когда покажется солнце?

— Да мы уже всю Невскую обчесали, может, ну её? Противно здесь. — Еще немного походим и по домам, идет? — Ла-а-дно. Кольт выходит из машины первым, потягивается, что-то высматривает. Булл вылазит за ним. Выглядит очень уставшим, не выспавшимся, но ему не привыкать. Работа есть работа. Искать торчков они не любят, Кольт считает, что ловить нужно исключительно тех, кто торгует, так больше пользы. Меньше торгашей — меньше распространения, соответственно — меньше наркоманов, и, конечно — мир, дружба, жевачка, а потом ловить всяких убийц и маньяков — вот это уже интереснее. Давно они таких не ловили. — Ну, давай, что ли, туда сначала? — Может, сначала в ларек? — Зачем? — Сигареты нужны. А еще шаурма. Я голодный. — Мы же недавно… Ай, ладно. Пойдем. — Кольт махает рукой. Булл довольный, улыбается, идет к ларьку с аляпистой вывеской: «ОТКРЫТО!», вежливо снимает полицейскую фуражку перед ярко накрашенной продавщицей, озвучивает свои два заветных желания. Кольт напряженно оглядывает улицу, недовольно ведет бровью. Ему надоело здесь быть, искать этого мальчишку, который, наверняка, уже где-нибудь искололся да подох. Только зря время тратят. Он просит своего товарища захватить какой-нибудь энергетик. — На, вот. — Спасибо. Я заколебался. — Кольт ловит банку, шумит открывашкой. Содержимое шипит на него, но скоро успокаивается. — Да, я тоже. Хочешь? — Булл предлагает ему откусить лаваш, но Кольт отказывается. — Ну и ладно. Они бродят, бродят, бродят… Кольт переживает за их машину, Булл переживает из-за ноющего живота, корчится и стонет. Кроме бездомных и мертвых животных, разваливающихся зданий, они никого здесь не встречают. Кольт просит закурить и закуривает. Они останавливаются у какой то автобусной остановки, присаживаются на лавочку. — Зря мы машину оставили. Вдруг, встретим этого. Как его звали то? — Булл пытается напрячь мозги. — Эдгар! Во! — Он хлопает себя по лбу и тут же ойкает. — Очень в этом сомневаюсь. Думаешь, стал бы он расхаживать по улицам? Наверняка, знает, что его ищут. А если не знает, то догадывается. Или, он совсем дурак и откисает где-нибудь под наркотой. — А что мы будем делать, если найдем? А если не найдем, что скажем этой девушке. Как её там звали? Точно, Пайпер! Во! — Если найдем — отвезем в участок. Потом подумаем, что делать. Жаль мне ее. Возится с ним, словно с собственным сыном, и никакой отдачи...Знаешь, ты прости, что я тебя в это втянул. Я сам могу поискать. Иначе меня совесть сожрет. А ты иди лучше чем то серьезным занимайся. Нечего тебе тут бегать вместе со мной. — Да ладно, как я тебя брошу тут, шутишь, что ли? Так уж и быть, поймаем этого мелкого... Делов то... У их ног трется грязный кот. Булл угощает его остатками своей шаурмы, которую он не осмелился доесть. Живот по-прежнему болит. Кот принимается за трапезу, громко чавкает, хрипит носом, трясется, видимо, болеет. — Нам нужно в отпуск. — Да, это точно. Оба откидываются на холодные стекла. Небо темное-темное. Собирается дождь. Кольт шумно выдыхает и прикрывает глаза, сует замерзшие руки в карман формы. Она не греет. Бул громко дышит носом, стучит ногой. Кольт почти засыпает. — Эй, эй, слышь, посмотри. Булл толкается локтем, будит полусонного товарища, тыкает куда-то пальцем. Кольт пытается разглядеть что-то, видит только мутное пятно недалеко от остановки. — Я ни черта не вижу. — Там какой-то пацан. Кажись, сюда идет. — Уверен? — Абсолютно. Не могу рассмотреть лицо. Сумка какая-то болтается. Остановился. А нет, снова пошел. — У тебя рация при себе? — Всегда со мной. А что? — Иди-ка, наверное, за машиной. Я тут посижу. — Что ты задумал опять? А вдруг он вооружен? — Без лишних вопросов. Давай, бегом. — Так точно! Булл уходит, на всякий случай оборачивается. Кольт продолжает делать вид, что дремлет. Как же им сейчас повезёт, если это окажется именно тот, кого они ищут. Мальчишка подходит спустя несколько минут, после закуривает, садится рядом на лавочку, ждет автобус. Кольт открывает один глаз. Чертовщина. Не он. Хочется что-нибудь разбить, а еще спать. Тот, кто пришел, очевидно, студент. И волосы у него светлые, черты лица совсем другие. Он уезжает совсем скоро, а Кольт остается сидеть, смотреть на тлеющий бычок. Достает рацию: — Не он. — Чтоб его! Машина, кстати, в полном порядке. Только птицы нагадили, кажется. — Чтоб их. Сиди там, пока что. На связи. — На связи. Кольт борется, чтобы не заснуть и не замерзнуть. Вечер близится, становится темно. Невская теперь совсем серая, только светятся яркие неоновые вывески стареньких продуктовых магазинов, гудят машины, мелькает светофор. Дети беззаботно бегают рядом с остановкой, кричат, смеются, шлепают сапожками по лужам. Потом садятся на автобус и уезжают. На часах пять вечера, Кольт решает сидеть до последнего, ждать сигнала. Иногда Бул сообщает по рации обстановку, у него спокойный голос с хрипотцой, видно, он вообще ни о чем не парится. У Кольта уже нервы на пределе, ноги затекли. Нужно прогуляться. Кот увязался за ним, маяча под ногами, подрагивая всем телом и облезлым хвостом. Хорошая компания. В машине гудит кондиционер, окна грязные, обляпанные всяким и разным. Автомобиль вообще сам по себе очень старенький, но все еще ездит, правда, страшно на таком кататься, один раз на мгновение отказали тормоза. Нужно будет его отмыть, снять слой пыли, заменить колёса. Мигалка через раз работает, капот поцарапан, а лобовое стекло сияет большой трещиной. Булл утонул в мягком кресле, погрузился с головой в какую-то прошлогоднюю газету, думает над кроссвордом, шмыгает носом. Совсем тихо играет радио. Последнее слово разгадано. Ручка шкрябает. «Н А Р К О Т И К» Он кидает газету на задние места, поглядывает в тусклое окно. Взгляд цепляется за пацана, который с некоторой резкостью выскакивает из подъезда в одних шлепках. На плече черная сумка, на лице животный страх. Он оглядывается по сторонам, накидывает на себя капюшон и такими же быстрыми шагами идет мимо ларька. — Кольт, ты здесь? — Да. Что-то случилось? — Я, кажись, Эдгара нашел. — Ты что, серьезно? Уверен? — Очень похож. Вроде, идет в твою сторону. Думаю, хочет до остановки дойти. У него сумка большая, черная толстовка, куртка, узкие джинсы, капюшон на голове. Думаю, сразу узнаешь. А, вот еще что, у него на ногах шлепки. — Оставь его на меня. Жди. — Справишься? — Обижаешь. Всё, конец связи. Кольт поправляет свою полицейскую фуражку, забегает в ближайший продуктовый, опирается на стекло. Продавщица смотрит на него с презрением, рассматривает форму и уходит в подсобку, понимая, что покупать он ничего не собирается и вряд ли сюда еще кто-нибудь зайдет. Кольт цепляется за каждого прохожего. И всё не то. Он уже собирается выйти, как вдруг, из-за угла выползает мальчишка, идет по прямой, к остановке. Болтается пузатая черная сумка, подпрыгивает челка. Кольт сомневается, но когда видит шлепки на ногах, все сомнения пропадают. На двери дзинькает колокольчик, дверь хлопает. Теперь, главное — не спугнуть.

