когда покажется солнце?

В квартире у Фэнга спокойно, хорошо, но холодно. Эдгар греется в его кровати под пуховым одеялом, пока другой ищет свежие бинты с зеленкой в стеклянной баночке в своем столе. В комнате летает пыль, Эдгар видит, как она сверкает при свете настольной лампы. Прямо как снег. — Только йод. — Неси. — Не расскажешь, что случилось? — интересуется Фэнг, когда присаживается на край кровати и берет его за пятку, кладет её на свои колени. В зубах у него пачка с бинтами, в свободной руке баночка йода и ватные палочки. Эдгар смущается от прикосновений, краснеет, вздрагивает всем телом, словно маленький мальчишка. — Полный пиздец. — Я не удивлен. А если конкретнее? Фэнг аккуратно мажет раны. Эдгар недовольно шипит, пытается спрятать ногу под одеяло, но руки держат крепко. Приходится терпеть, кусать губы, зажмуривать глаза. — Ну… Я даже не знаю. Не знаю, с чего начать. — Не дергайся, ладно? Я должен перевязать. — Да, ладно. Эдгар достает телефон из кармана джинс. Брок не ответил, а это значит, что-то случилось. Что-то очень плохое. Очень. А еще, это значит, что придется туда вернуться. — Что там? — Ничего, порядок. — Точно? Ты выглядишь хуево. — Я всегда так выгляжу. — Тоже верно. Как ты умудрился так ноги поранить? Почему ты вообще был без обуви? И еще… — Фэнг останавливает свою лечебную деятельность. — Кровь на куртке. Чья она? — Это… Блять. Давай не будем об этом? — Подожди, так не пойдет, я должен знать. Что, блять, случилось? — В его голосе нервозность. — Ничего, я же говорю, все норм. Фэнг, не начинай. И так тошно пиздец. — Отмахивается. — Да иди ты нахуй тогда. — Смотрит на него как-то озлобленно.— Зачем приперся, если ничего не рассказываешь? — Потому что… Боже, ну что за… Черт! — Эдгар откидывается головой, прижимается ею к стене и смотрит в потолок. Ему стыдно, а рассказывать обо всем безумно страшно. Другой только шумно вздыхает, но все-таки продолжает перевязывать ногу, потом обрабатывает вторую и её перевязывает тоже. Оба молчат. На кухне хлопает выключатель и загорается свет. Леон проснулся. — Ладно, что-ж, — Фэнг закусывает губу, — спокойной ночи. Эдгар молчит. Не хочется, чтобы он уходил, с ним спокойнее. Если уйдет — снова станет хреново. — Нет! Нет, подожди, пожалуйста. Останься, ненадолго? — Останусь, если всё расскажешь. — Он складывает руки на груди. — Прям всё при всё? — Да. Всё-всё. Выбора у Эдгара, кажется, нет. — Ладно, — вздыхает, — ладно. Фэнг кидает бинты на пол, рядом ставит йод и пачку с ватными палочками. Ложится, кровать под ним неприятно скрипит, настольная лампа моргает. Эдгар старается собраться с мыслями, думает, с чего лучше начать. История явно будет долгой, может, на её пересказ уйдет целая ночь. Целая ночь с Фэнгом — просто прекрасно, но было бы прекраснее, если бы его не заставляли выворачивать себя на изнанку. Эдгар думает, думает, думает, а Фэнг пялится на него любопытными глазами, полный предвкушения. Скоро эти глаза будут смотреть совсем по-другому, наверняка, он не готов услышать всё то, что сейчас неожиданно свалится на его голову. Переваривать придется долго. — Ну-у? Ладно, хер с тобой, я ухожу. — Фэнг на локтях приподнимается резко, и в правду собираясь уходить. Эдгар понимает, что еще немного и он не сможет больше сдерживаться. Расплачется, как девчонка. — Нет! — Хватает его за рукав толстовки, держит крепко и боится отпускать. Он не перенесет снова находится в одиночестве, его сожрет собственная совесть, прямо с потрохами, ничего не оставит. После заставит повеситься на шнурках. Эдгар отпускает рукав, снимает с себя чужое худи, остается в чужой помятой футболке, в чем-то заляпанной. Ткань больше не прикрывает исколотые вены, синяки и гематомы. Фэнг молчит. А ведь это только начало. — Я не понимаю. — Я наркоман, Фэнг. Смотри... — Он