Глава 6 Лириум
6 июля 2022 г., 10:15
Тем временем Алим привык к жизни на Кинлохе, как называли старшие чародеи его новую обитель. Иногда он даже находил некоторую прелесть в уборке и бессмысленных молитвах. И регулярная работа с метлой, да нажористая еда сделали свое доброе дело — он выглядел свежим и здоровым и чувствовал себя также гораздо более сильным, чем когда-либо в эльфинаже, способным противостоять всем невзгодам. Даже воспоминания о прошлой жизни в качестве ведьмака потускнели. Теперь он принял свое новое тело почти полностью — только длинные уши, продуваемые ветрами с озера, по прежнему доставляли неприятности, остальное ведь можно наверстать.
Пока из волшебства его обучили только перезарядке фонаря. Алиму показала Леора этот трюк один раз, он тут же его повторил, но на этом постижение магического ремесла для него просто застыло.
Когда Алим прохаживался метлой, он подслушивал обрывки разговоров о том, что на Глубинных Тропах вновь стали появляться мертвяки, да в таких количествах, будто грядет новый Мор. Впрочем, тут же другие волшебники парировали, что гномы с Орзаммара постоянно ведут борьбу с нечистью, так что это может значить ровным счетом ничего существенного.
Кабы не так. Алим точно знал, что Мор будет. Исток ему прямо так и сказала. Но когда и где? Алиму, как юному эльфу необходимо думать о своей шкуре в первую очередь, но также и он верил в Путь. Типа в его жизни все происходит не просто так. Правда это было так давно, лицо ведьмака тогда еще не обрамляло ни единого шрамчика. Что навсегда осталось с Гаэтаном — это цель жизни в его ведьмачьем ремесле, а не в том, чтобы прожить селюком до старости.
Никогда Гаэтан и подумать не мог, что обстоятельства заставят его обратиться к эльфке-магине за советом в делах колдунских. Леора немного отдалилась от него после смерти Дайлена. И все же она очень сердечно, почти по родственному относилась к нему, с первых минут его прибытия в Кинлох. Чего нельзя сказать о сложностях в отношениях с храмовниками.
Первые признаки этих трудностей не заставили себя ждать. Их главарь, Грегор был достаточно благоразумен, чтобы не проявлять открыто свою враждебность к Алиму как неофиту. Он всячески старался нагружать эльфа черновой работой, надавливая на Ирвинга. Пустяки, такие страдания, как бы закаляющие характер, не сделают Гаэтана жестоким и мстительным, по крайней мере, еще больше, чем есть сейчас.
И с Первым Чародеем не было особых проблем. Во всяком случае, мальчишка и опытный колдун слишком далеки друг от друга, чтобы между ними разгорелось недовольство. И Алим понимал: то, что до поры до времени его принимают за сопляка, может обладать куда большей пользой именно для него.
Но больше всего заботили Алима отношения, которые складывались с другим ушастым, Эадриком. Он надеялся, что как раз с эльфом будет меньше всего проблем, что именно он найдет в Алиме собрата и товарища по несчастью. Но вместо этого именно Эадрик все чаще отвечал на его присутствие открытой злобой. Особенно он срывался на Йована. Мальчишки как-то сразу невзлюбили друг друга.
Как-то раз Алим под конвоем латников отправился с другими неофитами в склады на проверку светильников. Йован пошел с другой группой, а Сурана и Эадрик оказались вместе. Второй собрался напоследок больно ткнуть мальчишку в спину, на Алим решительно его присек.
Ушастый всегда проявлял в отношении Алима некоторое недоверие, мол, эльф не настоящий. В начале потому, что он не желал признать его в качестве побратима, потом симпатии Сурана к людям тоже казались ему подозрительными.
— Городской эльф уж точно не будет плясать под дудку шемов. — ворчал он, пока Алим держал его запястье.