***

Эдгар не может отойти от чувства, что за ним кто-то наблюдает, теснит, желает дотянуться ловкими пальцами, схватить за край капюшона куртки с дырками в карманах и утащить за угол. Избить, изувечить, может, даже убить. И с каждой секундой паника разгорается внутри, обжигает органы, заставляет оборачиваться и спотыкаться на ровном месте. «Ты убил человека» — думается ему. Даже нет, не так. «Ты убил собственную мать» — это звучит намного ужаснее, но это самая чистая правда. Это уже не изменить. Её труп будет разлагаться где-нибудь в лесу, в глубокой яме, а может, потонет в озере и будет долго булькать, пока совсем не опустится на дно. Перед глазами так и мелькает её уставшее лицо, эта идиотская леопардовая куртка, сожженные пепельной краской волосы, прокуренный голос. Опять тошнит. Чувство тревоги бредет за ним по пятам. Ощущение, что все так и пялятся, и во всех этих взглядах ненависть мешается с осуждением. Их громкие голоса твердят: «У Б И Й Ц А» Что-то холодное падает на кончик носа и тут же тает, оставляет после себя мокрое место. Октябрьский снег. Всегда появляется неожиданно, негаданно. Сейчас он совсем некстати. Скоро заметет все дороги, автобусы будут съезжать с рельс, что покроются ледяной коркой. С улиц исчезнут все коты, некоторые помрут с голоду, другие продолжат подворовывать еду на ближайшем рынке, но все равно потом обретут дом на серых небесах. Тут у всех судьба такая и это неизменно. Отсюда нужно уезжать. Остановка кишит людьми. Здесь взрослые, какие-то школьники, среди них пара гитаристов, видно, вышли только что с музыкальной школы. Несколько красивых девочек шушукаются между собой, наверное, обсуждают свои девичьи дела, но Эдгару кажется, что шушукаются они про него. Он теснится, не решаясь подойти ближе. — Убийца. Эдгар застывает. Переводит взгляд на девочек. Они всё так же смеются и шепчутся между собой. Просто показалось, да? Одна из них переводит на него взгляд, к ней подключаются и другие. Эдгар сжимается. — Убийца, убийца, убийца! — Кричат они хором, тыкая в него своими накрашенными ноготками, громко смеются, и этот смех режет уши. — Сдохни! — Кричит та, что в их компании самая младшая. Рыжая, с косичками. Веснушчатая. — Сдохни, сдохни! — Совсем как Джесси. Эдгару становится совсем дурно. Он зажмуривает глаза и закрывает уши, потому что голоса становятся слишком громкими. — Я не хотел. Не хотел, блять! Не хотел я, что вы ко мне пристали?! Слишком громко. Он спугнул голоса. Они, кажется, все попрятались. Затихли. Девочки как стояли кучкой, так и стоят, смеются. Кто-то крутит прядь волос на палец, кто-то жует жвачку, кто-то поджигает сигарету. Эдгар понимает, что тоже хочет курить. Только курить совсем не сигареты. Ему хочется травы. Или хотя бы опиатов, которые сейчас у Брока дома, в столе. Шарится по карманам, вспоминая, что обещал купить Эмз «Бисакодил». Купюра пропала. Вывалилась. Наверняка её уже присвоили себе дворовые дети. Да и бог с ней. По затылку снова бегут мурашки. За ним определенно кто-то наблюдает. Оборачивается. Никого. Остается только списать это всё на временную паранойю и чрезмерную тревожность. Автобусов как не было, так и нет. Школьники потихоньку начинают расходиться в разные стороны, хлопают друг друга по окоченевшим рукам, прощаются. Гитаристы усаживаются на освободившуюся лавочку. Один из них достает гитару со скуки. Начинает петь:

[вышел покурить — вечно семнадцать]

Выпрыгнуть из рамок, вдохнуть в полную грудь Даты, эмоции, чувства что не забудутся Лица, что будут рядом даже если падаешь Любить, чтобы сердце не покрылось катышками Видишь, тут не для кого мерить маски Понял что я и есть потерянный пазл Собрал себя сам и в рот выебал каждого Кто во мне усомнился однажды

Эдгар прижимается к стеклянной стенке. Снега прибавилось. Зима решила наведаться слишком рано. У гитариста очень прокуренный голос, играет неумело. Новичок, видно. Аккорды берет наугад, часто сбивается. Но Эдгар почему-то расслабляется.

Счастья не дается дважды да пусть бежит Я не спешу ведь нас еще сведет жизнь Кажись, мы стали забывать о главном Гнить на парах, видеть романтику в барах Собрать поражение на пыльную полку Найти то что по телу пройдет током То что берет за живое даже самых гнилых Жизнь бьет ключом очень часто под дых

Второй гитарист начинает тихо подпевать. В ноты совсем не попадают. Да и не важно.

Я не в адеквате, даже если без алко Выиграть поняв что правила не обязаловка Базарю будет красочный микс из этих будней Танцевать, и похуй что скажут люди Юзай этот возраст ведь так не просто Откинуть важность дел, скользить по полосам Нарушая все сплошные, не слушая компас Держи меня крепко за руку моя молодость

Где-то совсем близко гудит автобус. Эдгар не замечает, что над ним кто-то стоит. У него глаза прикрыты. Он ждет автобус, чтобы уехать на Сиреневый бульвар.

Окунуться в глубину мятого блокнота Где все грабли моими ногами истоптаны Где я рисую знаю вопроса замёрзшими пальцами Где мне будет вечно семнадцать Окунуться в глубину мятого блокнота Где все грабли моими ногами истоптаны Где я рисую знаю вопроса замёрзшими пальцами Где мне будет вечно семнадцать

