когда покажется солнце?

С рассветом Пайпер берет у Колетт флешку, скотч, накидывает чужой пиджак и бежит в ближайший фотосалон, распугивая голодных кошек по дороге. А потом долго-долго ходит по улицам, расклеивает объявления на столбы, трамвайные остановки. Люди проходят мимо, шлепая по лужам. Пайпер вся промокла, забыла дома розовый зонт с торчащими спицами. Она ищет глазами хоть одного неравнодушного среди кучной толпы. Так гложет то, что она не в силах что-то сделать, кроме как развешивать эти тупые бумажки распечатанные за сто пятьдесят рублей. Эдгар, на пропечатанной нечетко фотографии, смотрит на неё своими черными глазами-морскими впадинами и она позволяет себе пустить слезу, прижать к груди фотографию. Ей очень плохо и она очень, очень вымоталась. За что же этот глупый мальчишка их всех наказывает? Последнюю фотографию из сорока копий она вешает около их пятиэтажного дома на Солнечной. Домой не хочется.

***

— Поко! Стоять, не двигайся! Поко так и застыл с ломтиком хлеба в зубах. — Фто-то флуфилось? — Да! Это твое?! — Фто это? — Я откуда знаю? Нашла в твоем пиджаке. — В каком? А-а. Так это не мой. А что это? — Говорит он, наконец прожевав булку. — Как я понимаю — кокаин. — Можно продать. — Поко чешет затылок. — Эй, сдурел? Нужно его вернуть. Чей пиджак? — Да к Пайпер на днях заходил один... странный мужчина. Искал Эдгара, пиджак ей отдал и свалил. — Подожди, кого искал? И ты молчишь?! Как он выглядел? — Ну такой...э-э.... молоденький, худенький, в шляпе. Взялся ниоткуда и ушел в никуда. Он мне не нравится. — А Эдгар ему зачем? — Представился его родственником. Даже заплакал, мол, скучает. Что думаешь? — Нужно спросить у Джесси. Заберешь её со школы? Я, наверное, пойду на Звездную, поспрашиваю у людей про этого горе-ребенка. — Заберу, без проблем. Они расходятся: Поко заваливается на диван, потому что не выспался, а Колетт накидывает дутую курточку, накидывает капюшон, чтобы не подцепить простуду и выходит в сырой подъезд.

***

— Эй, слыш, пидор, сам сдолбить все захотел? — Что? — Дай сюда, от греха подальше. И нахрена ты Мортису сдался, от тебя только одни проблемы. Выглядишь как ходячая неудача. Мальчишка-негритенок выхватывает у него закладки, сует себе в огромный карман огромной куртки. Эдгар корчится с неприязнью, пока они идут по Невской, вдоль облезших деревьев, бездомных голодных псов, уродливых улиц. Мортис дал ему в напарники какого-то чернокожего пацана, он даже имени не знает, но уже его недолюбливает. Во первых: взгляд угрюмый, неприятный, даже не знаешь, как подступиться. Во вторых: он черный, а к черным на Солнечной относятся с крайней осторожностью, они там не частые гости, но иногда заглядывают. На Невской их как бездомных котов — так же много и ходят они небольшими группами, борзые, как гопники, только отличаются цветом кожи и более суровым характером. Один раз Эдгар получил от них в лицо. Позже оказалось, что это были ребятки Мортиса, неизвестно, что с ними сейчас. Наверное, сторчались. По пути новый напарник Эдгара рассовывает закладки, фоткает, отправляет геолокацию заказчикам. Интересно, сколько бабла они уже заработали на глупых школьниках. — Давно работаешь? — Эдгар ходит за ним хвостиком, греет руки друг о друга, потому что здесь пиздецки холодно и неуютно, дождь идет, мелко накрапывает. — С четырнадцати лет. — Колишься? — Всякое делаю. Ты? — Только нюхаю. - Врет. — Со скольки? — С шестнадцати. А работаю с сегодняшнего дня. — Занесла тебя нелегкая, конечно. Мортис