вытягивает руки вперед. На них пока что еще есть живое место, не так все плачевно, как у его матери. Фэнг присаживается на край кровати, смотрит на руки, потом гладит, проходится прямо по венам, Эдгар вздрагивает. Ему срочно нужна доза, иначе он свихнется прямо сейчас. — И как давно? — Давненько уже... — Господи… Так, хорошо, ладно, ладно. — Фэнг вытирает вспотевший лоб, кажется, ему больше пока нечего сказать. — Я не хотел, чтобы ты знал. Не хотел тебя во все эти дела втягивать, ну, с Мортисом там. Думаешь, почему он спрашивал адрес? Я ему нужен был. Потому что я у него всегда покупал дозы, а когда меня в этот центр реабилитации положили, вроде, лучше стало, но только поначалу. Потом, как-то всё заново началось. Это сложно, понимаешь? Сложно от этого отказаться. Ты привыкаешь, как к тем же сигаретам, только у этого эффект совсем другой, намного лучше. Ты осознаешь, что, да, да, это хуево, но ты не можешь остановиться из-за ебаных ломок. — Эдгара всего трясет, он гладит свои плечи, взгляд мечется по всей комнате, он вспотел, а еще у него, кажется, насморк. Суставы болят. — Мортис отдал мне дозу пока я был в завязке и, короче, я сорвался, объебался по полной программе, случайно оказался на Невской, дома у этого ебаного барыги. Понял, что уйти уже не получится, я типа, в ловушке, понимаешь? Мне срочняком нужны были деньги, все-таки, жить на что-то надо, поэтому, я согласился барыжить с каким-то черным пареньком. Броком, а потом… Фэнг слушал внимательно, кажется, даже не моргал. Настольные часы ярко горели красным: три пятьдесят восемь. Эдгар рассказал всё, прям, всё-всё. И про то, как он случайно убил маму, как за ним менты явились, как он смог сбежать, как потерял свою обувь и, наконец, как смог сюда добраться. Фэнг долго не решался что-то говорить, Эдгар его не торопил, он сам затих, чувствовал только, что ему невероятно холодно, хочется заплакать, а еще, он решил позволить себе маленькое преступление. Совсем маленькое, просто потому что он слишком давно этого хотел. Он подумал, что это сможет его спасти, хотя бы, на мгновение, поэтому, пока Фэнг тупил в пустоту, Эдгар приблизился аккуратно к его лицу, словно кошка, готовая напасть на добычу, которая затаила дыхание и поджала хвост. У Фэнга мягкие губы, не покусанные, ничего такого. Они пахнут клубничной гигиеничкой из аптеки, а волосы шелковые-шелковые, ощущаются щекоткой на лице. Фиолетовая краска их сожгла в некоторых местах, где-то поломались кончики. Эдгар толком целоваться не умеет, точнее, не умеет совсем. Этот поцелуй — первый. И ему немного стыдно, что за свои семнадцать лет у него не было опыта в таких делах, не смотря на то, что девочки к нему тянутся. А ему девочки не нужны. Ему вообще никто не нужен, кроме тех, кто сейчас ютится в квартирке на Солнечной и, разумеется, мальчика с сиреневыми волосами. Фэнг отвечает не сразу, но когда целует в ответ, Эдгар понимает, что опыта у него побольше. И правда на мгновение становится легче. Фэнг кладет ему руки на талию, они теплые, словно к батарее прислонился. Эдгар разрывает поцелуй, понимает, что больше не может, воздуха не хватает. Опускает голову, давно немытые волосы свисают шторами, прячут глаза и в темноте разглядеть их невозможно. Несколько слезинок падают прямо на пуховое одеяло, впитываются, оставляют после себя мокрый след. Он правда старался не плакать, правда. Не получилось. — Блять… Фэнг прижимает его к себе, обнимает крепко-крепко, гладит по спине, проходится по выпирающему позвоночнику и чувствует чужие ребра. Эдгар укладывается на его плече, рвано всхлипывает, дрожит губами, мочит ему толстовку, обнимает в ответ так крепко, как только может, главное не перестараться, чтобы у того случайно не посыпались кости. — У тебя есть сигареты, а? Пойдем, покурим. Я заебался. — Эдгар шепчет