— Эдгар, верно? Его грубо берут за плечо, поднимают на ноги. Куртка шаркает о стекло, издает неприятный скрип. Полицейские погоны, полицейская форма, хмурый взгляд из-под фуражки. Мужчина напротив не выглядит дружелюбно. Невольно вспоминается, что Брок ему показывал объявление о пропаже. Теперь понятно. Его нашли. Гитаристы складываются, бегут на пыхтящий автобус, из него валят люди. — Пусти, блять! Сука! Эдгар бьет его ногой в живот. Шлепка слетает, но чужая рука отпускает ткань и без того порванной куртки. Вторую шлепку он скидывает уже сам. Неудобно. Полицейский пытается придти в чувства, держится за живот, тянется за рацией. Эдгар тупит, где-то внутри понимает, что нужно бежать. Несколько секунд и ноги сами несут его к автобусу. Он расталкивает людей, задевает двух гитаристов, когда пытается протиснуться через толпу, чтобы где-нибудь в ней и заныкаться. Мокрый, грязный, в таких же грязных носках. Ноги замерзли. И вроде, двери уже начинают закрываться, он успевает вздохнуть с облегчением, обратно накинуть слезший с головы капюшон, поправить мокрую челку, но замечает среди людей полицейскую фуражку. Сердце снова уходит в пятки, глаза застывают на этой мелькающей полицейской шапке. Люди смотрят с подозрением. Наверняка, считают его полным чудилой. Но ему не до них. Ему невероятно страшно, руки дрожат. Попытки протиснуться к водителю тщетны. Слишком много пассажиров, они зажимают со всех сторон. Старухи кричат что-то про невежество. Хочется послать их всех на три буквы. И он не сдерживается. Говорит одной из них это прямо в лицо, а потом застывает, когда старуха начинает лупить его своей клюшкой. Полный хаос. — Хамло малолетнее! — Удар прилетает даже по макушке, от злости она плюется, брызги попадают прямо на лицо. — Куда только родители смотрят! Потом она отстает, когда остальные начинают возмущаться. Эдгар благодарит Бога, что остался в живых. Но проблемы на этом не заканчиваются. Из автобуса нужно срочно вылезать. Фуражка мелькает совсем близко. На следующей остановке он вылетает из автобуса пулей. Ранит себе ноги на неровных дорогах, камни стирают пятки в кровь и мясо. Куда бежит — не знает, где бежит — не знает. Просто бежит. Потому что надо, потому что в тюрьму не хочется. Бежать трудно. Лучше бы он оставил свои кроссовки. Не нужно было идти вместе с мамой. Не нужно было даже подходить к ней. Не нужно было толкать её. Ничего этого бы не было. Сидел бы сейчас, пил чай, слушал скучное радио, отвечал на её надоедливые вопросы. Что же он наделал? Ничего хорошего. У него ничего не осталось, кроме нескольких граммов в черной сумке, которые он не успел разложить. Если менты не прибьют его, значит прибьет Мортис. И непонятно, что из этого хуже. На бегу он умудряется написать Броку. Телефон в руках трясется, писать сложно, но что-то да получается. «Не выходи. Менты» 17 октября 18:54 Краткость — сестра таланта. Брок должен понять. Только он ничего не отвечает и это заставляет Эдгара нервничать еще больше, в голове почему-то всплывают страшные картинки. Надеется, что тот в порядке. И мама, завернутая в ковер, тоже. Не знает, сможет ли он себя когда-нибудь простить. И так странно это всё, вроде, ненавидел, но с другой стороны ему так не хватало материнской ласки, пусть, даже, такой надоедливой, неискренней, полупьяной. Больше он даже такой не получит. Больше он никогда не увидит человека, который подарил ему жизнь. Может, к лучшему? Мать из неё никудышная, все же. Но была ли она достойна такой смерти? Эдгар чувствует на ладонях не отмывшуюся кровь. Она ощущается чем-то липким, страшным, неприятным. Хочется от неё избавиться. Он думает, куда бежать, останавливается, чтобы успокоить дыхание. Вокруг одни хрущевки. Становится темно. Не помнит, где квартира Брока и Эмз, да и не вариант туда сейчас заявляться. Они все в одном котле варятся, пусть тогда, лучше, его поймают. Брок не заслужил. У него жизнь тяжелая, намного тяжелее, чем у Эдгара, которую он сам себе и испортил, когда впервые решил попробовать, а потом не смог оторваться от невероятных ощущений. Сам виноват, во всем. Мальчик-неудача. Зависимость — штука хитрая, она подкрадется, ты и не заметишь, как начнёшь ради дозы делать что угодно: воровать, избивать, убивать, и еще много-много ужасных вещей. Все твои хорошие отношения с родными, друзьями, знакомыми — сойдут на нет. Эдгару просто повезло. С ним нянчились какое-то время, проверяли на наличие наркотиков в организме. Потом забыли, подумали, если Эдгар пообещал не употреблять — значит, правда. В итоге, чуть не помер у кого-то на квартире. Много принял. Пайпер вовремя спохватилась пойти искать его посреди ночи. К счастью ли, что она успела, или нет, Эдгар не знает. Умер — ничего бы не изменилось. Естественный отбор. Все эти мысли, длиною в бесконечность, прерывают звуки полицейских мигалок где-то сзади, слева и справа. Тот, кто за ним гнался, видимо, уже успел пересесть в машину. Неужели, это все Пайпер постаралась? Оторваться удается, он теряется где-то среди облезших деревьев, голых кустов, выбирается из очередного спального района. Совсем стемнело. Ноги болят, бежать он вряд ли сможет. Поймать бы сейчас машину и уехать. Он высматривает блестящую от снега дорогу, вытягивает руку, мол, остановитесь, кто-нибудь, но все дальше едут, по своим делам. Эдгар, конечно, знал, что контингент тут не очень, но чтобы настолько — никогда бы не подумал. Приходится идти на крайние меры. Выбегать на дорогу, махать руками, словно сумасшедший. Это помогает. Чьи-то окна открываются с тихим шипением. — Сдурел, пацан?! — Откройте дверь! — Еще чего. Сдрысни, мне ехать надо! — Пожалуйста! Блять, прошу. Я оплачу. Правда. Пожалуйста. Мужчина, кажется, смягчается, но на лице читается недоверчивость. Он хмурится. — Ладно. Запрыгивай. Эдгар дергает ручку, залезает в салон, прижимается к креслу и сползает по нему вниз. Мужчина начинает ехать, смотрит на Эдгара через зеркало. В салоне играет какая-то попса. Слышатся мигалки, только, видимо, менты повернули в другую сторону дороги, потому что противные звуки тут же затихли. — Что случилось? Чего ты там заныкался? Эдгар боится что-то рассказывать незнакомцу, поэтому молчит и громко дышит. Вытирает ладони об куртку, на ней остаются кровавые следы. Не подумал. Приходится снимать, под предлогом того, что в салоне жарко. Мужчина явно озадачен. — А ты не разговорчивый. Ладно. Куда едем? — На… на Сиреневый бульвар. Невольно в голове всплывает разговор с Броком, когда они еще были на мамкиной квартире. По телу бегают мурашки.