На складе башни было все, что требовалось ее жителям для выдержки длительной осады: продукты, крупы, мука, чистящие средства, посуда и, конечно, запасы лириума. Синенькие флаконы стояли на одной из самых высоких полок, и их яркое содержимое будто озаряло все помещение.
Все это добро здесь лежало со времен первой войны с Орлеем. Мука воняла крысиным пометом и вековой пылью, кувшины разваливались от малейшего прикосновения.
Когда Алим осматривал тускло светящийся фонарь и наполнял его сосуд своей маной, вдруг раздался оглушительный шум и звон. Алим тотчас же побежал на звук, мало ли, вдруг кого-нибудь придавило.
Там лежал Эадрик, точно застыв, эльф, все еще держал в руке обломок светильника. На полу перед ним валялось множество осколков фиалов лириума.
Прежде чем Алим накинулся на деревянный остов, который прижимал ногу Эадрика к полу, появился храмовник Хонас, бледный и распирающий от злости.
— Ты, паршивый сын мабари и эльфячки! — набросился он с кулаками на мальчишку. Латник пару раз приложил его затылком о каменные плиты. — Твоя никчемная жизнь не стоит и одного флакона!
Первым импульсом Алима было призвать Хонаса к ответу, пустить ему кровь, но тут он перебил латника:
— Но он ведь не нарочно перевернул полки.
— Я только хотел зарядить фонарь, — всхлипнул он с болью в голосе.
— Двадцать склянок на полке это уже сотня золотых, а здесь их четыре, — сосчитал Хонас.
— Хонас, — вмешалась откуда-то сзади Леора. Она с трудом сдерживала ярость. — Полки были заполнены лишь на четверть.
Она подошла к ним и посмотрела на храмовника с такой выразительной суровостью, что он, здоровый мужчина как-то съежился под ее пристальным взглядом.
— Что ты тут болтаешь, эльфка! — резко ответил ей латник, под конец его голос дал петуха. Но потом Хонас овладел собой. — Ну хорошо — я сообщу командору, он решит его судьбу. Кстати, мальчик когда падал сильно ушибся, пусть кто-нибудь покажет его целителям.
Леора тоже заставила себя успокоиться.
— Да пожалуйста, я сама отведу его в лазарет. А Алим поможет собрать осколки.
— Конечно, чародей Леора! — отозвался мальчик и направился в угол, в котором он приметил метлу. — Именно для этого меня и взяли в Башню.
— Алим, всему в жизни надо научиться, в том числе и уборке, — спокойно вещала его соплеменница.
Когда Алим вернулся с метлой к месту происшествия, его встретил колючий взгляд Эадрика. Ногу эльфа уже освободили из деревянного плена. Забавно, что на худой лодыжке осталась глубокая вмятина, будто конечность была из сырой глины.
Эадрик молчал, его лицо уже совсем побелело. Потом у него вырвалось:
— Я тебя ненавижу! — И он решительно посмотрел на Алима. В глазах его плескалась отчаянная решимость. Алим вдруг почувствовал, что ему знаком этот взгляд, будто смотришь на человека, которому уже нечего терять. — Зачем ты вмешался?
Но тут вмешалась Леора:
— Послушай-ка, милый Эадрик, когда-нибудь мы вместе вспомним этот эпизод и дружно посмеемся. В библиотеке столько интересных книг, я принесу тебе парочку в лазарет, только тш-ш-шь!
Он поднесла палец к губам и подмигнула Алиму.
Вот так, опираясь на хрупкую Леору, парочка удалилась из пыльной кладовой.
Алим взялся за работу, все еще против воли, несмотря на будущие перспективы, а ушибленный Эадрик уж больно крепко держался за узкую талию эльфийки.
Алим покрепче взялся за рукоятку метлы и ощутил как загнал себе в ладони пару-тройку заноз.
— На его месте должен был быть я, — прошептал он и тут же осекся, коря себя за мальчишеские мысли. — Вот же как получается, когда душу побеждает тело.