почти на ухо. — Да, вроде остались. Надень худак обратно, только. Сегодня на улице прохладно. Сейчас пойдем. Они сидят в объятиях друг друга еще какую то маленькую вечность, молчат, дышат в унисон, обоим неимоверно хочется спать, но курить хочется больше, поэтому, себя пересилив, они встают. Кровать снова скрипит под ними недовольно, Эдгар натягивает на себя толстовку, Фэнг уходит за сигаретами, что остались на кухне. Мальчик-неудача плетется на балкон. Приходит, зевает, упирается локтями в железные перила. У Фэнга балкон не застекленный, но просторный, весь облезлый. Здесь много хлама, детские вещи, видимо, его брата, какие-то книги Лермонтова, стихи Есенина, повести Белкина в самом углу в картонной коробке. Пыльные. Снег больше не идет, остались только сугробы, да и те начали таять. — Ну что, принес? — Только одна завалялась. — Нам хватит. Давай сюда. Курят одну на двоих. Фэнг стоит слишком близко, они касаются локтями, Эдгар опять внутри весь трепещет такой нелепой мелочи. Задумывается на секунду, а кто они друг другу теперь? Фэнг целовал из жалости, или всё было по серьезному, прямо, как у взрослых? Они поочередно передают друг другу сигарету, касаются пальцами, смотрят в темноту: в многоэтажке напротив кто-то так же курит на балконе. — Я, кажется, люблю тебя. — Кажется? — Нет. Я люблю тебя и мне не кажется. Нихуя не кажется. Фэнг только потягивается, хрустит косточками и мычит в ответ что-то отстраненное, непонятное. Он не отвечает, а Эдгару нужен ответ, иначе он задохнется или умрет от стыда. Поэтому спрашивает хрипло, в полголоса: — А ты меня? Бычок летит вниз. У Фэнга красивые руки и Эдгар невольно на них залипает. — Пойдем. Я замерз. – Фэнг махает рукой в сторону спальни. С балкона уходят. У Эдгара внутри что-то колется, словно в сердце воткнули иголку. Валятся на кровать вместе, потом Фэнг встает, чтобы лампу настольную выключить и возвращается. На часах уже полпятого утра. Эдгар переворачивается на бок, пытается разглядеть чужое лицо. — Фэнг? — А? — Ладно, ничего, забудь. Спокойной ночи. — он отворачивается, накрывается одеялом. — Спокойной.

***

«Привет, это Эмз. Из полиции звонили Брок мертв.» 18 октября 4:18 «Если захочешь приехать лучше не приезжай Никогда» 18 октября 4:20 Эдгар прочитал сообщение еще несколько часов назад, а верить в это как-то до сих пор не хочется, только выбора нет. Мертв и всё. И всё. И ничего уже не сделаешь, даже искусственное дыхание не поможет, никакие молитвы или раскаяния. Смерть не щадит никого, приходит незаметно, уходит незаметно. Эдгар зажмуривает глаза, трет их пальцами. Всё еще не верит. Фэнг сидит рядом, напротив за кухонным столом, в одной футболке и домашних штанах, ест гречку и запивает компотом. Эдгару кусок в горло не лезет, он убирает телефон в карман и кладет голову на стол, протяжно мычит. Уже надоело это всё до невозможности. Кажется, он заболевает. Отлично. — Тебе плохо? — Да. — Ноги болят? — Душа. Ноги тоже. — Валерьянка есть. — Не нужно. Не поможет. — Тогда не знаю. Чай? — Нет. Водки бы. — Водки? — Фэнг смотрит на циферблат настенных часов. Десять утра. — Тебе бы поспать. — Не могу я спать. Не получается. Только глаза закрою — вижу свою мать. Я её уже ненавижу. Надоела! — Эдгар выпрямляется, откидывает голову и трет руками лицо. — Не хотел я! Не хотел убивать… — Пошли в спальню. Ты должен выспаться, слышишь? Так недолго и самому на тот свет… Ну, ты понял. Фэнг встает, подходит, берет его за холодное запястье, потом цепляется за руку. Эдгар кривится и головой мотает, но всё-таки подчиняется. Поспать правда нужно. Он чувствует себя помятым и выжатым, а еще он чувствует чужую руку в своей и вздрагивает всем телом, хватается за неё крепче. Проснувшийся Леон встает на пути в дверном проеме. На нём какая-то пижама мятая, глаза закрываются