Вино и разбитое стекло

      Тело ломило во всех возможных и невозможных местах, а воспоминания ломали… душу, нервы, что?       Стыдно. Неописуемо, ебически стыдно от всего, что происходило вчера. Это было так… так, просто слов нехватает, чтобы описать хоть часть ощущений от происходящего. А сейчас, Господи Боже, ощущать сейчас дыхание Алекса в загривок это пытка, сладкая и приятная, но пытка… Вчера всё было феерично, шикарно и волшебно до такой же степени, как сейчас ощущается стыд — где там моё тотемное животное? Судя по прошлой ночи, вчера ему был устроен ритуал, жертво-блять-приношение, в виде меня и моей невинности.       Алекс был настолько нежно-неистовым и желанным, вечный ходячий секс, а вот я… был ли я? Достаточно раскрепощен, открыт и желанен, достаточно… Чувствую как по коже разносятся мурашки, потому что Алекс меняет свое положение и обнимает меня крепче — просыпается. И, черт, становится так стыдно, пылает не лицо, гореть начинает всё тело, словно меня окунули в блядскую магму и я растворяюсь, разлагаюсь до самых косточек, а когда Алекс нежно поглаживант мои волосы и целует в загривок, то я готов просто сдохнуть на месте.       Уверен, он уже не спит, но даёт мне время подготовится к встрече лицом к лицу, а я не хочу. Не нужно лицом к лицу, мне и так ахуенно в кайф. Просто ахово ощущать его горячее мощное тело позади, когда он обнимает и это такое правильное ощущение. Ощущение безопасности в этой уверенной мощи и его ритмичное сердцебиение мне прямо в позвоночник. Хочу посмотреть ему в глаза, но и боюсь одновременно, боюсь увидеть там разочарование от вчерашней ночи, от моей отдачи (её, блять, не было), разочарование во мне как итог. От этой тупой мысли так и замираю задерживая дыхание, что Алекс решает не терять время зря — меняет наше положение и вот уже нависает надо мной.       Господи Блядский Сука! Хочется спрятаться, блять, и убежать, едва успеваю накрыть свою морду лица одеялом, как он перехватывает мои руки. Ничего не говорит и от этого мне ещё хуже… Это настолько топит в ощущениях — он, блять, вымыл меня, черт, везде. Сжимаюсь весь сам не зная почему, вчера ведь всё было крышесносно, так почему сегодня настолько кроет?       Тянет одеялко, моё спасительное одеялко, на себя и я поддаюсь, отпускаю. Но жмурюсь при этом словно нашкодивший ребёнок ожидающий наказания и… меня просто выносит в космос, когда он нежно проходится носом у моей шеи. Нежно так и ласково, успокаивающее, мать его, словно я то ли истеричка, то ли ребёнок и я не знаю, что хуже… а затем его горячее дыхание и шероховатые губы поднимаются к подбородку и находят мои губы. Он меня целует — вкусно так, сладко, вытягивая из меня всю душу, все мысли и эмоции, лишая всех лишних, да и в общем чувств. И я поддаюсь.       Расслабляюсь, отвечая на поцелуй, позволяю ему тащить меня в этот блядский омут, чувствую как тяжелеет в паху, а по крови расходится желание. Всего пара мгновений и, хоть стыд не исчезает, я его хочу, всего опять. Как можно больше, как можно ближе и от этого вновь всё пылает, а затем я вздрагиваю. Вздрагиваю, потому что его руки быстрыми движениями телепортируются на мою, пострадавшую ночью, задницу и он мнет её как тесто, как будущее самое лучше лакомство. Не успеваю ничего… — Как спалось? — Горячим дыханием обжигает кожу, — Как себя чувствуешь? — Самое, блять, ужасное что он мог сейчас спросить, но и сам же превосходно знает. — Мгммм… — Вполне внятный ответ, озвучивать что-то более членораздельное, когда его руки на моей, горящей огнём, заднице очень сложно. — Яснооооо. — Медленно так тянет, почти мурлычет. Тигра, блять, котик, мать его, очень опасный и дикий.       А он ласково мнет мои полушария вызывая во мне и нетерпение, и беспокойство, и страх, и ещё туево количество чувств. Руки уверенными движениями перемещаются с задницы к возбужденному члену, на что лишь успеваю нервно выдохнуть, как он увлекает меня в новый головокружительный поцелуй. Вкусно, долго и медленно, заводя меня ещё сильнее, покусывая мои губы и резко надрачивая. А я могу лишь стонать в его рот и вновь царапать его спину.       