когда покажется солнце?

Утром на кухне творится вакханалия. Пайпер не успевает приготовить завтрак, потому что Джесси нужно проводить, Колетт мешается под ногами, пока расхаживает в одной футболке туда сюда в поисках своей расчески. Девочки не разговаривают друг с другом, Пайпер всё еще дуется, а Колетт просто не хочет нарываться, хотя, ей есть что сказать. Поко пьет кофе, бегает глазами по свежей газете, иногда оповещает Колетт о интересных вакансиях. Джесси играется с котом, пока Пайпер пытается заплести ей косички. Они убегают из дома так и не позавтракав. — Когда Эдгара найдут? — Я не знаю. Пайпер держит её за руку. Сегодня она напялила тот самый чужой пиджак поверх любимого платья и словила себя на мысли, что очень хочет встретиться с тем приятным мужчиной, расслабиться с ним за чашкой чая или чего покрепче. Пайпер не любительница пить без повода, но сейчас этого хочется больше всего на свете. Злится, что переживает, почему-то, только она единственная. Сжимает руку Джесси крепче и почему-то молится про себя, надежды совсем не осталось, время идет, а они так и не сдвинулись с места, только бумажки по всем улицам развесили. На остановке Джесси встречают Нита и Пенни. Через несколько минут они уезжают в школу. Пайпер кутается в пиджак, наблюдает за серым небом. В нем маячат ласточки. Её кто-то одергивает, заставляет повернуться. — Здравствуйте. — Мортис… Она чувствует, как глаза щиплет от подступающих слёз. Её руки безвольно висят, прикрытые длинными рукавами. Мортис улыбается, поправляет свою челку, уложенную лаком и подходит чуть ближе, спрятав ладони в карманы. Какое-то мгновение они просто молчат, наблюдая друг за другом. Пайпер слышит свое дыхание и ощущает, как слезы катятся. Чувствует себя очень глупо, но остановиться не может. Волосы лезут в глаза, мешают. Ловит себя на мысли, что Мортис, какой-то, красивый, что-ли. Ей нравится его острый нос с горбинкой, острые уши, чернота под глазами и легкая ухмылка. Даже его до ужаса смешная шляпа, тоже, нравится. Почему-то хочется его обнять, от такой мысли бегут мурашки. А он как-будто слышит, потому что действительно берет и обнимает. Точнее, просто прижимает к себе, обхватив рукой её затылок. Гладит золотистые волосы, пока она слушает его сердцебиение. Оно спокойное, размеренное, а у неё бешеное и ритмичное. В ответ не обнимает, потому что боится, потому что это будет лишним и чем-то безумно странным. Когда они находят силы отлипнуть друг от друга, Пайпер мягко улыбается, шмыгает носом и вытирает мокрые щеки, Мортис убирает руки за спину и качается на ногах. Оба молчат и просто смотрят друг на друга уставшими глазами. — Вас проводить? — Да. Только не домой. — Куда же? — А давайте к вам? — Ко мне? — Да! Вы уже были у меня дома, пришла и моя очередь наведаться. — Ну, раз вы так настаиваете, то пойдёмте. Только, далековато будет. — Так даже лучше. Я давно не гуляла за пределами Солнечной. У Мортиса вновь эта хитрая улыбка на бледном лице. Пайпер засматривается. Не замечает, как он берет её под руку. Она краснеет. Они идут в сторону Звездной, чтобы там спуститься в подземное метро, сесть