Оказалось, что его услышали. Тот же латник ехидно спросил:
— Дрочишь на нее? Если что, я запросто и тебе организую койку. — Он сделал движение руками, будто взбирается по лестнице. — Будешь с Эадриком лежать вместе, Леоре так сподручней будет вас, длинноухих задохликов, обслуживать.
По мере продвижения его нескромной речи его голос становился все слабее и слабее, и тут Хонас вдруг прижал руку к левой стороне груди. — Какое ужасное сердцебиение, — прошептал он. — Я тебя, эльф, сейчас напополам разрублю.
Он действительно потянулся за рукоятью меча, но силы его оставили и латник грузно повалился на пол.
— Лекаря, лекаря! — безучастно прокричал Алим.
На его призыв примчались два храмовника, они только оценивающе зыркнули на эльфа, подхватили Хонаса под руки и втроем отошли обратно ко входу.
Определенно, Аксий работает как-то иначе. Но почему знак одного убил почти сразу, а второй вроде как еще жив?
На Алима накатила такая усталость, будто он пробежал через лес по звериной тропе, лютой, снежной зимой, в тяжелых латах новиградского типа и на плечах громоздилось бревно корабельной сосны.
Алим быстро поднял с пола осколок склянки, на ее стенках оставались следы синей жидкости. Почти интуитивно он поднес флакон к губам и тут же ощутил, что порезался, но это его не остановило и эльф аккуратно, кончиком языка, слизал лириум.
По своей структуре синее пойло было не совсем жидким, Алим подумал, что чувствует на языке мелкие кристаллы, словно кто-то не до конца размешал соль в жидком бульоне.
Слабость как рукой сняло, тело Алима показалось ему таким легким, словно пушинка, будто эльф освободился от оков земных и воспарил к небесам…
— Ну нахер, — прошептал он. — Эта дрянь торкает сильнее фисштеха.
Сам Гаэтан никогда не употреблял это наркотическое вещество, ему хватало отходняков от обычных ведьмачьих зелий и мутагенов, но он насмотрелся на членов преступных шаек, которые чуть ли не купались в молочно-сером порошке, а их главы имели на этом поприще огромные барыши.
Как сейчас он помнил выдержку из одной полунаучной книги: «Из описанных эффектов фисштеха: эмоциональный подъём, эйфория, усиление умственной и физической активности, ускорение реакции. В основном, он употребляется путем всасывания в слизистую оболочку носа или десен, при этом сильно раздражая их. Может вызывать сильную зависимость и абстинентный синдром».
— Три части гидрогена, одна часть квебрита и киновари. Основа: крепкий алкоголь или спирт. Нахер, нахер. — повторил он, а потом взвалил на себя мешок с осколками, набитый до половины, и понес его в комнату для отходов.
Алим доделал уборку и направился в лазарет, чтобы навестить эльфов и показать свой язык Винн. Ему пришлось долго втолковывать храмовникам, что случилось с Хонасом. Потому что, хотя к Алиму не подкопаешься, латники были настойчивы и действовали не хуже имперских дознавателей. Когда это стало ясно Алиму, он до последнего отнекивался и вынужден был раз разом повторять одно и тоже. Язык его щипало все хуже и хуже. Можно себе представить, как трудно разговаривать с надрезом на языке, не говоря уж о боли.
Наконец, латники как бы потеряли интерес к нему и Алимом занялась Винн. Эльфу потребовалось проявить изрядную выдержку, чтобы перенести медицинское вмешательство на своем языке, который она уже секунду спустя, к великому удивлению ушастого пациента, освободила от швов.
Хотя в Кинлохе Алим привык к магическому целительству, он в первый раз ощутил его на своей шкуре.
— Где и как ты порезался, думаю, спрашивать бесполезно? — Винн изогнула бровь, с сердитой миной, она все же ожидала его ответа.