хитрый, аккуратнее с ним надо. Родня есть? — Есть. — Эдгар заметно грустнеет, сжимается, зарываясь лицом в шарфе, греет нос. — Были. — А мои умерли. Сижку будешь? — мальчишка протягивает ему сигарету, но Эдгар отказывается. Не до этого ему, обычная сигарета расслабиться не поможет, это не кокаин. — Мамка умерла от алкашки, батю менты пристрелили, когда он наркоту толкал. Раньше, здесь, на Невской, он был главным барыгой, я даже им гордился. Малой был, думал, что мой папаша крутой, а он весь в долгах. Домой приходил избитый всегда, мать плакала. Короче, ниче интересного. Я на Мортиса работаю, потому что нужно долги погасить, да только вот, мой горе-отец, кажись, совсем ебанутым был и долгов у него выше крыши. За всю жизнь не расплачусь. Че-то я распизделся, тебе не до этого, наверное. Он продолжил курить, Эдгар вдыхал в себя вонючий дым, крутил в голове его слова. Грустно это всё. — А как тебя зовут? — В пределах Невской я — Брок. — Эдгар. Они жмут руки. — На, заложи остальное. — Черный бросает ему в руки телефон и завернутую траву. — Куда? — Куда хочешь. Главное сфоткать не забудь. И чтобы ни одного пакета не проебал, ты слышишь? Иначе… Брок проводит большим пальцем у горла. Прирежут и закопают. Эдгар прекрасно всё понимает. Но лучше умереть от передоза, чем от рук Мортиса. — Я понял. А ты куда? — Дела. Как закончишь — звякни. Потом домой иди. — Домой? — Ага. — Висит неловкое молчание, Эдгар смотрит на него пустыми глазами. — У тебя че, хаты нет? — Кажется, больше нет. — Пизда, чел… Ладно, у меня переночуешь, а когда деньги получишь снимешь квартирку какую. Идет? — Спасибо. — Забей. Иди, работай. Брок махает ему рукой, а потом сматывается куда-то в подворотню. Не такой уж он и плохой, каким казался изначально. Только судьба у него тяжелая. И у Эдгара не лучше. Его челка вымокла насквозь, одежда тоже. Ему бы помыться, зубы почистить, поесть вкусно и завалиться спать. Может, тогда он почувствует себя чуточку счастливее? Когда все заложено, хочется упасть, утопиться в луже. В какую же пропасть он свалился, просто пробил дно, опустился ниже некуда и всех подставил. Обещал ведь, обещал, что это последний раз, что не будет больше ничего такого. Получается, он лжец, самый настоящий лжец и действительно сплошная ходячая неудача. Прижимаясь спиной к стене, набирает что-то на кнопочном телефоне. Номер Фэнга он знает наизусть, начиная цифрой семь заканчивая восьмеркой. Нет, он не будет звонить, он не сможет говорить сейчас, потому что голос начнет дрожать. Смахивая мокрую челку с глаз, он набирает, не попадает по буквам и вообще перед глазами все плывет, превращается в месиво. Думает, как лучше: «Я люблю тебя» Или: «Ты мне нравишься» Оба варианта, конечно, звучат глупо. К тому же, у Фэнга вроде бы, девушка есть. Пальцы устают печатать, а потом снова все стирать и думать, думать, думать. Мучение, голова болит от мыслей, они такие громкие. Он кричит, потому что хочется, а еще потому что здесь его никто не услышит. Матерится и просто ненавидит себя за свою слабость. Он даже написать не может, просто отправить сообщение, это ведь так просто, так же, как занюхнуть дорожку беленького, пробивая ноздри. Все-таки, «Я люблю тебя» — звучит куда красивее. Он ведь действительно любит, прям, л ю б и т, так же, как их квартиру на Солнечной, как вкусные щи Пайпер, как рыжие косички Джесси, как громкую гитару Поко, как Колетт, которая вместо него заботится о сестре. Хотя, эта любовь немного другая, любовь до дрожи в кончиках пальцев, резких