на электричку и уехать куда-то далеко отсюда. По пути Мортис закуривает, выпускает дым с запахом вишни за свое плечо, пока Пайпер о чём-то увлечённо рассказывает. Он запоминает, думает, что пригодится. Думает, что у неё приятный голос и что ей очень идёт улыбка. Слушают, как бренчат гитары, смотрят, как вокруг них носятся дети в теплых куртках и дутых штанах, как подростки уродуют стены кривыми надписями. Кошек тут много, сидят на канализационном люке, греются, мяукают. Добрые люди бросают им какую-то еду, а они довольно облизываются и трапезничают. Мортис озирается, был тут раза два в детстве вместе со своим отцом, что-то по работе. Он вечно таскал его с собой. Пайпер смотрит расписание электричек, когда они наконец спускаются. Она не забывает также бросить монетку одному из уличных музыкантов в потрепанный чехол от гитары. Здесь у всех гитаристов пальцы красные, потому что холодно, а ей их так жалко, просто не может пройти мимо. В подземном людей не так много, около грязных стен сидят бездомные с жалостливыми картонками и неровными буквами цыгане, точнее, цыганка, а рядом с ней пятеро детишек. Мортис хмурится. Пайпер до сих пор не отпускает его руку, смотрит себе под ноги и дрожит. — Замерзли? — Совсем немного. Она выглядывает где-то далеко электричку, привстает на носочки. Стоять приходится долго, ноги затекают, электрички не ходят, кричат дети, от них болит голова. Людей становится только больше. — Может, на «ты» перейдем? — Предлагает Пайпер. — Без проблем. — Соглашается Мортис. — А то я чувствую себя твоим отцом. Она тихо хихикает, рассматривает его лицо, а потом быстро отводит взгляд, когда слышит приближающийся стук колёс. — Это наша! Пошлите. То есть, пошли! Протискиваются в заполненный вагон, толкаются, на удивление находят два свободных местечка среди огромной толпы и усаживаются, ютясь. Пайпер облегченно выдыхает, Мортис делает то же самое, растекается на сидении и укладывает голову на спинку, рассматривая яркие лампочки. — А куда едем? — На Октябрьскую. Можно вопрос? — Можно. — Почему ты плакала? Пайпер молчит, думая над ответом. Сначала терзается сомнениями, стоит ли ей сейчас изливать ему душу, но все-таки решается рассказать. Доверяет, почему-то. — Эдгар пропал несколько дней назад. Думаю, ты видел где-нибудь по новостям, или плакаты. Хотя, наверняка уже все поснимали. — Нет, не видел. Жаль, что я узнал о пропаже своего родственника только сейчас. Уверен, что с ним всё в порядке. Возраст, просто. — А ты часто с ним общался? — Не так много, как хотелось бы. Я весь в работе постоянно, времени ни на что не хватало, да и сейчас не хватает. Мы отдалились, потом вовсе общаться перестали. — А кем работаешь? — Я… Курьером. Еду развожу. Да, так себе работка. Мортис нервно усмехается, но быстро замолкает, чешет шею. Смотрит. Она, вроде, верит ему. Глаза блестят. — Быть курьером тяжело, наверное. — Да-а, спина в постоянном напряжении, ноги болят, платят мало. В общем, одни минусы, да и только. Вот, когда решил перерыв взять, думаю, наведаюсь я к своему пацану, узнаю, что да как. — А ты с его матерью общался когда-нибудь?