…

Материнская квартира 17:XX вечера

Он приезжает нескоро, по пути написывает, спрашивает, какая квартира, какой подъезд, куда вообще идти и что случилось. Эдгар отвечает ему, пишет две цифры номера квартиры, номер подъезда, больше ничего не пишет. Приходится встать, чтобы открыть ему дверь. Брок застывает на пороге, даже пугается немного. — Я чувствую, пахнет каким-то пиздецом. Толкает его вглубь коридора, проходит, закрывает за собой дверь и оглядывается. Кровь на руках Эдгара, которую он заметил, когда включил свет, пугает его еще больше. Эдгар молча стоит у стены, прилепившись к ней спиной. Волосы спрятали лицо. Брок ничего не спрашивает, молча проходит дальше. Прямо в гостиную-спальню. И ужасается. — Бля. Это ты сделал? Эдгар подходит к нему. Они оба смотрят на труп. — Нет. Нет, это не я, это случайность. Это не я. — Так, хм. Ладно, всё, отойди, не смотри на неё. Давай, иди лучше в туалет, кровь смой. Ну, чего встал? Иди, говорю! Эдгар, блять. Он кое-как выталкивает его из спальни, Эдгар послушно уходит в ванную и там запирается на замок. Шумит вода. Радио уже не играет. Брок думает, что теперь делать. Ходит вокруг да около, осматривает окровавленный шкаф, женское лицо, безвольно валяющиеся руки. Звонить в полицию нельзя. Здесь её оставить? Ну, нет, так тоже не пойдет. Он вообще не знает, как сейчас лучше поступить Когда Эдгар возвращается, Брок просит: — Поищи перчатки, будь другом. — Что ты собрался делать? — Избавлять нас от большой проблемы в виде твоей матери. Давай быстрее только, я не хочу тут надолго задерживаться. И не забудь захватить чистящее средство и большой мусорный пакет, если есть. Эдгар тупит на месте несколько минут, но вскоре исчезает, трется на кухне. Перчатки он нашел, вместе с ними и чистящее средство. Пакетов в материнском доме не оказалось. — Вот. Держи. — А знаешь, наверное, лучше мы её в ковёр замотаем. — В ковёр? — Да, в ковёр. Надевай перчатки, поможешь. Они присаживаются на коленки, Эдгар с какой-то каплей брезгливости опускает её на пол, Брок начинает укутывать её в плотную ткань. — Шкаф помой пока. Пойду покурю. — Я с тобой. — Нет уж. Отмывай шкаф. Нам лучше побыстрее разобраться со всем этим. Брок уходит в подъезд, Эдгар остается наедине с матерью, завернутой в ковер. От осознания всей ситуации его коробит. Он трет шкаф, постоянно отводит взгляд на маму, потом на стекло. Под натиском тряпки оно неприятно скрипит, кровь с него пропадает. Где-то кровь уже засохла, поэтому со шкафом приходится копаться намного дольше, чем ожидалось. Вся тряпка пропиталась. В комнате пахнет кровью. Брок возвращается через пять минут. — Закончил? Славно. Теперь нужно понять, что с этим делать. — В полицию, может. — Совсем с ума сошел? И как ты им собираешься доказывать, что это всё чистая случайность? Я сам немного не догоняю, как это получилось. Ты её толкнул, или что? — Да. Но я не хотел, чтобы вот так. — Пиздец, полный пиздец. Тебе что-то совсем хуево. На вот деньги. Уезжай. — А ты что? — Разберусь. Позвоню кому надо, в лес её отвезем, что еще остается делать. Закопаем где-нибудь, или в речку выкинем. Не знаю я, блять. Пиздуй уже. Эдгар проверяет телефон. Брок так и не ответил, поэтому, остается только молиться и верить в лучшее.