Оргазм приходит быстро, вроде бы вчера из меня столько выжал, а сейчас опять… опять хочется, опять нужно — эта непонятная необходимость ощущать его кожу под своими пальцами, вдыхать его морозный запах и захлебываться от этого всего в слюнях. А он нависает надо мной и улыбается, довольный такой, как кот объевшийся сметаны, и от этого и мне так хорошо, так правильно…       В душе медленно переплетаемся телами в танце, но без сексуального подтекста, вижу в его глазах желание, но оно не такое безудержное как обычно. Мы нежимся в джакузи и завтракаем…       Нас окружает спокойствие и почти полная тишина нарушаемая лёгкой музыкой и нашим дыханием. Алекс словно играет со мной — он то нежно целует мою кожу, то более уверенно проходится пальцами и меня всего выгибает от этих прикосновений. Тело… не то чтобы ломит, да и задница болит не настолько адово как я мог предположить, но всё-равно ощущается, ощущается непривычная нагрузка по тем мышцам, которые не привычны к ней и… это стыдно.       Потому что тянут ноги, задница неприятно жжется, а Алекс, очевидно зная это, нежно поглаживает то тут, то там, меняя ласки на уверенные прикосновения доставляя космическое удовольствие таким массажем. Утро перетекает в день и коварная улыбка Алекса меня уже даже не смущает.       Но затем мы уходим из квартиры — от тащит меня в том, в чем я и был — подраные спортивки и растянутая им же футболка, из дома не выходим в общем, просто спускаемся на минусовой этаж — спортзал. И мне сразу пиздецки стыдно становится, я тут как явно лишний чмошик, не моя территория, а и страшно, что меня — обкусанного, обцелованного всего вытраханого и в засосах кто-то увидит — но тут никого.       И я вот отчётливо понимаю, что для нас весь зал, не знаю насколько это вообще нормально и реально, но никого… и от этого и приятно, и стыдно, и понятия не имею, что сейчас будет… он меня прямо на матах? Брусьях? На этих непонятно каких машинах или что, оттрахать хочет? И от этого накатывает странное возбуждение, не такое как обычно, словно волнами преждевременной удовольствия окутывает и обнимает, топит в блаженстве и сладости. — Уверен я уже говорил, да и сейчас ты прекрасно чувствуешь, что ты недостаточно крепкий и гибкий для… — Обнимает со спины и меня всего пробирает, воспоминания прошлой ночи вспыхивают одно за другим. — А я хочу, — целует загривок вызывая мурашки, — чтобы ты был очень мягким и гибким, чтобы я мог касаться тебя там близко как возможно, чтобы…       Вдыхает запах с моей шеи, а я млею… это не то что кайфово, это за гранью реальности. Он тянет меня на маты, и, Господи, у меня задница начинает гореть… от предвкушения ли? Но… Всё блятски иначе.       Он действительно… помогает мне с растяжкой и, черт, это безумно мило и сексуально одновременно. Мы горячие, но не по причине усталости, а просто зажигаемся друг другом. Прикосновения, взгляды, даже дыхание синхронизируется. Он выгибает меня, растягивает и мнет как пластилин, крутит и вертит во все стороны и мне так нравится быть в его руках, в его власти.       Он заставляет меня садится и давит, наклоняя и прижимая к матам, он вынуждает меня разводить ноги, тонко намекая на шпагат, но это… пиздец. Потому что я понимаю как он хочет меня выгибать, потому что он показывает это весьма наглядно меняя наше положение и распластывая меня, наваливаясь сверху. Ноги тянет неприятно, в разные стороны, в паху, блять, чешется, колется, а он смотрит так словно… не знаю.       