***

TW: сцена сексуального насилия, принуждения, употребления наркотиков, грубого обращения, психологического насилия. — Мортис, пожалуйста, я не могу больше, я умираю, мне очень надо. Немного, прошу, я занесу деньги потом. Женщина нервно трет плечи, переминается с ноги на ногу, стоя у входной двери на крыльце. Из-за дождя она вся мокрая, с её волос, носа, подбородка ручьем льется вода, капает прямо на коврик при входе. Мортис нервно шипит, зажимая в губах тлеющую сигарету. Смотрит на неё сверху вниз, кривится. Она прибежала в одной тоненькой ночнушке, плотно липнущей к телу, просвечивающую, очерчивающую большую грудь, выступающие ребра. Ноги босые. Кажется, скоро начнет плакать. Мортис ненавидит женские слёзы. — Ты, шлюха, заявилась в дом моего отца посреди ночи, чтобы выклянчить у меня наркоту, за которую ты еще ни разу в жизни не расплатилась? — Мортис, пожалуйста… Она начинает плакать, взывать и трястись. Её ломает. Опускаясь на колени, цепляется за кожаный ремень его джинс дрожащими руками и долго-долго возится, не в силах расстегнуть. Мортис выкидывает бычок куда-то ей под ноги, а потом грубо хватает за волосы, она взвизгивает, бьет его по рукам и воет истошно. Её колени скользят по ковру, кожа сдирается, волосы болят и хвостик из сожженных волос развалился, прикрывая плечи. Её вены исколоты и на руках скоро не останется живого места. Так же грубо он швыряет её в угол комнаты, её спина ударяется о старый шкаф с какой-то посудиной, он гремит, она всё еще тихо скулит, опустив голову. Пол под ней становится мокрым, в комнате пахнет дождем. — Сколько? — Два пакетика. — Ты, смотрю, совсем из ума выжила. Мортис берет её за дрожащий подбородок, смотрит в черные глаза и усмехается. — Пожалуйста. — Открой рот. Вот так, умница. Шире. Сует ей указательный палец, добавляет средний, лезет прямо в глотку. Она давится, пускает слюни, её ресницы подрагивают и глаза закатываются, как в припадке. Мортис гладит её по голове, шепчет какие-то утешительные слова и смеется негромко. Плакать она перестала, только иногда всхлипывает. На её щеках застыла черная тушь. Её костлявые пальцы снова тянутся к ширинке, дрожат, снимают ремень. Бляшка громко звякает о паркет, джинсы скатываются к щиколоткам, нижнее белье остается висеть где-то на ляжках. Мортис запрокидывает голову, когда её холодные губы касаются члена. По её лицу стекает сперма. Она вытирается ночнушкой, пока Мортис отходит, а потом возвращается с двумя пакетиками и шприцом. — Спасибо… Спасибо большое. — Не появляйся здесь больше. — Но… — Уходи, блять.

***

— Было дело. — Я недавно звонила ей, узнать что-нибудь. — И что? — А она пьяная. Начала рыдать, бред нести всякий. Узнать ничего не удалось, к сожалению. Мортис сочувственно кивает, пялится в окно, зевает. У Пайпер слипаются глаза, электричка укачивает, громко гремя ржавыми колесами, мягкий женский голос сообщает наименования улиц, предупреждает о закрытии дверей. Люди постепенно рассасываются, становится легче дышать. — Я вздремну. Скажи, как приедем. — Хорошо.