в полудреме. Он не дает пройти. — Ты че, все-таки в пидоры заделался? А если папе расскажу? – Леон улыбается слишком мерзко. И, судя по всему, обращается к брату. Хочется выбить ему зубы. — Съеби. — Папе не понравится, Фэнг. Он ведь приедет скоро. Эдгар смотрит на обоих непонимающе, мозг вообще отказывается соображать, хочется просто поскорее свалиться в постель. Фэнг, кажется, в смятении. Мнется, потом резко отпускает руку Эдгара, будто, с неприязнью. — Пойдем. — Старший толкает брата, протискивается и идет в спальню, шлепая босыми ногами. Эдгар еще несколько секунд сжигает взглядом малого языкастого чудика, а тот сжигает в ответ и всё так же улыбается, будто что-то задумал. Говорить ничего не хочется, с ним связываться — себе дороже. На хер его. Эдгар уходит, всё еще чувствуя на себе чужой взгляд, он жжет спину и затылок. Не по себе. Мысли путаются. И все-таки их диалог въелся в голову, заполонил мысли. Почему речь вообще зашла об отце? И что он сделает, если узнает то, чего узнать не должен? Побьет, убьет, что? Фэнг как-то заметно притих, ходит по комнате, собирает грязную одежду с пола, пока Эдгар на кровати валяется, пытается заснуть. В комнате зима, холодно до дрожи. На улице опять снег сливается с дождем в плавный танец. А ведь его до сих пор ищут дядьки в форме. Об этом хочется думать в последнюю очередь, а лучше совсем не думать, да только рано или поздно само в голову заберется. Фэнг зашторивает окно, создает легкий полумрак. Пыль взмывает вверх. Эдгар кутается в одеяло, прячет забинтованные ноги. Нужно будет заново перевязать. А еще попытаться уснуть. — Фэнг? — Эдгар встревоженно приподнимается, когда тот собирается уйти. Почему-то его не присутствие рядом волнует сейчас больше всего на свете. Просто не хочется снова оставаться одному. — Что? — Уходишь? — Да. Вещи в стирку закину, потом нужно еще квартиру убрать к приезду бати. — Когда речь об отце заходит, у него эмоции на лице меняются. Эдгару не кажется. Фэнг, будто, мрачнеет, гаснет. Прижимает к себе кучку с вещами и уходит. — Ладно. — Эдгар откидывается на подушку, прикрывает глаза. Надеется, что сон придет. И сон приходит, накрывает с головой, поэтому, Эдгар спит добрые шесть часов. Да, мало, но лучше, чем ничего. Глаза сами открываются, когда накатывает тревога от приснившегося кошмара. Уснуть уже не получается, сколько бы Эдгар не ворочался и не пытался настроить мозг и тело. Тщетно. На кухне включен телевизор, громко идут вечерние новости. Слышно плохо, да и неважно, вообще не хочется слушать, что в мире происходит. Эдгару мир надоел, встал острой костью поперек горла. Не понимает до сих пор, с какого момента всё пошло по наклонной? Недавно тусил на Солнечной с сестрой и остальными, сегодня уже в розыске. Забавная штука — жизнь. А еще сложная и непонятная, тем более, если тебе всего лишь семнадцать, ты погряз в пучине наркотической зависимости, заключил сделку с самим дьяволом в шляпе-цилиндре, убил человека, влюбился по уши и, кажется, не взаимно. Фэнг, на самом деле, намного непонятней. Сначала целует, потом даже за руку взять опасается, потому что его брат задумал какую-то дурость. Эдгар решает вылезать из-под нагревшегося одеяла, проведать Фэнга. Хочется верить, что Леон заперся в своей комнате и сегодня больше не выйдет. Иначе Эдгар действительно его по стене размажет. Ноги ватные, ходить тяжело, бинты кровью пропитались. На кухню потом, сначала в ванную. А в ванной занято. Эдгар недовольно вздыхает. Значит, на кухню. — Выспался? — Фэнг снова за столом, только в другой одежде, от него пахнет морозом и уличной свежестью. Перед ним учебник алгебры и тетрадь в клетку. Телефон на зарядке. — Совсем немного. Ты куда-то ходил? — Отца встречал. — Отца? — Эдгар садится на мягкий угловой диванчик, берет со стола кем-то забытую