А потом он решает издеваться иначе — ебаное кардио, вот, сука, да, сейчас мне хочется бегать… я бы послал, я бы реально его послал, но он… он, сука такая ахуительная, становится на соседнюю дорожку, сука, такая соблазнительная, стягивает с себя футболку и, черт, Господи Блядский же Ты Сука, он горяч. И, черт, я давлюсь слюнями, боковым зрением наблюдая за ним, и бегу. Бегу, спустя минут пятнадцать уже из последних сил, а это, мать его, атлет даже не запыхался, у меня лёгкие уже почти выхарканы, он не раз предложил остановиться, но нет, это словно проиграть и пиздецки проебаться.       Он сходит с дорожки первый, но не потому, что устал, а потому, что решает стянуть меня со своей. Я сдыхаю, можно сказать в прямом смысле — лёгкие выхаркиваю, задыхаюсь в собственном дыхании и нехватке слюны, а потом умираю — на этот раз метафорически — в его горячих объятиях. Ладонях, руках, его запахе, и, черт, даже потный он пахнет приятно, словно у нас один запах пота и так привычно, но, блять, это уже отъезд крыши в слишком далёкие дали.       А затем, чувствую себя склеротиком, мало что помнится. Душ, в котором мы вновь сплетаемся тела, смешиваясь и склеиваясь друг с другом. С ним так вкусно целоваться, он гребанный наркотик, вызвавший у меня привыкание, гребаную ломку за отсутствие в пару дней, он самый вкусный и желанный, как выдержанное лучше вино.       Он лучший.       …Мы едим суши, черт, ну не то, чтобы прям романтика, но бля… Мой Алекс, он такой… И всё вообще — волшебно. Весь мир наш, и это в прямом смысле — рядом в Алексом возможно всё, осознаю это в который раз и это даже как-то гордости способствует, за него, за всего него.       Смотрим «Шерлока», с этим Кембер…бербер… бр, кучеряшкой вобщем, и отдыхаем, такой приятный расслабон, кайфовое ощущение правильности, до того как…       Он тянет меня на себя с дьявольской улыбкой, от которой у меня не то, что мурашки, у меня такие ощущения, что меня сейчас фейерверками разъёбашит. Поднимает с уютного дивана и тянет за собой, мы обходим диван — весело и странно, но по коже мурашки, не от страха или беспокойства, от предвкушения. И вот я стою лицом к дивану, а Алекс позади меня, его руки на моих плечах и… одно резкое движение и вот я перевернут над диваном. Просто, блять, в позиции раком, на этом диване и вот теперь немного стремно и пиздецки неловко. Алекс прижимается ко мне и я чувствую его возбуждение. Оно расходится и по мне, и от этого электриризуется вокруг нас, воздух весь пропитывается нашими запахами, а начинаю гореть и стыд заставляет разгораться ещё сильнее.       Он меня перегибает через диван, а у меня весь воздух из лёгких выбивает, парализует на пару секунд, а затем космически уносит. Уносит от блаженства его прикосновений, от горячих ладоней, что расстегивают мои джинсы и спускают их к лодыжкам. Предательская дрожь бы подкосила коленки, но у нас ведь диван и, черт, я этому очень рад. Он сминает мою задницу настойчивыми движениями, уверенным напором и от этого кружится голова.       Лёгкое беспокойство всё-таки маячит на грани сознания, помню, что было и больно и неприятно, и черт — да, мне немного страшно, но… отказывать Алексу в чем бы то ни было невозможно. Его рука скользит по моей футболке, но я ощущаю его каждым позвонком, каждым нервом и…             Блять.       Поднимает каждую из моих ног и стягивает носки и джинсы. Чувствую себя пиздецки уязвимым перед ним, а когда он разводит мои ягодицы — то и пиздецки открытым во всех смыслах. Это адово и кайфово, и адово кайфово. Он весь прижимается ко мне и тянет за волосы к себе, оставляет горячий поцелуй на шее и тихо жарко шепчет: — Отклячь задницу!       