Но он так и не успел правдиво ответить, Алима как раз тихо окликнула эльфийка:
— Алим, иди к нам!
— Простите, госпожа старший чародей. Меня зовут. — эльф покачал головой.
— Иди уже. Только склянки больше не лижи. Если что, я у Ирвинга.
Алим огляделся и заметил занятую койку в дальнем ряду северной части лазарета. Леора выглянула наружу из-за ширмы.
Алим подошел ближе. Он услышал, как в глубине палаты Эадрик, с перебинтованной головой, спорит с чародейкой.
— Алим, подходи скорее, — эльфийка умоляюще посмотрела на мальчишку.
— Иду уже, иду, — он пересек двери этого пристанища больных, места с характерным запахом трав и чего еще, вроде серы.
Внутри палаты царил полумрак. Тусклый фонарь при крошечном оконном проеме давали лишь толику света, но этого оказалось вполне достаточно, чтобы получить представление о здоровье Эадрика.
Алим осмотрел с ног до головы мальчишку с длинными заостренными ушами, которые пробивались, как молодые ростки, прямо через плотную повязку, которая совсем недавно, была белой, но уже изрядно пропиталась кровью и припарками.
— Что уставился, никогда не видел таких красивых ушей? — спросил Эадрик и тут же умолк.
— Они напоминают мне стебли пшеницы, что пробиваются через красно-белый наст.
Алим подошел к койке, и взял руку эльфа для проверки сердечного ритма. Пульс был в норме. Леора внимательно наблюдала за его действиями, потом заговорила с ним:
— Эадрик не сможет учиться месяц. Винн строжайшим образом это запретила, а я это проконтролирую.
Глаза Эадрика, оба с синими фонарями, сузились в две щелки. Алиму он напомнил чернобурку, мелкого злобного зверька.
— Что вы говорите? — начал больной медленно. — Что-то обо мне?
— Выздоравливай скорее, — ответил Алим. — Завтра я принесу тебе грушу с обеда.
Эадрик лишь рассмеялся.
— До сих пор я как-то обходился без твоих подачек, — проговорил он сквозь стиснутые зубы, — и я не намерен и в будущем их получать. Пропади ты пропадом! Возвращайся к своему Йовану!
Алим понял, что сейчас эльфеныш на взводе и Сурана своим присутствием лишь подливает масло в булькающий котел со съехавшей крышкой. Он коротко попрощался и собрался уйти из палаты.
Возле самого входа ему перегородил дорогу латник Хонас. Он ухмылялся. Рядом стояло еще двое.
— Ну все, тебе конец, эльф! — последнее слово он выплюнул словно оскорбление. Храмовник схватил его за запястье и больно, до дикого хруста, безжалостно сжал. Так ломаются кости. На глазах Алима тут же проступили слезы.
— Отпустите его немедленно! — Леора невольно отступила перед разгневанным мужчиной, который угрожающе посмотрел на нее.
Вот так, сжимая выгнутую под неестественный угол, синеющую руку эльфа, Хонас шагнул к ней. Он занес ладонь, намереваясь нахально отвесить ей затрещину.
В этот момент две крепкие руки схватили наглеца за плечи и бросили его на пол. Алим узнал Берни, непонятно откуда-то взявшегося, а он уже метелил куда придется, ногами-кулаками, нападавшего храмовника.
Спустя какие-то доли секунды остальные латники набросились на мага, и Алим с удивлением и некоторой завистью увидел, что ему удается справиться с нападавшими. Казалось, что драка уже кончилась его победой, как вдруг Хонас решил перейти на новый уровень.
Он вытащил меч, нарочито медленно взмахнул им, и вонзил его в грудь мага почти по самую рукоять. Тело Берни не сопротивлялось, словно состояло из мягкого коровьего масла.
— Ты следующая, эльфийская шлюха, — прошипел он гадюкой, — теперь ты можешь показать, чему научилась в Башне.