скачков температуры и бешеного пульса в районе ста ударов в минуту. «Я люблю тебя» 14:34 15 октября Он не подписал сообщение, думая, что Фэнг поймет, от кого оно. А если не поймет. так даже лучше. Брок давно ушел, а Эдгар не знает, куда податься. К Мортису на квартиру нет желания идти, да только выбора у него нет, мокнуть под дождем не хочется. Поэтому, хлюпая кроссовками и еле перебирая ногами от усталости, он ковыляет на ближайшую остановку. Трамваи ходят в час по чайной ложке. Эмо-мальчик, стуча зубами, засыпает прямо на остановочной лавочке, прямо рядом с каким-то бездомным мужчиной от которого прет помойкой. — Малец, а ну сдрысни. Ишь, улегся! — А…? — Пшел вон! Мерзкая бабка тычет ему палкой в бок, мужика уже и след простыл. Она морщинистая и будто скукоженная. Страшная. Эдгару нужно несколько минут, чтобы в себя придти, первые секунды он вообще не понимает, где находится. Старуха садится рядом, грубо толкает, от чего он чуть не валится на мокрую землю. Съязвил бы сейчас, только говорить ничего не хочется. Живот урчит, аж кости ломит. Какой же пиздец. Домой бы. — Ты чаво, бездомный шоль? Эдгар не отвечает, просто уходит молча, потому что трамвая он не дождется. Брок говорил позвонить, вроде. Проверяя телефон, не видит ни одного сообщения, и непонятно, прочитал Фэнг признание или нет. Да и к черту это всё. — Забери меня, бля, прошу… — Эдгар в шоке от того, насколько жалостно это прозвучало, самому себя жаль стало. Ощущение, что правда скоро подохнет, рассыпется и земля впитает все его страдания, унесет с собой все его секреты а потом тело искусают голодные черви. — А ты где, чувак? — У трамвайной остановки. В душе не ебу где это нахуй, мозги плывут. — Я ща не могу. Иди к Мортису пока, я потом подлечу, заберу, без наеба. На том конце чьи-то крики, глухие удары по ребрам, которые ломаются. У Эдгара глаза округляются, он шепчет что-то невнятное и сбрасывает. Что это было? Даже думать не хочется. К Мортису так к Мортису.

…

— Как погулял? — Отъебись. Эдгар стоит на пороге и выглядит как мокрая, побитая собака. Глаз не видно, потому что чёлка налепилась на всё лицо. Одной рукой он держится за дверной косяк, потому что ноги от холода, кажется, онемели, шагу не ступить. Голова сама прислоняется к острому косяку, глаза закрываются. Сейчас упадет и точно разобьёт себе нос. Мортис видится блеклым силуэтом, размытым, а потом он чувствует его руки на своих щеках. Горячие. — Спать хочешь? Иди ложись на диван. Эдгар заваливается лицом в подушку, пока с него теплые руки снимают мокрую одежду: толстовку, футболку, джинсы, шарф, а кроссовки он оставил в прихожей, на них не осталось живого места. Телефон пиликает в правом ухе, Эдгар что-то мычит, но сонливость берет вверх, даже перевернуться не получается. Его накрывают теплым, колючим пледом, гладят по голове, убирая прилипшие волосы с мокрого лба. Мортис замечает, что мальчишка невероятно исхудал и садится рядом, чешет нос. — Даров. Брок появляется неожиданно и громко хлопает входной дверью. У него руки в крови, одежда тоже. От него пахнет уличной свежестью и дождем, который льет уже как дня два и не собирается прекращаться. — Че зашел? Мортис даже не удивляется, ничего не спрашивает. У них там свои терки. — Забрать его. Брок шмыгает сопливым носом, топчется у порога, кивая в сторону спящего тела. — На руках понесешь, или че? — А, он спит, чтоль? — Да. Пришел и свалился. — Бля. Брок снимает с себя облезлую кожанку с блестящими пуговицами, кроссовки разбрасывает