за стола, потянулся, разминая ужасно затёкшую спину, встрепенулся всем телом, будто птенец, и подошёл к окну, лениво скользя уставшими глазами по части двора, куда выходило окно. Голова казалась крайне тяжёлой, и, вероятно, из-за этого он и не заметил чужого присутствия в кабинете. Он понял, что не один только тогда, когда вокруг его рёбер аккуратно сомкнулись чьи-то руки, а шею обдало тёплым дыханием. Сначала Достоевский дёрнулся, но потом в нос ударил знакомый терпкий запах тёмного шоколада с нотами гари и, совсем немного, травы. — Я напугал тебя, Дос-кун? — послышалась тихая усмешка где-то над ухом, заставляя советника выдохнуть и расслабиться в чужих руках. — Ты выглядишь уставшим. — Только закончил с работой. Это были последние бумаги, теперь можно спать спокойно до какого-то времени. — Вот как? Значит, ты перестанешь сверлить меня таким недовольным взглядом при каждом моём появлении? — улыбнулся младший, на что Фёдор хмыкнул. — Может быть. — А-а-а? Что ещё за «может быть»?! Я на такое не согласен! Федя тихо, коротко посмеялся и повернул голову в сторону Гоголя, который до этого так же чуть наклонился к нему, чтобы посмотреть в хитрое лицо милого друга. Они несколько секунд в тишине смотрели друг на друга, а потом Коля вспомнил про свои рассуждения двухдневной давности и решил, что сейчас вполне подходящий момент. Он не стал спрашивать разрешения или предупреждать о своих действиях, это слишком скучно. Он лишь молча подался вперёд и запечатал лёгкий поцелуй в уголке чужих губ. Промазал немного… Тем не менее, этого было достаточно, чтобы заставить Достоевского выпасть в осадок. Красно-фиолетовые глаза в полном непонимании смотрели на шута, и в них очень явно читался вопрос «ты что, блять, только что сделал?». Эти молчаливые гляделки могли бы продолжаться ещё долго, но прервать их всё же решился виновник возникновения. — Анекдот номер тысяча восемьсот… — Бога ради, вот только сейчас не начинай это, — тут же оборвал его Фёдор, выходя из ступора. Со стороны Николая послышалось лишь тихое «хе-хе», на что старший закатил глаза и, положив руку на чужой затылок, сократил расстояние между своими губами и губами шута настолько, что при каждом его слове они касались друг друга. — Хотя бы так не промажь. — М? Разве я могу отказать милому другу? — едва ли не промурлыкал в ответ Коля и наконец уничтожил оставшиеся миллиметры между ними. Губы у Достоевского были немного сухие и обветренные, но Гоголю это более чем нравилось, так что он с каждой секундной становился более уверенным и, в некотором роде, напористым. Тем не менее, целовались они лениво и медленно, в один момент всё же разворачиваясь друг к другу. Шут скользнул руками на чужую спину, а советник приобнял его шею, чувствуя, как ставший привычным запах горького шоколада с нотами гари, кажется, оседает и на нём самом. Был ли Фёдор против? Если бы он сказал, что да – непременно солгал бы. Когда череда поцелуев была наконец прервана тем, что темноволосый отстранился, Коля чуть склонил голову в бок, наблюдая за выражением лица старшего. Но, по факту, наблюдать было толком не за чем, ибо лицо того выражало лишь спокойствие и расслабленность. Ну, и, пожалуй, усталость. — Смотри не усни, Дос-кун, я тебя до спальни не потащу, — усмехнулся беловолосый, на что Фёдор лишь молча отстранился от него полностью и направился в сторону спальни. — А? Ты что, бросаешь меня? Как бессердечно после того, что сейчас было! — Я собираюсь смыть с себя весь прошедший день и лечь спать. Если хочешь – можешь остаться, нет – отправляйся к себе. — Ты разрешишь мне спать с тобой? Но ответа не последовало – Федя уже скрылся в комнате, а Гоголь хмыкнул и ушёл к себе, дабы и самому помыться. Когда Достоевский пришёл в спальню, Николай уже лежал на кровати под одеялом, при свете свечи просматривая книгу, которая, в силу привычки читать перед сном, лежала у Достоевского на тумбочке. Мужчина даже не удивился, спокойно перелез через младшего и тоже залез под одеяло, поводя плечами. — Сегодня прохладно. — Согреть тебя, а, Дос-кун? — послышалась в ответ усмешка, после чего Коля перевёл взгляд на обладателя глаз цвета красного винограда. — Попытать удачу никогда не