***

Эдгар сидит на кухне, зевает, кладет голову на стол. Около плиты возится Эмз. Пахнет овсяной кашей и клубничным киселем. Брок пропах зубной пастой и шампунем, помылся совсем недавно, тоже сидит за столом, сортирует товар: травку, героин и еще много чего. Эмз гремит тарелками, накладывает подгоревшую кашу, в кружки наливает кисель. Брок с Эдгаром благодарят ее, и она уходит, обещает поесть позже. — Всё. Я закончил. Это твоя доля, это моя. Главное, смотри в оба. Менты могут заглянуть. — Понял. — Вот еще телефон. Новенький. С него будешь геолокацию заказчикам отправлять. Здесь всё анонимно, не бойся. — Ага. Супер, всю жизнь мечтал работать закладчиком. — Ну, а что поделать? — Мортис где? Мне деньги нужны. — Мортис еще с утра куда-то уехал, написал, что надолго, может даже на несколько дней. Чего так смотришь? Сбежать захотел? — Нет, конечно. Даже не думал. — Смотри. Если сбежишь — мне потом за тебя влетит. Может, даже убьют. Так что будь умнее, ладно? — Ладно. Эдгар заметно расстроился, ковыряясь в тарелке. — Одежду мою возьмёшь, в шкафу в спальне. Выберешь, что хочешь, или, что подойдёт. — Бля-я, мне как-то неудобно. Чувствую себя обузой. — Да расслабься. Подзаработаешь — съедешь. А если передумаешь — можешь остаться с нами. Как тебе спалось то? — Нормально, вроде. Только шея болит и позвоночник тоже. — Привыкнешь. — Кровать, может, купишь? А то пиздец какой-то. — Вместе купим. Доедай и за работу. Брок трет ладони, кладет в рот несколько ложек каши, допивает свой приторный кисель и уходит сушить голову громким феном. Эдгар кое-как справляется с едой, через силу пихает в себя невкусное месиво с кусочками овса, давится, но все-таки глотает. Эмз не хочется расстраивать, она, вроде как, старалась, да и вообще, если бы не она, они бы с голоду подохли. Эдгар не умеет готовить, а Брок даже плиту не умеет включать и боится спичек. В раковине добавляются еще две тарелки. Эдгар забирает со стола свою часть наркотиков и шлепает в спальню. — А что делать, если ментов увижу? — Делать вид, что ты чистый. — Звучит слишком просто. — Ну, просто не нервничай. — Брок натягивает на себя джинсы. — Иначе — всё. Кстати, я переложил твои таблетки. Они в столе. Эдгар чувствует хлопок по плечу и нервно сглатывает. «Всё» звучит очень страшно. Ему бы не хотелось прочувствовать на себе это «всё». Вообще не хочется ничего чувствовать. Он берет из шкафа мятые вещи. Черную толстовку, узкие джинсы, носки. Брок отыскал ему куртку с дырками в карманах и сумку через плечо, которую эмо-мальчик заполнил пакетами, вжикнув молнией. — А кроссовки есть? Брок оглядывается, потом ищет по шкафчикам. — Не-а. Извиняй. Эдгар накидывает на себя какой-то шарф, потому что его шарф греется на батарее у Мортиса. Обувает измученные кроссовки. Брок уже одетый, готовый выходить. — Вы куда? Сонная Эмз приходит к ним, складывает руки на груди и прокашливается. — По делам. — Отвечает Брок и выходит в подъезд, спускаясь по лестнице. Эдгар уже было нырнул за ним, но Эмз схватила его за рукав, скорчив жалостную рожицу. — Зайдешь в аптеку? — Зачем? — Мне нужен бисакодил. — В душе не ебу, что это. — Просто купи. — Она сует ему в ладонь пятидесятирублевую купюру — Ладно, куплю. — Эдгар убирает деньгу в карман куртки. — Спасибо. Он уходит, Эмз закрывает за ним дверь. На улице снова накрапывает надоедливый дождь и повсюду много-много луж. Эдгар мочит ноги, Брок курит и щурится от сильного ветра. — А ты куда всё спрятал? — Внутренние карманы. — Не очень надежно. — Да и похуй. Главное разложить и съебаться. — Ты знаешь, что такое бисакодил? — Слабительное, вроде. А что? — Да так. — У тебя запоры? — Совсем идиот? Нет у меня ничего такого. — Ну и отлично. Вскоре они расходятся, теряются где-то в пустых дворах. Эдгар снова занимается этой грязной работенкой и в душе себя за это ненавидит. Очень