и пачкает пол. Потом скитается от коридора до ванной, шумит водой и возвращается уже чистым. — Это он телефон не по назначению использовал, или ты? — Ты о чем вообще? — Да вот тут, сообщение на чей-то номер. «Я люблю тебя». И ответ: «Ты кто?». — Я ничего не отправлял. — Значит, это был он? Мортис и Брок косятся на спящего Эдгара. — Да какая к черту разница, мне его забрать надо, я устал и хочу домой. — Забирай, ради бога. Только смотри, чтобы раньше времени не сдох. И вот еще. Мортис кидает ему немного разноцветных таблеток в зиплоке. Брок хмурится, но решает промолчать. — Где его шмотки? — На батарее. Они не высохнут до утра. — Ну, дай свои тогда. Мортис лениво роется в большом шкафу. Там пахнет деньгами и брюликами, шелестят вешалки и дорогие костюмы. Пиджаки, брюки, все чистое-чистое, блестит стиральным порошком. Он вытаскивает что-то ветхое, то, что уже никогда не наденет. Штаны-трубы из хлипкой ткани, черный свитер, тянущийся, подобно пожеванной жвачке, в катышках и с торчащими нитками. Носки какие-то отыскал. — Дал бы что получше. — Здесь не благотворительный фонд. Забирай товар. — Эй, как тебя там. Бля, Эдуард? — Он Эдгар. Просто Эдгар. Ну, или Эдик, или Эдгар Кокаинов, или… — Я понял. Эдгар, вставай, заебал. Мортис пинает его ногой в ребра и кокаиновый мальчик истошно стонет, открывая глаза и вдыхая побольше воздуха. — На, надевай. — Мортис показывает ему на вещи. — А где моё? — Растоптал, выкинул и сжёг. — Эдгар, не слушай. Давай в темпе, я же обещал, что ко мне поедем. — У тебя кровь на лице засохла. — По дороге расскажу. Брок снова курит, Эдгар тяжело вздыхает почти каждые пять минут, растирает руки. Дождя нет. Слава богу. Кроссовки противно шаркают по раскрошившемуся асфальту, слышно, как тлеет сигарета. Она светится, но не греет. Эмо-мальчик идет где-то позади, все время рассматривая засохшую кровь на подбородке и скулах. Этот мальчишка тоже избивает тех, кто задолжал, или это что-то другое? — А сколько тебе? — А тебе? — Мне семнадцать. — Мне девятнадцать через два часа. — Отмечать будешь? — Не хочется. Точнее, просто не умею. — Что не умеешь? — Ну… Веселиться, там. — Странный ты. Так с кем подрался-то? — С воришкой. Забей. — Можно закурить? — На. Расскажешь, как ты здесь оказался? — Брок тормозит, Эдгар догоняет и забирает сигарету из посиневших пальцев. — Это будет очень долго, или нет. Ладно, в общем, это не я. — М? — Ну, во первых, я обдолбался. — Так. — Потом меня...похитили? Или как это называется? — Мортис? Похитил? — Да. Ну, я мало что помню, на самом деле. Я не на Невской живу. — А где? — Солнечная. Это очень далеко. — Туда только на маршрутке, если повезет, за рублей тридцать доехать можно. — Я этого придурка давно знаю. У него дурь покупал, пиздил деньги, брал в долг. Потом меня избивали, — Эдгар выкидывает сигарету и сплевывает, — потом я кое-как вылечился, но не до конца. Тебя когда-нибудь отправляли в реабилитационный центр? — Это что? — Где тебя типа лечат. Ну, делают из тебя нормального человека. Там даже психолог есть. — Мозгоправ? — Да, да. Я к нему ходил, а по понедельникам все наркоманы, старики и даже дети лет четырнадцати собирались в огромном зале и садились кругом, кто-то на пол, кто-то вообще стоял. И каждый рассказывал, как ему хреново живется. Не знаю, в чем был прикол таких собраний, но там никто не смотрел на тебя как на какое-то ничтожество. Тебя, типа, понимали, даже благодарили, мол, спасибо, что делишься. Аж легче становилось. — Это платно? — Не-а. Кто-то