бывает лишним. Беловолосый ухмыльнулся, отложил книгу и, задув свечу, придвинулся к советнику, обнимая всеми конечностями и прижимая к себе. За время, сколько Федя мылся, он успел разглядеть его спальню вдоль и поперёк ещё на раз. Комната была небольшая, в отличие от кабинета, примерно двенадцать квадратов, кровать стояла изголовьем к стене с окном вплотную, занимая угол, напротив стоял шкаф для одежды. На той же стене висела икона, а на стене со стороны двери – небольшая картина. Стены были светлые, как и почти во всех комнатах, так что на них Коля внимания как-то не обращал, но заметил в углу параллельно кровати кресло и небольшой столик, на котором стоял графин с водой и стакан. Ещё раз окинув взглядом комнату, насколько позволяло поле зрения, Гоголь посмотрел на старшего, который всё никак не мог пристроиться в чужих объятиях и ёрзал. — Сказал бы, что неудобно, — на удивление спокойно проговорил шут и ослабил хватку, позволяя Достоевскому улечься как ему удобно и только затем снова обнимая. — Снова ведёшь себя серьёзно. — Не нравится? — Скорее просто непривычно. — Я тоже устаю, Феденька. — Правда? Не думал, что такое возможно, ты вечно как ужаленный. Гоголь лишь легонько пихнул его ногой, на что советник усмехнулся и, пожелав младшему доброй ночи, почти моментально заснул, пока беловолосый ещё некоторое время плавал в своих размышлениях о том, кто они теперь друг другу. Любовники? Партнёры? Возлюбленные? Так много статусов и так мало ответов… По крайней мере, пока Федю об этом не спросишь. Конечно, Коля мог бы разбудить его для этого, но получить в живот он желанием не горел. После того вечера ни Достоевский, ни Гоголь не поднимали тему их отношений. Да и, если честно, мало что в их взаимодействии изменилось – днём они были, по большому счёту, заняты каждый своей работой, а вечера проводили вместе, например, играя в карты или дискутируя о чём-то за чашкой чая. Пожалуй, единственными заметными изменениями стало то, что Гоголь стал ещё тактильнее: помимо внезапных объятий, которые периодически возникали и раньше, он мог поцеловать старшего куда-то в район сонной артерии или пройтись губами по выступающим позвонкам, убрав тёмные волосы в сторону, а ещё они иногда спали вместе. Хотя Фёдор и не был любителем физической близости и периодически недовольным взглядом отбивался от настойчивого внимания младшего, он бы солгал, сказав, что ему это не нравится. Это было необычно, но приятно. В редкие моменты мужчина даже брал инициативу на себя, позволяя Коле полежать у него на ногах и поластиться к руке, перебирающей белые пряди. Так же советник начинал всё лучше разбираться не только в ходе мыслей Николая в обычном настроении, но и когда тот становился серьёзным, и старшему несомненно нравился такой прогресс. А вот Гоголь будто и не замечал это всё. Или делал вид, что не замечал. На дворе стоял ничем не отличающийся от других вечер субботы. Достоевский уже давно закончил с работой и сейчас спокойно прогуливался в саду, размышляя о чём-то отвлечённом в духе предстоящего ужина, когда услышал знакомый смех откуда-то слева. Обернувшись, он наткнулся взглядом на две знакомые макушки: Сигма смотрел куда-то в сторону пруда, в то время как Гоголь вполне картинно возмущался. — Ваше высочество, я рад, что вам понравился фокус, но я не планировал топить свой цилиндр! Опять в воду лезть… — Коля, вода холодная, простудишься. Не надо нырять туда, тем более вечером, — принцесса взяла закрытый веер за середину. От Коли этот жест не ускользнул, но он всё же возмутился: — Но это мой любимый цилиндр..! — Могу я поинтересоваться, что вызвало такой шум? Её высочество чуть вздрогнула и вместе с шутом обернулась на голос. Заметив Федю, королевская особа с облегчением выдохнула. — Добрый вечер, Фёдор. — Дос-кун, мой цилиндр улетел в пруд, представляешь? Я хочу его достать, а её высочество против. Достоевский подошёл к водоёму, коснулся его воды кончиками пальцев и тут же поёжился. — Её высочество права, вода холодная. Но почему бы тебе просто не достать цилиндр тростью? — Она сломалась… — Но ты ведь ещё утром с ней бегал? — с нотами недоумения в голосе старший поднялся и взглянул на партнёра, на что Гоголь в