***

Поко валяется на диване с гитарой, что–то бренчит, кашляет, и снова бренчит. Он совсем расклеился, простудился, или что–то такое. Ломоносов трется у него в ногах, играет с колючим пледом и громко мяукает, иногда царапает гитаристу ноги. — Ты как? Может, чай поставить? — Колетт треплет его сальные волосы, нагибаясь. — Не. Вообще ничего не хочется. — Он отдает ей гитару, она убирает её в угол и возвращается, садится рядом, опираясь на спинку дивана. На кухне шторы закрыты, на столе горит ароматизированная лампочка, Пайпер всегда их покупает, говорит, они хорошо успокаивают нервы и запах у них приятный. Колетт гладит кота между ушей, он мурлыкает и перебирается к ней на голые коленки, греет. — Пайпер, кажется, не придет сегодня. — А куда она ушла, кстати? — Не знаю. Может, отдохнуть от нас решила, а может, сама поехала Эдгара искать. Вот делать ей нечего. — А как там с его поисками? Полицейские не звонили? — Не–а. Кажется, забили они хер на всё это дело. — Как пессимистично. Нужно будет новости посмотреть. — Смотри. Снег пошел. — Поко разглядывает дырку в занавесках, которую когда–то давно прогрызла моль. Жирная такая, противная. Потом её загрыз Ломоносов. Колетт грустно вздыхает. Все её мечты съехать, кажется, навсегда останутся мечтами. Не найти ей столько денег на съемную квартиру, что уж говорить о собственной. Она даже работу найти не может, никуда не хотят брать. Она смотрит на снег, падающий маленькими хлопьями вниз. Нужно будет поменять шторы. Или, хотя бы, помыть. Закинуть в старую стиральную машинку. — А у меня все зимние вещи прошлогодние. Фу. — Может, все–таки, в кассиры? — Придется. Джесси вылезает из комнаты в пижаме, сначала хлопает дверью ванной, шумит водой, потом вылезает. Волосы спутались после сна, рубашка помялась, на щеке остался след от подушки. Она шаркает тапочками по полу, заходит на кухню, молча смотрит на Колетт с Поко, потом подходит к холодильнику, что-то долго ищет. В итоге достает столетний шоколадный йогурт, гремит ложками, вилками, ножами, достает десертную серебряную ложку. Колетт замечает, что от неё воняет сигаретами, когда Джесси проходит мимо, жует шоколадное месиво. — Стоять. Ты не обнаглела ли? — Отвянь. Колетт хватает её за рукав, тянет на себя, заставляет повернуться. Поко просто наблюдает. Сейчас ему не хочется, чтобы кто-то выяснял отношения, но это неизбежно. Его ужасно клонит в сон и он решает оставить их наедине. Уходит на балкон, Ломоносов бежит за ним, стучит когтями по дощатому полу. — Я, конечно, понимаю, что ты на нервах. Мы, как бы, все в таком состоянии. Но курить сигареты... — Отвали от меня! Вы меня все уже задолбали! Почему вы вечно тут сидите и ничего не делаете?! Почему вы его не ищете?! Потому что вам всем плевать на него, потому что вам без него легче, ведь теперь не нужно ни за кем бегать! Ненавижу вас! Джесси почти срывает голос. Поко хлопает дверью балкона и зарывается в одеяло. Колетт смотрит ошарашено. Она теперь тоже злится. Крепче сжимает её рукав. — Ты и твой некудышный братец должны быть нам благодарны, что у вас есть крыша над головой, еда и всё необходимое. Где бы вы сейчас были, если бы Пайпер не решилась вас к себе подобрать той зимой?! — Она дергает её, смотрит прямо в испуганные детские глаза, но не может остановиться. — Эдгар себя возомнил пупом земли, думал, что мы вечно будем терпеть его свинское отношение, все его передозировки, когда он угашенный на порог заявляется, потом по часу валяется в туалете и несет полнейший бред! Думаешь, мы не устали от этого?! Теперь пусть сам выбирается из ямы, которую сам себе вырыл, безмозглый идиот. А ты чего, решила по его стопам и по стопам вашей наркоманки матери пойти?! Ну так вали, давай, иди, ищи его! Начни вместе с ним употреблять, давай! Кури, колись, нюхай, трахайся во всяких притонах, бери дозы в долг, только помни, что мы за тебя их выплачивать не будем, нам Эдгара хватило! Джесси застыла. Колетт отпустила её рукав, мол, всё, свободна, и ушла в комнату. Рыжая оставила йогурт на диване вместе с ложкой, поплелась в гостиную, обула кроссовки, накинула свою парку поверх пижамы, нацепила шапку на взъерошенные волосы. Забрала плеер Эдгара, валяющийся на комоде, и его наушники, засунула в уши. Собирает монетки по десять рублей на проезд. Ровно сорок.