самостоятельно ложится, кого-то родственники силой тащат, хватают за руки, за ноги, потому что устали. — А у тебя родственники есть? — Ты уже спрашивал. Есть. Сестренка. — Круто, а мой брат уехал за несколько тысяч километров в какой-то городок, который вечно нахваливал. Сказал, будет там искать лучшей жизни. — Почему с ним не поехал? — Мы не ладили. К тому же, я не люблю самолеты. Боюсь. — Ты что, летал? — Не, чувак. Я фильм смотрел. Кстати, у меня телек есть. — Телек? — Да, Телевизор. Небольшой, но, вроде, фурычит еще. Хочешь что-нибудь посмотреть? — Хочу. — Отлично. Почти пришли. Двухэтажка. Обычная такая, пахнет чем-то ветхим, со скрипящей дверью и большим рыжим котом, развалившимся большой кучей на скамейке, усыпанной мокрыми листьями. Эдгар хотел было погладить, но Брок остановил: — Не надо, он болеет. И кусается. Не любит нежности, за то любит свежее молоко и мертвых мышей под дверь приносить. Его здесь Васькой зовут. Эдгар грустно хмыкает и ныряет за черным мальчиком в темный подъезд с разукрашенными стенами. «БОЖЕ, ХРАНИ АНДЕГРАУНД» «С НАМИ БОГ» — зачеркнуто. «ВАЖНО ОСТАВАТЬСЯ ЧЕЛОВЕКОМ. — дописано другим почерком: ПАУКОМ» И еще очень много странных граффити которые Эдгар не успел рассмотреть. — Прошу. — Брок гремит ключами, открывает дверь, приглашает, а потом и сам заходит, закрывая за собой.

***

— Секунду, а теперь еще раз, только внятно, спокойно, и без слез. Когда вы видели его последний раз? — Два дня назад, он пришел поздно ночью, странный, расстроенный, заперся в ванной. Потом к полуночи... — Пайпер замолчала. Стоило ли упоминать о том, что он принимал наркотики в тот вечер? Что будет, если она про это скажет? — К полуночи он сбежал из дома. — Продолжил Поко, стоящий рядом. Гладил её подрагивающие плечи. — А причина? Вы не спрашивали у него, чем он был так расстроен? — Нет. Он просил его не тревожить. Я думала, что успокоится и вернется. — Объявления вы развесили? — Да. — Родителей у него нет? Почему с вами живет? — Есть, где то... Только...только он им не нужен. Полицейский почесал затылок, переглянулся со своим напарником. Искать какого-то мальчишку, у которого, скорее всего обычный переходной возраст и бунтарство зашкаливает, честно, не хотелось ни тому, ни другому и по выражению их лиц все было более чем понятно. Пайпер злилась, когда смотрела на них и на их глупое бездействие, давно бы уже могли обойти весь город, а они тут стоят, прохлаждаются. А если его зарезали? Телевизор включать страшно. –Ну-у... Вы, главное, не переживайте. Найдем. — Чуть не зевнув сказал один из них, у которого на груди блестел кривой бейджик, а на нём кратко: «Кольт». У второго все точно так же, только «Булл». Вообще, эти двое славятся двенадцатью раскрытыми преступлениями, о них даже по какому-то каналу говорили, хвалили, награждали, а они светились от счастья. Ну, еще бы. — Да, найдем. Если что-то узнаете, звоните. — Булл отдает ей визитку с номером. — Если вдруг вернется — тоже звоните. — Постойте! Колетт вылетает с кухни в смешной пижаме с утятами. Кольт и Булл с интересом оглядывают ее и переглядываются. — Что такое, юная леди? — Вам нужно съездить на Невскую. Это важно. — А что на Невской? — Он там раньше жил. Несколько лет назад. Пайпер смотрит на неё злющими глазами и дергает за рукав. Колетт вопросительно поднимает брови, а потом продолжает: — Проверите? — Проверим, раз на то пошло. Дружище, помнишь, где Невская? — По картам посмотрим. — Булл хлопает его по плечу. — Ну, мы поехали. — До