По телу ебанная магма и, сука, покоряюсь, оттопыриваю свою задницу сам вновь падая на диван. Стыдно — это ничего не сказать, это не испанский стыд, это в триллионы раз хуже… Следующую команду выполняю так же покорно — всего-то раздвинуть ноги, блять. И я раздвигаю, смущенно, немного пиздецки медленно, но да…       И всё бы ничего, но Алекс опускается на колени и я резко осознаю, что он собрался делать, не успеваю даже толком дернуться, как меня слегка шлепают по ягодицам. Они начинают приятно гореть… — Расслабься, я знаю, что тебе и в первый раз очень понравилось… — целует куда-то, без понятия куда, потому что…             Занавес…       Потому что да, он прав. Потому что да, это ебически стыдно и ужасно, может мерзко в какой-то степени как я и думал изначально, но настойчивый язык, что сейчас облизывает мою задницу и зубы, что покусывают её — заставляет сомневаться не только в морали, но и в реальности жизни как таковой…       Я чувствую его — во всех смыслах, всего, везде и вчастности в очень интимном месте. Это кроет с головой огромным гребанным цунами, сносит к чертям всё — остаётся только он…       Это стыдно даже если просто на мгновение подумать об этом, но чувствовать… сдерживать стоны пиздецки сложно, царапать диван кажется единственной возможной сейчас вещью, единственным действиям, хотя… ещё получается пускать слюну всё в тот же диван и даваться собственным дыханием. Потому что Алекс — сплошное удовольствие, во всех смыслах, во всевозможных действиях и, конечно, ощущениях.       Алекс — весь сплошной кайф, неотразимое удовольствие, вкус, блять, самой жизни. Сама жизнь. Смысл моего, блять, существования… и меня это устраивает я согласен, согласен с ним попробовать и ощутить всё, что только возможно на этом свете. Всё будет в кайф, всё будем чистым кайфом.       Он — ебанный наркотик, от которого я просто не способен вылечиться, да и желания вовсе нет. Я настолько глубоко в нём повяз, настолько глубоко он сейчас пытается дотянутся своим языком, и, черт, это невероятный кайф, я сжимаюсь вокруг него и постыдно хриплю ему — ещё…       Ощущаю его горячее дыхание на своей заднице — он обжигает, я горю во всех смыслах, а когда он смачно шлепает меня по ягодицам, то изо рта вырывается то ли писк, то ли стон, а перед глазами мельтяшат цветные пятна. Меня всего выкручивает изнутри — там узлы, банты, и всевозможные вариации из органов и клеток.       Уплываю, действительно уплываю, причём так мягко и плавно, ведь оргазм накрывает уверенной волной, которая меня топит и уносит в море, затем в океан, затем в самые неизведанные просторы. Каждый блядский оргазм с ним неповторим, каждое прикосновение уникально… Меня щекочет сладкими судорогами, а Алекс умудряется перекинуть мня через диван и я просто в ахуе… этот сука просто оставляет меня так и сваливает, ахуй, просто ахуй…       Отходняк от сего прекрасного действа у меня долгий, но приятный. Задница уже не столько болит, как слегка побаливает, мурашки по всему телу от ощущений, день перетекает в вечер, а мы всё также занимаемся ничего не деланьем. Просто лежим, просто нежимся, сука, в объятиях. Блять, я плавлюсь в его руках, меня клонит в такой безмятежный сон… Ужинаем запеченной уткой с грибами и овощами, на гарнир у нас какая-то каша. Всё вкусно. С ним все ощущения ярче — и это не только про прикосновения, это и про вкусы, запахи…       Просыпаюсь от того, что Алекс с кем-то разговаривает по телефону, причём на английском языке, а раз мы в Берлине, то это явно не обслуга. На какой-то момент возникает неприятная мысль — он же обещал это время только для нас двоих, но я взрослый мальчик и понимаю, что дела так не делаются, ладно…       Он возвращается, когда я стою на этом безгранично-стеклянном балконе, и приобнимает меня со спины. Кажется, уже такое привычное и простое действие, но безумно приятное и заставляющее сердце колотиться как бешенное. Чувствовать как его запах окутывает со спины, распространяясь по всему телу, ощущать его каждой клеточкой и в который раз вздрагивать от поцелуя. Так сладко. Так приятно. Так мучительно хорошо.       