[кишлак — накуримся, напьемся]

Я ненавижу свою жизнь Моя жизнь не имеет никакого смысла Всё что я делаю — исключительно для своей семьи Пускай меня презирают и смеются надо мной Пускай меня убьют на улице, я пью за здоровье всех моих близких За всех тех, кто всегда был со мной и поддерживал меня И все мои друзья, которых я любил когда-то, сейчас все позади, сейчас все позади Я был для них семьёй, сейчас мы все поразбежались Кто-то возможно умер, кто-то уже сидит Кто-то сошёл с ума и его снова принимают Кто-то вообще ни с кем из нас больше не говорит Кто-то, как я, бухает без просвета, кто-то даже стал нормальным Кто-то начал верить в бога, кто-то до сих пор торчит

Джесси нравится мотив. Она сует плеер в карман зеленой парки, прибавляет звук и выходит в подъезд, где пахнет сыростью и канализацией. Пытается не хлопать дверью слишком громко. Спускается по ступеням, шнурки хлипкие развалялись, волосы лезут в лицо.

Но есть из них и те, которые мечтают у меня оттяпать всё При этом, я для них не значу и не значил, никогда и ничего И все хотят за мной доесть, или попробовать кусочек от меня За что же так со мной? Оставьте меня в прошлом, отъебитесь от меня Я взлетаю выше облаков, но падаю под землю В лапы бесов, чертей, дьяволов, но это всё к успеху Ведь я встречу своих пацанов, мы решим проблемы И накуримся, напьёмся, и накуримся, напьёмся Я взлетаю выше облаков, но падаю под землю В лапы бесов, чертей, дьяволов, но это всё к успеху Ведь я встречу своих пацанов, мы решим проблемы И накуримся, напьёмся, и накуримся, напьёмся

На стенах подъезда появились новые кривые граффити. Почтовые ящики все разрисованы и исписаны черным баллончиком. На улице, около входной двери на лавочке, спит пьяный мужик, в руке бутылка. В ней что-то осталось. Джесси её забирает, аккуратно вытаскивает из ослабевших и замерзших пальцев. Делает глоток.

Я взлетаю выше облаков, но падаю под землю В лапы бесов, чертей, дьяволов, но это всё к успеху Ведь я встречу своих пацанов, мы решим проблемы И накуримся, напьёмся, и накуримся, напьёмся Я взлетаю выше облаков, но падаю под землю В лапы бесов, чертей, дьяволов, но это всё к успеху Ведь я встречу своих пацанов, мы решим проблемы И накуримся, напьёмся, и накуримся, напьёмся

Пайпер бы её убила за такое, но её здесь нет и вряд ли она в скором времени объявится. Хочется напиться до беспамятства, но в бутылке алкоголя всего ничего, а Джесси не знает меры, потому что никогда не пробовала, поэтому выпивает всё и залпом. Бутылка летит в ближайшее мусорное ведро. Внутри горячо, как будто она проглотила солнце. На улице не светят фонари, они давно перегорели, а новые никто не собирается ставить, хотя, надо бы. Сплошная тьма и снег, которого нападало прилично за несколько часов. Кое-где уже образовались небольшие сугробы, они переливаются, сверкают. Джесси становится до ужаса весело, смешно и забавно. Музыка Эдгара хоть и грустная, но она успокаивает, она ей нравится, поэтому, прибавляет звук еще. Тихонько смеется, прикрывает глаза, доходит до остановки и садится на лавочку, получше укутываясь в зеленую парку. Мотает ногами. На языке привкус алкоголя, не очень приятный, но это с непривычки. Прокручивая в голове слова Колетт, она понимает, что ненавидит её и её язык, который та никогда не держит за зубами. И что такого сделала Джесси? Подумаешь, выкурила сигарету. Ничего такого. Все курят, потому что жить тяжело. Сегодня она не вернется домой, завтра она не пойдет в школу. Там скучно, а дома противно. Без Эдгара не получается чувствовать себя счастливой. Она его любит, но любовь мешается с обидой. Конечно, он доставил взрослым, да и ей тоже, хлопот своими выходками, но Джесси верит, что у него получится когда-нибудь исправиться. Она думает, что он заслужил еще один шанс, непонятно, какой по счету, но заслужил. Может, другие так не считают, ну и пусть. Они дураки. Ждет прилично, но все-таки последний автобус дожидается. Он совсем пустой, людей нет. Так даже лучше. Она садится около окна, укладывается на него головой. Холодное. Автобус иногда потряхивает, женский голос в динамиках рассказывает какие-то правила поведения, но Джесси слышит только очередную песню из сборника Эдгара, а потом вовсе засыпает на холодном стекле.

Материнская квартира. Несколькими часами ранее.