свидания! — Колетт махает им ладонью, а Пайпер уходит к себе, Поко даже ничего сказать не успевает, только закрывает за ними дверь. — И че, думаешь, реально искать будут? - Коллет выгибает бровь. — Ну, они же не хотят лишиться статуса «самые лучшие полицейские года»? - Поко скрывает зевок за ладонью. — Кто знает. — А с Пайпер что? Чего она так злится опять? — Нервы. Мы тут все на нервах. — А давай расслабимся? Сыграешь мне что-нибудь? — Сыграю. Колетт радостно прихлопывает в ладоши и они отправляются на уютную ночную кухню, где пахнет недавно заваренным чаем. Тут и Джесси, сидит рисует, а Ломоносов грызет её разноцветные карандаши. — Что рисуешь? — Нас! Вот смотри, это ты, это Пайпер вместе с Поко, а это я с Ломоносовым! Красиво? — А Эдгар где? Джесси молчит, смотрит на рисунок. Поко настраивает гитару. Даже она расстроилась. — Колетт, дуй на подоконник! Он играет ей что-то из головы, просто бьет по струнам и меняет положение пальцев на грифе, а Колетт слушает, прислонившись спиной к холодной стенке. На подоконнике тесно, но они как-то ютятся втроем. Втроем, потому что Ломоносов запрыгнул и начал мурлыкать, так громко, громче гитары. Он трется о грудь Колетт, кусает ей руки, раздирает их в кровь, зачем-то. Колетт шипит и сгоняет вредителя на пол, он шипит в ответ и уходит с гордым видом опять грызть разноцветные карандаши. Джесси все-таки подрисовала Эдгара, только в самом дальнем углу листа. Не раскрасила. Убежала к себе в комнату, забрав с собой альбомный лист. Видимо, Пайпер решила показать. Пайпер рассматривает неровные линии, криво раскрашенные лица, но все равно говорит, что рисунок хороший, про Эдгара даже не спрашивает, не хочет. Почему-то вспоминает мужчину в шляпе и его теплый пиджак и дождь. Он ведь даже не сказал, где живет. Хочется снова поговорить с ним о чём-нибудь хорошем, или просто послушать его бархатно грубоватый голос. Она гладит Джесси по макушке, смотрит на беспорядок в комнате, но убираться все равно не хочется, просто сил не осталось вообще ни на что, даже расчесаться, поэтому у нее волосы спутались, и выглядит она так печально: бледная и грустная. В голову приходит идея позвонить матери Эдгара, потому что у нее остался её номер. Он написан на небольшом листочке и скучает на холодильнике. Просто на всякий случай. Эдгар сказал, что она может когда-нибудь позвонить, вдруг, материнский инстинкт проснется. Пайпер о ней правда ничего не знает, но, видимо, мать из нее никудышная, раз оставила двоих детей на произвол судьбы гнить на Невской в коммуналке за втридорога. Она сгоняет Джесси в сторону, обувает холодные тапочки и ковыляет на кухню. Наблюдает, как Колетт с Поко что-то хором запевают и смеются. Неужели сейчас до смеха? — Хватит. — Это звучит очень грубо. Поко перестает играть, а Колетт закатывает глаза. — Что не так? — Эдгар пропал. — И что? Нужно убиваться теперь? Его ищут. — Ты эгоистка. Пайпер срывает с холодильника номер и уходит, хлопает дверью. Колетт передразнивает: — Ты эгоистка! Нет, ты слышал? Она с ума сошла. — Ну, её можно понять. Лучше нам не лезть. — А чего ты её защищаешь постоянно? Как что, так ты на её стороне. Всегда. Поко смотрит на нее молча, а потом спрыгивает и оставляет гитару около батареи. Ставит чайник, все еще молчит, как будто обиделся. Колетт тягостно вздыхает, хмурится и смотрит в окно. Листья падают на грязную землю, двор пустует, на ветках сидят голодные воробьи, мерзнут. Чайник свистит. Поко подзывает её к себе, она нехотя слазит и все-таки идет