Он буквально в этой же позиции тянет меня за собой, обнимает и тащит-тащит. Мы оказываемся в гостиной и чувствую себя глупым дурачком, потому что до этого момента не видел, что там есть камин. И, Господи, атмосфера романтик так, что аж коленки подкашиваются. А он толкает, весьма легонько, меня на огромный пушистый ковёр в центре комнаты и прижимается сверху. Табуны орангутангов, взбивают кровь до состояния несвертываемости, гребанной чувствительности, ощущению самого себя как шампанского взбалмашенного и готового ебануть пробкой в любой момент.       Он прижимается ко мне всем телом, заставляя прогибаться так, как хочет он. Лицу слегка неудобно, но пушистая ворсистость этого ковра безумно притягательна, она притягивает, опять-таки морду лица и верхнюю часть тела — грудь, а вот ладони Алекса подтягивают мой животец наверх, туда же в высь и задницу — он прижимается ко мне сзади.       И, вроде и, слова не нужны, всё настолько кристально ясно, но в голове всё перекручивается. Я помню как было… и больно, и неприятно, и пугающе, конечно, не отменяя космического удовольствия, но мне точно нужна парочка минут чтобы настроиться-расслабиться-поверить и фиг знает, что ещё поэтому тихо шепчу в ворс: — А душ? — Сглатываю, когда Алекс наваливается всем телом и меня распластывает под ним. — Никакого душа, — вдыхает запах с моей кожи где-то позади шеи и вжимается в меня бёдрами.       Ахово…       Он не даёт ни мгновения на сомнения и вообще любые мысли, кожей чувствую его улыбку и горячее дыхание и это разгоняет кровь по телу. Затем он тянет меня на себя и крепко прижимает кусая и целуя шею. Позволяет развернуться: — Снимай, — и я далеко не сразу понимаю, что он от меня хочет, — с меня — мефистофельски улыбается.       А я тянусь руками к его футболке, стягиваю её дрожащими пальцами, слюна, к чертям, пиздецки вязкая, а дышать просто сложно. Затем и себя лишаю лишней верхней одежды и смотрю на него. Улыбается, до такой степени соблазнительно, что забываю обо всем напрочь. Встаёт и я осознанно тянусь к его джинсам, мне сложно удерживать вертикальное положение. Меня ведёт — от близости Алекса, от его присутствия, запаха, и дрожащими руками я расстегиваю его джинсы. Медленно стягиваю их к щиколоткам и неуверенно проделываю тоже самое с его бельём.       Уверен, что краснею, но не придвинуться и не провести языком по твердому и готовому органу — невозможно. Алекс выдыхает где-то сверху и меня простреливает огненной молнией. Я стараюсь доставить ему удовольствие, но… начинаю заводиться сильнее и сам, от того насколько же он горячий и вкусный, такой терпкий и чувствительный. Если бы ещё был способен ясно мыслить, то благодарил бы Алекса за тот подарок…       Да, учиться работать ртом и языком было пиздецки стыдно, но кажется, не зря. Ладони Алекса аккуратно, но настойчиво прижимают меня ближе и ближе, но я старательно принимаю его. Ощущаю его вкус и запах, рисую языком восьмёрки и поглаживаю яички. Решаюсь рискнуть и взять немного глубже, но это, очевидно, не лучшая идея. Давлю предательский рвотный рефлекс и сосредотачиваюсь на скорости. Принимаю Алекса уверенно держась за его ноги, выпускаю до конца и целую потяжелевшие яички.       Мгновение, и мы вновь на ковре, теперь уже лицом к лицу. Он внимательно рассматривает меня — мое лицо — скользит цепким взглядом по скулам, щекочет щеки, ласкает губы. Они уже саднят и от укусов и поцелуев, а он наклоняется так, что между нами лишь десяток сантиметров и опускаясь ниже шепчет в самые губы: — Я уже ревную, Лисёнок, ревную то, на чем ты тренировался.       А затем поцелуй и меня уносит не только от него, сколько от осознания его похвалы, от его собственничества касательно меня даже к неживым объектам.       Жарко.       Очень жарко и он, словно читая это, по моим глазам, языку тела или даже мыслям, отмирает от меня и парой движений оставляет меня абсолютно голым. Абсолютно беспомощным перед ним. Под ним. И это такой шквал осознания и удовольствия, что я не успеваю смутиться. Ощущаю его пальцы в пульсирующем входе и не понимаю, когда он успел. А Алексу словно и этого мало, он всё глубже внутри, всё ближе и ближе, телом к телу, припечатывая меня к коврику, в котором хочется охладиться.       