красках рассказал, как утратил свою излюбленную трость, а Сигма, как свидетель, кивал. Выслушав историю, советник хмыкнул и обратился к принцессе — Ваше высочество, позволите ваш веер на минуту? — Э-э? А веер тебе зачем, Дос-кун? Решил косить под королевскую особу? — но парень ответа на свой вопрос не получил, а вот темноволосый, взяв веер из рук юноши, отдал Гоголю свою накидку, немного обошёл пруд, встал на булыжник, присел и притянул веером цилиндр к себе. Схватив шляпу за бортик, он аккуратно поднялся и вернулся к младшим. — Ваш веер, ваше высочество, — он вернул аксессуар королевской особе, а Гоголю протянул его многострадальный головной убор. Держал он его за сухой бортик, но максимально осторожно, чтобы не касаться мокрой, холодной части. — И твой цилиндр. Гоголь рассмеялся и выхватил цилиндр из чужих рук. — Мой милый друг, ты прямо-таки спаситель! Правда без веера её высочества тут тоже не обошлось бы! — он обворожительно улыбнулся младшему, на что тот прикрыл половину лица раскрытым веером. Почему-то на долю секунды советник почувствовал неприятный укол внутри, но тут же затолкал эти ощущения куда подальше. Оставшееся время до ужина все трое, на удивление, провели вместе, а после приёма пищи Сигма сразу отпустил беловолосого отдыхать. Тот отблагодарил королевскую особу и вместе с Федей удалился из зала, пока серые глаза проводили слуг до поворота, а после их обладатель направился в свои покои. «Что-то мне подсказывает, что они правда вместе… Что ж, я изначально понимал, что так и будет, но… Почему так горько? Похоже, всё, что мне остаётся – заламывать себе руки, ведь неправильно засматриваться на чужого партнёра.» — с тяжёлой душой рассуждал внутри себя Сигма, надеясь, что поскорее всё забудется. Тем временем Достоевский и Гоголь уже расположились у старшего в кабинете. Младший ходил по кабинету, а мужчина сидел на диване, пока они дискутировали по поводу музыки. Примерно через двадцать минут Гоголю наскучил спор и он вздохнул, снимая плащ и повязку. — Ладно, Дос-кун, победа в этот раз твоя, — голос парня сейчас звучал более спокойно и не так звонко, на что Фёдор приподнял уголки губ в полуулыбке и приглашающе похлопал по своему колену. Коля подошёл к нему и лёг на диван, устраиваясь головой на чужих коленях, пока прохладная рука советника начала перебирать белые пряди и пропускать их сквозь пальцы, а глаза всё продолжали бегать по какой-то бумаге. — Что у тебя там? — Список потенциальных мужей для Сигмы. Гоголь даже замер ненадолго, переваривая информацию. — Мужей? — Я как-то разговаривал с королём, что скоро нужно будет искать мужа для Сигмы, чтобы не пошли слухи. Тот и загорелся идеей, сказал мне составить примерный список… — Мне, почему-то, даже несколько жаль Сигму… — Почему же? Все принцессы обязаны выйти замуж примерно в этом возрасте, Сигма это прекрасно понимает. — Но ведь Сигма тоже человек, — с той же спокойной и даже серьезной интонацией продолжал Гоголь — Тем более, он… Не совсем принцесса, если ты забыл. Теперь настал черёд задуматься уже Феде. — Я как-то не подумал даже об этом… — Ты ведь советник! Знаешь, тебе надо быть ответственнее, когда речь заходит о чужих чувствах. Я надеюсь, это не окажет дурное влияние на Сигму? Федя вылетел из реальности окончательно. Он молча смотрел в бумагу, а потом отложил её на грудь шута и крепко задумался, пытаясь переварить сказанное возлюбленным и своё поведение во время взаимодействия с людьми. Достоевский редко когда углублялся в природу своих чувств, ибо понять их получалось не всегда, что уж говорить про чувства окружающих. Да, он мог анализировать людей, предугадывать их поведение в контексте той или иной ситуации, а при необходимости и управлять, но думать о чужих чувствах он никогда не считал нужным. Вот только его никогда не упрекали в этом и, уж тем более, не говорили, что это может на кого-то плохо повлиять. — Кажется, я сломал Дос-куна… — пришёл к выводу Николай спустя пять минут тишины. В мыслях он сделал пометку больше не говорить что-то такое, ибо смотреть на такого Федю было хоть и забавно поначалу, но довольно скоро наскучивало.***