хочется домой, или уехать на Сиреневый бульвар, спрятаться где-нибудь, чтобы никто никогда не нашел. Когда он кладет очередной пакетик с героином в шину с цветами, недалеко от себя замечает женщину. Та нервно что-то ищет под карнизом, шарит руками, а её губы шепчут неразборчивые слова. На ней несуразная куртка с леопардовой расцветкой и джинсы с огромными дырками в области колен. Она худая-худая, с вязаной шапкой на голове. — Вам помочь? Эдгар подходит чуть ближе, перед этим прячет всё своё добро обратно в сумку. — А? Н-нет. На её лице много морщин и оно выглядит безумно измученным, глаза совсем тусклые, пустые, безжизненные. Чешет руки и как-то дергается всем телом иногда. Эдгар вглядывается. Она кажется ему по необычному знакомой, будто, он уже её видел раньше. Волосы сухие, тусклые, ветер играется с ними, они вздымают вверх. Женщина поворачивает голову, застывая, испепеляя взглядом карниз. Видимо, искала припрятанные наркотики. Эдгар всё еще смотрит: у неё нос с горбинкой, губы тонкие и потрескавшиеся, подбородок острый, густые брови. Его будто током неожиданно пробивает, по телу бежит легкий холодок и во рту пересыхает. Глаза почему-то становятся мокрыми. — Мам… Она снова смотрит на него, вопросительно выпучив черные глаза с покраснениями, сжимает губы, кусает их, всматривается, подходит ближе. Трогает его лицо грязными от пыли руками, гладит кожу, ерошит волосы. Эдгар просто стоит и не двигается, глаза ужасно щиплет. — Сынок, ты, что-ли? Так вырос, я даже не узнала! — Что ты тут делаешь? — Гуляю. А ты? — Аналогично. Ну ладно, я… — Пойдем ко мне, а? Хороший мой, пошли, по глазам вижу, что голодный. Её худощавая рука обнимает его за плечо, Эдгар невольно дергается, но не вырывается. Он к такому не привык. — Ладно, ладно, давай. — Тут недалеко. Эдгар слушает её сиплый голос, незаметно достает телефон из сумки, что-то печатает правой рукой: « Я сегодня припозднюсь. Надолго. Домой без меня иди» 17 Октября 14:19 Ответ приходит сразу: « Хорошо. У тебя все нормально? Пиши, если что» 17 Октября 14:19 « Да, все норм. Маму встретил, просто. Неважно, просто не волнуйся за меня» 17 Октября 14:20 Брок кидает какой-то незамысловатый смайлик, Эдгар убирает телефон. Мама всё еще сжимает его плечо и хрипит что-то. — Ты так вырос. Возмужал. Девки, наверное, так и бегают толпами! — Она громко хихикает и толкает его бедром. Эдгар терпит её странные выходки, стараясь не съязвить. — А ну, колись, девочка появилась уже? — Нет еще. — Быть не может! А Джесси, Джесси то как там? Тоже выросла, наверное. А у неё волосы до сих пор рыжие? А веснушки есть? А волосы не отрезала? — Рыжие, рыжие. И веснушки есть. Нет, не отрезала. — А ты что же, без неё вышел? — Она на занятиях. — Эдгар на самом деле вообще без понятия, где она сейчас. Надеется, что в школе, а после её заберет Колетт, или Поко, или Пайпер. — А ты почему не на занятиях, а, прогульщик? — Мать тянет его за ухо, треплет. — Сегодня день сокращенный. — На какие оценки учишься? — На всякие. Они проходят знакомые переулки, засоренные мусором: всякими баночками, бутылками, трупами голубей на проезжей части. Эдгара тошнит. Раньше тут не так было. У Невской не осталось никакой надежды на процветание. Наркоманы её изведут и сделают из неё один большой наркопритон, поубивают всех кошек и собак, Мортис изведет наивных подростков, всех подсадит на порошки и на таблетки. Прячутся под козырьком пятиэтажного здания, промокшие. Мама ищет дрожащими руками ключи в своей маленькой сумочке, из неё валятся несколько копеек и красная помада. Эдгар помогает ей поднять вещи, несёт их в руках до самой квартиры, по приходу кладет на тумбочку около входной двери. Здесь ничего не изменилось в плане расстановки мебели. Диван все также одиноко стоит в гостиной и по совместительству, спальне. Обои стали на оттенок желтее. В