доставать свою любимую кружку. Звенит посуда, Поко разливает горячий чай, потом включает телевизор, переключает на новости. Ничего интересного, даже про Невскую ничего не говорят. Колетт шуршит оберткой конфеты, запивает чаем. — Скоро зима. — Ага. Счета будут заоблачные. — А я так и не нашла работу. Я уже устала. — Мне бы тоже найти. Зимой я больше не смогу долго играть на Зведной. Там всегда зимой очень холодно. Ну-ка, принеси сюда свежую газету. — Сам иди возьми, умник. Я, вообще-то, пью. — Ла-а-дно. Поко уходит и, порывшись в ящике в подъезде, приносит новенькую газету пахнущую свежей полиграфической краской и подъездной сыростью. Он ищет заголовок с вакансиями, слюнявит себе палец, перелистывает хрупкие листы. Находит. — Ну, что там? — Вот. Работа в продуктовом магазине. Кассир нужен и еще охранник. — Представила тебя на месте охранника. — Колетт смеется. — А я тебя на месте кассира. С твоим то характером. — Ладно, ладно. Что там дальше? — Сварщик, слесарь. — Ну не-е… — Хм. Ладно, завтра, короче, разберемся. Я спать. Buona notte! — И тебе спокойной ночи. Я помою посуду. — Только не греми. Поко уходит на балкон. Ломоносов, который все это время отдыхал на диване, ломанулся за ним, громко мяукнув. Он всегда спит вместе с ним, утыкается ему в бок и сопит маленькими дырочками в розовом носике. Сегодня ночь необычная теплая, на балконе лежит матрас, в пятнах от еды и поцарапанный когтями. Гитарист возвращается, чтобы достать одеяло из дивана, кот трется у его ног, мяукает, будто говорит, что спать пора. Колетт как раз домывает посуду, вытирает её махровым полотенцем и расставляет по полкам, скрипит дверцами. Потом уходит в ванную сполоснуться, нанести маску на лицо. Все как обычно, спокойно, вроде. Эдгара все-таки не хватает. Если бы он был здесь, наверняка, пошел бы спать вместе с Поко на балконе и они бы считали звезды на небе и сочиняли всякие рифмы к новой странной песне про любовь к мальчишке с сиреневыми волосами о котором всё-всё знает один лишь Эдгар. Пайпер слушает гудки, она так давно не пользовалась телефоном, аж забыла этот надоедающий звук, нагоняющий тоски и тревоги. — Алло? — Здравствуйте. Вы мать Эдгара? — Чего-о-о… А-а... Эдга-а-ар, мальчик мой. А вы что, его девушка? Голос пьяный. Пайпер кривится от того на сколько она противная. — Нет. Скажем, я его близкая подруга. Эдгар не с вами? — Не-е-е-т, а что-о-о? — Он пропал. — Да вы-ы что-о-о… Какой ужа-а-ас... — Женщина начинает плакать. Потом вообще захлебываться и лепетать о том, как она любит своего сына и сделает всё, чтобы его найти. Сзади звучат такие же пьяные голоса, мужские и женские, кто-то включает музыку. Пайпер сбрасывает, даже не прощаясь. Говорить с ней все равно, что говорить со стеной. Думает, у кого еще можно узнать об Эдгаре побольше, но на ум никто не приходит, с ним тут никто так тесно не общается. Она сдается и убирает телефон обратно в тумбочку. Больше он ей не понадобится, только если сделать какие-нибудь фотографии на память, но сейчас не до них. Смотрит на стену, когда падает спиной на кровать, на ней много общих снимков, особенно ей нравится тот, где Эдгар с Джесси стоят рядом. Он нехотя обнимает её и выражение лица у него смешное, недовольное, у Джесси наоборот, улыбка во все маленькое личико и глаза горят, словно два огонька. Колетт фотографировала, уговорила ведь фоткаться этого горе пацаненка, он, вообще-то, не любит всю эту «ерунду». — А с кем ты разговаривала? — А? Да так, не важно. Спи, Джесси. Завтра в школу.