Все следующие полтора месяца Сигме хотелось стереть из памяти в силу несоизмеримого отвращения. За это время к принцессе приезжало пятеро молодых принцев в надежде получить руку и сердце прекрасной королевской особы, но та лишь на каждого с презрением хмурила брови, кидала на отца неодобрительные взгляды и отвечала вежливо, но крайне холодно. Один раз Фукучи даже отметил, что его милая дочурка слишком уж предвзята, но, видя недовольное выражение и острый как лезвие взгляд, пришёл к решению воздержаться от таких комментариев в будущем. С каждым отказом Сигме всё больше хотелось запереться в своих покоях и не появляться где-то за их пределами, а вот Достоевскому оставалось лишь вздыхать и вычёркивать имена из списка, наблюдая, как тот становится всё короче. В один из вечеров, когда Фукучи впервые за последние пару месяцев нашёл время провести пару часов в компании своего чада, они спокойно играли в сёги, разговаривая о чём-то отстранённом. Общались вот так, за игрой, они нечасто, обычно их общение сводилось к разговорам за едой или когда королю требовалось мнение Сигмы в том или ином вопросе. Поэтому сейчас диалог был, в некотором смысле, неловким, но оба усердно это игнорировали. — Как у вас с Гоголем? Кажется, тебе он по душе, раз уж ты столько времени с ним проводишь. — Николай довольно интересный человек. Мыслит он необычно, но при этом он очень умный и с ним интересно поговорить на разные темы. Так же он прекрасно справляется со своей работой и у него крайне интересные фокусы. Мне кажется, вам стоит поднять его жалование. — Раз уж ты того просишь, я подумаю над этим, — мужчина сдвинул фигуру и ненадолго замолчал, анализируя довольно скорый ответный ход. — Как твои уроки музыки? — Мы уже выучили две новых композиции. Фёдор хвалит мои успехи и планирует дать мне следующую. — Прекрасно. Кстати о Фёдоре… — в этот момент дверь со стука распахнулась и в зал вошёл вышеупомянутый Достоевский, после чего поклонился. — Добрый вечер, ваше высочество, — он перевёл взгляд на короля и подошёл ближе. — Я хотел обсудить с вами один момент. — Мне стоит выйти? — спросил Сигма, глядя на отца и советника. — Не обязательно, — король взял протянутую помощником бумагу, после чего Фёдор указал ему куда-то вниз листка и проговорил, что вспомнил о двух довольно неплохих вариантах. Очи задумался, прокручивая ус на пальце, а потом улыбнулся. — Прекрасная идея. Я лично напишу Фукудзаве сегодня же. Достоевский кивнул и ушёл, пока Сигма заинтересованно взглянул на отца. — Фукудзава-сама? Кажется, ваш старый друг, отец? — Да, давненько мы с ним не виделись. Надо бы пригласить его на пару дней. Юноша лишь кивнул, возвращая своё внимание к игре. Внимания сегодняшнему разговору он не придал, и об этом он пожалеет позже, примерно три дня спустя. Этим днём всё было спокойно и не предвещало беды от слова совсем. Сигма спокойно сидел в своей спальне и играл в карты с Гоголем, когда к нему заглянул Достоевский. — Сигма-сама, у вас гости. — Снова? Ты ведь говорил, что список подошёл к концу, разве нет? — принцесса отложила карты и поднялась, на что Фёдор кивнул, а Коля вздохнул и пробормотал что-то недовольное о незаконченной игре. — Король ожидает вас с гостями в главном зале. Приехал Фукудзава-сама. — Вот как. Ну, хорошо. Королевская особа вышла из покоев вместе с Фёдором и Гоголем и они направились в главный зал. Младший даже не предвидел, что что-то не так, а когда они вошли в нужную комнату, сначала увидел отца и стоящего рядом Фукудзаву. Он смутно помнил его внешность, но всё же отметил, что возраст явно никого не щадит. Мужчины прервали оживлённый разговор как только юноша вошёл и подошёл ближе, после чего Фукудзава спокойно улыбнулся. — Сигма. Последний раз я видел тебя ещё смышлёной малышкой, а теперь я вижу перед собой статную девушку. — Спасибо, Фукудзава-сама. Как дорога? — О, мы добрались довольно спокойно. —«Мы»? — уточнила будущая королева, на что Юкичи перевёл взгляд на друга. — Ты не предупредил? — Ах да, совсем вылетело из головы, — посмеялся Очи и положил руку на плечо привлекательному молодому человеку, вышедшему из-за спины Фукудзавы. — Знакомься, Сигма, этот прекрасный молодой человек – Фукудзава Осаму. Твой будущий муж.
Примечания:
С днём неожиданных поворотов.