коридоре очень накурено, Эдгар морщится и кашляет. Женщина просит его поскорее разуться, мол, нечего стоять у порога, говорит, чтобы выкинул кроссовки в мусорку на кухне. — У меня других нет, вообще-то. — Я тебе дам. Он жмет плечами, аккуратно подцепляет обувь, чтобы не запачкать руки в грязи, проходит на кухню и застывает. Запах алкоголя мешается с запахом детства. Много чего всплывает в голове. То, как они с Джесси здесь завтракали раньше, как они прятались под столом от пьяной матери и её очередного мужика на одну ночь, они потом все куда-то исчезали, а у мамы появлялись дорогие платья в гардеробе, дорогие туфли, и еще что-то по мелочи. Эдгар не знал, откуда берутся яркие зеленые купюры, а ответ был перед носом. Мама спала с мужиками не ради удовольствия, она спала с ними за деньги. Почему-то, задумался об этом он только сейчас и будто мир с ног на голову перевернулся. Изношенные кеды летят в синее ведро, из которого прет как с помойки. — Я, наверное, пойду, вынесу мусор. — Нет, нет, я сама! Сиди тут, отдыхай. В холодильнике есть макароны, в морозилке мороженое. Бери, что хочешь. Она быстро накидывает на себя леопардовую курточку, захватывает мусор и уходит, хлопая дверью. Эдгар остается сидеть за столом, рассматривать скатерть с выжженными на солнце цветами. Рядом стоит небольшая ваза с сосательными конфетами барбарисками, занавески качаются, гудит желтый холодильник. Мяукает кот. Кот? Эдгар проходится в носках по грязному полу, заглядывает в гостиную-спальню. Под скомканным пледом на диване кто-то усердно дергается, пытаясь освободиться от ткани. Мама что, кота решила завести? Он помогает животному, убирает плед в угол дивана и садится рядом. Черный кот шипит, обнажая острые клыки. Эдгар решает его не трогать, уходит. Хлопает входная дверь. — Ты что, кота завела? — Какого кота? А-а… Да этот заколебался ко мне в форточку лазить, настырный. Он опять пришел? — Да. В спальне. Она уходит разбираться, Эдгар слышит её недовольства, потом шум форточки. Кот, кажется, уходит на улицу, мокнуть под дождем. — Всё. Прогнала. — Она слабо улыбается, выглядит очень сонной. — Кроссовки, точно! Приносит погрызанную кем-то коробку, открывает и достает оттуда кеды. Самые обычные, не фирменные, ничего. Просто черные, с белой подошвой и белыми шнурками. — Спасибо. — Ну, давай я тебе макароны погрею. Будешь? — Говорит она, когда отдает ему коробку. — Ага. Было бы неплохо. Эдгар чувствует себя странно, находясь здесь и принимая от неё подарки в виде кроссовок. Материнский инстинкт проснулся? Вряд ли. Не понимает, правильно ли он поступил, решившись зайти сюда. Он ненавидит эту квартиру, думает, что она проклятая, в ней всегда случались одни неприятности, счастье боялось сюда даже заглянуть, не то, что переступить порог. Тут никогда не было покоя, вечный шум бьющихся бутылок, осколки на полу, о которые ранишь ноги, стоны в соседней комнате и постоянно плачущая Джесси. Она никогда не улыбалась в присутствии матери, разговаривала с ней только короткими фразами: «Да», «Нет», «Не знаю». Эдгар был более разговорчив, они с ней много ссорились по всякой мелочи, могли собачиться весь день. Потом ему это надоело, он замолчал и вообще не говорил ничего. А ей от этого было ни холодно, ни жарко. Стала пропадать из дома на несколько дней, уж неизвестно, где она там шлялась. Сбежать было решением Эдгара, Джесси долго противилась, вертела головой и упиралась, лила слёзы. Ей было страшно уходить, она до безумства боялась людей, всех, кроме брата. И тогда он сказал: «Сделай это ради меня». И она сделала. Собрала все свои игрушки, любимые платья и книжки. Эдгар украл у матери немного денег. Они покинули родной дом, никто даже не заметил. Макароны шипят на сковороде вместе с курицей. Мама включила радио по телевизору. Грубый голос весело сообщает название следующей песни:

«Кино — Закрой за мной дверь»

Они говорят: им нельзя рисковать, Потому что у них есть дом, в доме горит свет. И я не знаю точно, кто из нас прав, Меня ждет на улице дождь, их ждет дома обед. Закрой за мной дверь. Я ухожу. Закрой за мной дверь. Я ухожу.

Эдгар особо не вслушивается в текст, его клонит в сон ужасно, он принюхивается к запаху пригорелых макарон. Мама тихо подпевает, подтанцовывает, изредка поворачиваясь на сына, чтобы посмотреть, что там с ним. Эдгар же смотрит куда-то в окно, на голые деревья, на дождь, на серые тучи. Становится как-то грустно, на душе скребутся кошки. Телевизор шипит.

И если тебе вдруг наскучит твой ласковый свет, Тебе найдется место у нас, дождя хватит на всех. Посмотри на часы, Посмотри на портрет на стене, Прислушайся — там, за окном, ты услышишь наш смех. Закрой за мной дверь. Я ухожу. Закрой за мной дверь. Я ухожу…

Песня закончилась. Ему под нос мама сует тарелку с горячими макаронами и куриной ножкой. Достает ему вилку, ставит чайник. По телевизору тот же мужчина рассказывает что-то неинтересное. Эдгару кажется, что голова сейчас лопнет. Он смотрит на новенькие кроссовки в коробке под ногами. Даже не будет спрашивать, на какие шиши она их купила. Наверняка, до сих пор подрабатывает своим ртом. Иначе бы давно уже лежала под землей, измученная голодом. Эдгар начинает есть. Макароны неплохие. Сойдет. Мама наливает ему чай, все также улыбаясь, смотрит на него. — Что? — Ему не по себе от этих гляделок. — Ничего, просто… — Она чуть не разливает чай мимо фарфоровой кружки. — Ешь. Она, закончив хлопотать, садится напротив, пожирает его взглядом. Эдгар нервничает, у него потеет лоб и ладони. — Ну что ты так смотришь? — Прости, прости. — Она виновато опускает глаза, словно провинившаяся собака, опускает голову. — Я так соскучилась, Эдгар. Она плачет. Эдгар тягостно вздыхает, понимая, что начался концерт и признания в любви. Желания есть больше нет. Хочется уйти. — Перестань. Мы оба знаем, что в твоих словах нет и капли правды. — Что? — Она поднимает на него заплаканные глаза и шмыгает носом. — Хватит, блять, притворяться бедной и несчастной, тебе всегда было на нас глубоко похуй. Всегда. Люди не меняются. Эдгар сжимает в руке вилку. Внутри разгорается злость, за ней обида. — Но я правда... Правда думала о вас… — Всё, о чем ты думала, это секс, наркотики и алкоголь. Всё! Я готов поспорить, что когда мы ушли, ты даже не предприняла попыток найти нас! — Он повышает тон, его голос разносится по маленькой кухне. Мать сжимается. — Ты меня ненавидишь? — А ты как думаешь? Боже, блять. Эдгар прячет лицо в ладонях, закрывает уши. Голова гудит от всего этого. Он измотался физически и морально. — Прости меня… — И всё? Серьезно? Ты, блять, серьезно сейчас? Эдгар слишком резко встает из-за стола, чай разливается на скатерть, мама от неожиданности или от страха закрывается руками, но потом встает тоже. Снова плачет, кажется, скоро кухня пропитается не алкоголем, а слезами. Тошно. Он забирает с собой кроссовки, идет с коробкой в гостиную-спальню, его шаги грубо раздаются в коридоре. Мама шаркает тапочками за ним, вытирая лицо фартуком. — Эдгар, солнце, куда ты? — Ухожу домой. Он пытается обуть кроссовки, но размер не его. На две единицы меньше. Он ругается. — Блядство. Просто пиздец. Маму трясет. Она садится рядом, гладит рукой его плечо. Он одергивается. — Я не знала, что… — Похуй. — Эдгар, ну не уходи, я не хочу ссориться… — Нет. Он подрывается с мягкого дивана. Посреди комнаты она хватается за него, обвивает руками живот мертвой хваткой, прижимается к его спине. Толстовка становится мокрой от её слёз. Эдгар пытается высвободиться, а она, будто сумасшедшая, начинает истошно выть, что-то неразборчиво шептать ему в спину, захлебываться. Это надоедает. Они стоят так несколько минут, он удивляется, что слёзы у неё всё еще не кончились. — Я люблю тебя… — Ладно. Хорошо. Ладно. Он выдыхает. Решается идти на маленькую хитрость, делая вид, что успокаивается. Выжидает, пока её руки перестанут сжимать его ребра. Она, вроде становится менее буйной. Нужно постоять еще немного, думает он. И они стоят. Её дыхание наконец-то становится ровным. Она снова повторяет эти три слова. Эдгару кажется, что они все еще не искренние. Вот. Вот. Сейчас. Он резко разворачивается, чтобы оттолкнуть её. Она не успевает среагировать, толчок слишком резкий. Её тело падает с грохотом, голова задевает шкаф. Стекая по деревянной поверхности, оставляет за собой кровавый след с затылка. Глаза всё еще открыты, только смотрят уже как-то по-другому. Они больше не блестят, смотрят сквозь эту квартиру. Они не живые. Она вся неживая, словно кукла. Эдгар замирает, боится дышать, даже моргнуть страшно. По пыльным стеклышкам стекают одинокие красные капли. — Мам... Мам! Нет. Нет. Нет. Не правда. Мама молчит. Её пальцы перестают нервно колыхаться, грудная клетка больше уже не поднимается. Глаза не моргают. Рот не двигается. Кровь проникает на светлый ковер, растекается большой лужей, ползет к его ногам. Его трясет. Он подходит к ней и садится на корточки. Хватается за холодные щеки, трясет ей голову, щупает затылок, вымазывает ладони в крови. Он наконец-то даёт себе разрыдаться, обнимая мертвое тело, плотно прижимая его к себе. — Мамочка... Очнись, а? Ну очнись… Он проводит с ней несколько долгих минут. Потом поднимается на ватных ногах и уходит собираться. С кухни опять вещает тот же мужчина:

Молчат дома — Клетка

И вот, эта улица Войди в этот дом Поднимись на восьмой этаж Позвони в звонок Постучи в эту дверь И тебе никто не откроет Беги, дурак Беги, дурак Вниз по лестничной клетке Сквозь записки на стенках Позабытые навсегда Вниз по лестничной клетке Как ожоги на побелке Непонятны как и я Вниз по лестничной клетке

Его движения какие-то смазанные, он теряется в пространстве, ищет что обуть, роется в тумбочке с обувью, находит какие-то шлепки, думает, сойдет. Обувает прямо на носки. Музыка ломает ему голову, он не понимает ни одного слова, вообще ничего не соображает. Мажет кровью всё, что попадается под руки: куртку с дырявыми карманами, которую он накидывает на плечи, мамину сумку, в которой он ищет ключи от квартиры, сумку, одолженную Броком, тоже пачкает. Ноги его почти не держат, он хватается руками за косяк со светлыми обоями, оставляя на нём красный, уродливый отпечаток. Роется в поисках телефона и дрожащей рукой пытается найти номер Брока. В ушах звон, в глазах пелена. Брок берет не сразу. Приходится звонить ровно шесть раз. — Ало? Эдгар? Ало-о? Не молчи, придурок. — Забери меня… Забери меня отсюда, блять… Эдгар косится на труп, который всё еще медленно скатывается по шкафу прямо на пол. Пахнет кровью. — Что с тобой? Где ты? Алло, Эдгар? Да еб твою мать. Кинь геолокацию хотя бы, слышишь меня? Алло-о. — Да… Сейчас… Он сбрасывает, долго копается, но все-таки скидывает ему адрес в личные сообщения. Стоять больше не может, в горле как будто что-то застревает, во рту горько. Его тошнит. Он блюет, когда взгляд снова цепляется за мертвое тело. Опускается вниз по стене и просто сидит, закрыв ладонями уши. Музыка надоела.

И где, та улица? И где, тот дом? На каком этаже ждут нас? Где откроют без звонка Где без стука зайду Там, где скажут «привет» и я не убегу Не убегу Вниз по лестничной клетке Сквозь записки на стенках Позабытые навсегда Вниз по лестничной клетке Как ожоги на побелке Непонятны как и я Вниз по лестничной клетке Вниз по лестничной клетке Вниз по лестничной клетке Вниз по лестничной клетке Вниз по лестничной клетке Вниз по лестничной клетке Вниз по лестничной клетке

Телефон вибрирует. «Я сел на автобус. Скоро буду» 17 октября 16:45