А затем садится, тянет мои бедра на свои и устраивается между ними. Невольно по телу проходит прохладная дрожь, она не уменьшает возбуждения, но на пару секунд возвращает сознание и оное начинает вопить. О том, что сейчас будет неприятно, о боли и жгучем покалывании, что меня ждёт. Но то, как испепеляет взглядом Алекс выталкивает любой страх за грань.       Алекса хочется ощущать. Ощущать каждым сантиметром, каждой клеточкой, сплетаться телами войти в него, стать его частью, его сознанием, слиться с ним в одно целое, одно существо.       Боль простреливает резко, проходясь по всему позвоночнику терзая каждый нерв. Алекс обнимает так сильно, словно действительно старается вжать меня в себя. И я тянусь к нему, тянусь отчаянно прижимаясь, желая наш контакт ещё ближе до самой невозможности. Он так глубоко, насколько только позволяет нам поза и моё тело.       Он рычит мне в макушку слегка отпуская и навысая над моими губами, опять капельками крови, опять истерзанными в поцелуях, а ведь это только начало ночи. Я притягиваю его сам, проникаю и исследую его жадный рот, стараюсь даже так проникнуть в него, лишь бы ближе. Даже сквозь плену слёз и полумрак комнаты, не вижу, а ощущаю его улыбку.       Каждое движение его бёдер — волна, что захлестывает меня и топит, каждое покачивание и движение — шторм, что не знает преград, каждый толчок — вытягивает из меня душу и я плыву, тянусь навстречу. Навстречу к своему единственному Богу.       Он сминает меня в объятиях меняя ритм, теперь, скользя нежно, и причиняя сладкую боль едва задевая простату, он с каждым толчком дарит поцелуй, а затем улыбку. Вдыхает запах рядом с ухом и рычит что-то о том, как он меня пометит, как на мне будет его запах, сколько меток увидит любой на моей коже и не усомнится о моей принадлежности.       Я задыхаюсь, стонать сложно, потому что голос и дыхание не совпадают, собственные хрипы пугают, но его тяжёлое дыхание и гортанные звуки — песнь блаженства. Он что-то шепчет, а затем наши положения меняются. Я оказываюсь лежащие на нем сверху и ощущаю его теперь иначе… Чёрт…       Глубже. Интимнее. Он опять шепчет и теперь я понимаю, он хочет чтобы Я двигался. Стыд, наверняка, с ним я буду всегда его испытывать. Разве может быть иначе, когда сам Бог Удовольствия — даже не просит — требует свое. Отказаться невозможно. Двигаться неловко, а ощущать его так — невероятно. Он пульсирует внутри от каждого теперь моего движения и тихо порыкивает, а я двигаюсь на нем и это настолько крышесносно, насколько только может быть.       Это магматически жарко, это химически взрывоопасно, это физически болезненно так хотеть, желать и так отдаваться…       Мы умерли и воскресли, где-то доводилось читать, что оргазм — это как маленькая смерть, пусть и наоборот рождение. Это так. Мы…       Слиплись влажной горячей кожей, и сильнейшими чувствами, и непередаваемыми в своей глубине эмоциями. Законнектившись самими душами, перетекая друг в друга сверкающими каплями мы стали чем-то совершенно новым и единственным в своём роде.       Физиология оголила что-то внутри каждого из нас. Это было безгранично и болезненно, безгранично болезненно и чертовски правильно. Меня всего переполняло. Я был готов молить всего Богов лишь бы время остановилось.       Это ведь так… совершенно, безукоризненно, жарко и властно. Властно над нами обоими…       Этому нет названия и это нельзя описать нормальными словами. Это не удовольствие — это похоже на нарастающее напряжение. Внутри меня начинает набирать силу вибрация, заставляя моё тело гудеть словно трансформаторную будку. Мне хочется одновременно, чтобы все быстрее кончилось и одновременно с этим я боюсь того, как это может закончиться для меня.

      Это финал, финал которого я никогда не ждал. И начало, которое я никогда не оставлю…