Брок долго возился с трупом, после того, как Эдгар ушел. Звонил своим ребятам, просил помочь. У всех находились отмазки: я заболел, я на работе, я сегодня с семьей, я не в городе, у меня кошка рожает и еще много чего. Опять всё самому. Он снова разгребает чье-то дерьмо. Надоело, но он человек такой, и с этим ничего не поделаешь. Говорят, что наркоманы не думают ни о ком, кроме себя. Брок так не считает. Он несколько лет пытается вылезти из проблем отца с долгами, несколько месяцев помочь Эмз с её причудливой болезнью в погоне за стройным телом, теперь он помогает пацану, которого знает всего несколько дней. Абсурд. Все эти темы с убийствами. Слишком сложные. Если в случае с Эмз ты можешь просто купить таблетки от депрессии, сводить к мозгоправу, подбодрить словами, то в этом случае все намного труднее. И связываться со всем этим — себе дороже. Почему-то не хочется, чтобы семнадцатилетний, неопытный мальчишка этим занимался. У него вся жизнь впереди, если он, конечно, вовремя одумается. В квартире тихо. Тикают настенные часы, радио заглохло. Будто, затишье перед бурей. Брок сидит на диване, смотрит на тело в ковре, думает. В дверь кто-то стучит, громко и настойчиво. Слышатся мужские голоса. Очевидно, людей там несколько. Двое, трое, непонятно. Брок смотрит в глазок, понимает, что всё. Пришли менты, а он тут с трупом зависает. — Откройте дверь, или мы будем вынуждены её выбить! Мортис всегда говорил, что в таких ситуациях выбор один — бежать. Но Брок не может бежать, потому что просто стоит в оцепенении, страх его сковал. Как же не вовремя. — Один… Два… Дверь начинают выбивать. Они не шутили. Такие дяденьки никогда не шутят. Брока охватывает паника. Тут повсюду их отпечатки, а в ковре вообще лежит труп, разлагается потихоньку. Убегая в гостиную, он еще несколько минут пытается сообразить, что сейчас делать. Без трупа бежать не вариант. Бежать с ним тяжело, но вполне возможно, да? Открывает окно, потом подхватывает на плечи мертвое тело, прямо в ковре выбрасывает его на улицу, он негромко плюхается на землю. Брок понимает, что где-то посеял телефон. Телефон — улика, нельзя уходить без него, ни за что. Рыскает по карманам, в них пусто. На диване его тоже нет. Значит, в прихожей. Дверь выбили. Слышатся чьи-то шаги, разговоры, грубые голоса. Пахнет ментами и смертью. «Всё» — думает Брок. Полицейские забегают прямо в гостиную-спальню. Наводят на него пистолеты. Приходится поднять руки. Подходят медленно, не убирая с него прицел, осматриваются. У них тяжелое дыхание и взгляд такой же тяжелый, от него становится не по себе. На груди блестят ордена. Они приехали с Солнечной. Очевидно, за Эдгаром. — Лицом к стене, руки за спину. — Говорит тот, у которого на груди сверкает золотой орден с именем «Булл». Ничего не остается, кроме как повиноваться, хотя плясать под их дудку не хочется. Радио на кухне очнулось.

[несогласие — небо плачет кровью]

Ты получил то, чего давно хотел Но потерял то, что когда-то имел А счастья так и нет А счастья так и нет…

Звенят наручники, полицейский долго возится с ними, пока остальные рассматривают мебель, стены, один из них ушел на кухню, чем то там гремит. Брок вспоминает отца. Его суровое морщинистое лицо, его могилу, на которую он периодически ходит, чтобы занести его любимые ромашки. Полицейский прижимает его голову к стене. Больно.

Небо Небо плачет кровью Из-за нас Небо плачет кровью Из-за нас Небо плачет кровью Из-за нас Небо плачет кровью

Нет. Не сдастся он так просто. Эмз не переживет и без него не выживет, если загребут. Эдгар сейчас вообще непонятно где, наверняка, за ним тоже уже ведется активная погоня. Наверняка, он ему писал. Наверняка, ему очень страшно.

Порой мне кажется, что я живу зря Что все эти люди — не для меня На улице осень — я её ненавижу Потому что с каждым днём моя смерть всё ближе Сколько ещё будет так? Сколько ещё?

С наручниками, видно, проблемы: сломались, заклинило, непонятно. Брок выжидает момента, когда еще несколько полицейских разбредутся по квартире. Так и происходит. Отличный момент. Отец не зря учил его драться, Мортис не зря говорил всегда носить с собой перочинный нож. Он всегда следует советам поживших людей. Им лучше знать. Поэтому нож врезается прямо полицейскому в живот. Чуть ниже пупка. Как-то само получилось и Брок скидывает всё это на инстинкт самосохранения. Мозг отключился, им управляет страх, руководят эмоции. Полицейский истошно кричит и корчится, наручники выпадают, кровь капает на пол. Бежит к окну, остальные полицейские сбегаются на крики. Не успевает перепрыгнуть, они открывают огонь и комната наполняется громкими звуками, пули бьются о кровавый пол, звенят бронзой. Брок чувствует в себе пулю. Падает из окна на спину. Невская мрачнеет, теперь она какая-то совсем черно-белая, скучная, страшная, холодная. В глазах всё мажется, ветки деревьев расплываются, переплетаются между собой. На лицо начинает падать снег. Он поднимает руки к небу, они по локоть испачканы в собственной крови, что под ним сейчас растекается большой лужей. Теперь точно всё. — Скоро увидимся, папа…

Небо Небо плачет кровью Из-за нас Небо плачет кровью Из-за нас Небо плачет кровью Из-за нас Небо плачет…