ириску и кладет себе в рот. Есть охота. — Да. Приехал несколько часов назад. — Фэнг опускает взгляд и устремляет всё внимание на домашнее задание. У Эдгара складывается ощущение, что он не хочет с ним говорить. Становится как-то неловко. — Завтра ведь воскресенье. — И что? — Завтра можешь эту поебень сделать. — Не могу. — Ладно. Кстати, бинты где лежат? — Эдгар чувствует сладкий привкус на языке, ириска липнет к зубам. — Я их убрал в ванную. Отец выйдет – заберешь. — Фэнг до сих пор не поднимает взгляд, делает какие то заметки на полях тетради, мотает ногой, грызет ручку, сдувает челку с глаз. Эдгар слышит, как щелкает дверь в коридоре. Свет тухнет, приближаются чьи-то увесистые шаги, раздается шарканье шлепок. Становится не по себе. Эдгар ни разу отца Фэнга не видел вживую, только на совместных фотографиях, что висят на стене в гостиной. Маму от туда выдрали. Отовсюду. Спрашивать об этом не хватило смелости, да и зачем прошлое ворошить, сдирать болячку. Если выдрали – значит так нужно было, значит, что-то случилось, о чем говорить не стоит. Отец приходит совсем скоро, зевает, вытирает волосы полотенцем, налегает плечом на дверной проем. Эдгар застывает, косится на Фэнга, который от чего-то весь сжался. Еще чуть-чуть и утонет в этом учебнике. Мужчина выглядит вполне прилично, даже, стандартно: какая-то заляпанная майка-алкоголичка, серая и потрепанная временем. Широкие домашние шорты, шлепки грязные. «Типичный российский батя» — думается ему. И что в нём такого страшного, от чего он пошевелиться не в состоянии? Стоят, смотрят друг на друга, как два барана. — Это тот самый… Как уж зовут-то тебя? — Мужчина теребит мочку уху и щурится. — Эдгар, пап. — Фэнг слишком тихий. — Он сейчас уйдет. Просто в гости зашел. От этих слов будто током ударило. Спросить бы сейчас, что это всё значит, но толку то? Мужчина без какого-то особого интереса осматривает его с ног до головы, ухмыляется, вешает полотенце себе на плечо и проходит на диван. Эдгар улавливает крепкий запах сигарет и женского парфюма. Всё еще мнется в проходе. Ему срочно нужны бинты. — Ну, чего встал? Давай, шуруй к себе домой, поздно уже. — До свидания, э-э… — Эдгар раздумывает, чтобы попрощаться с Фэнгом, но одергивает себя. Обойдется. Всё-таки за бинтами он заходит, забирает всю пачку, потом ищет свои шмотки, переодевается и плетется в гостиную. Ноги потом перевяжет, сейчас нужно найти, что обуть. В такую погоду босиком не походишь. Он рассматривает кроссовки Фэнга, их здесь пар пять, если не больше, все чистые, красивые, даже как-то стыдно без спроса брать. Внутри, конечно, таилась надежда, что тот сейчас придет с кухни, объяснит всё, проводит, и, может даже поцелует на прощание, пока никто не видит. Да что уж там. Фэнг не появился. Только Леон вынырнул из своей комнаты, бодро пошлепал на кухню и тоже там пропал. Эдгар решил больше не ждать. Обул кроссовки без спроса, накинул куртку Брока, сумку повесил через голову, сунул в неё бинты. Поехал бы сейчас к Эмз, только та просила не приходить больше. Денег, чтобы номер снять — нет, да и не было. Дурь он так и не продал, Мортис вообще куда-то слинял. Эдгар думает, что пора ехать на Солнечную. Загулялся. Может, если вернется, полиция смилуется, отстанет, скажет, мол: «возраст у него такой», потом его наругает Пайпер как следует, Колетт отдубасит кулаками, а он в свою очередь попросит прощения и все всё забудут. Нет, так только в каких-нибудь фильмах бывает. Эдгар стреляет сигареты у местной молодежи, не боится, что его могут прижать к стенке, потому что знает, что на Сиреневом Бульваре люди добрые. Стриженные пацаны в выцветших олимпийках делятся с ним парочкой, даже одалживают зажигалку. Он сует сижки за ухо, жмет руки, благодарит и уходит. Тут всё уже родное, ориентироваться легче, поэтому дойти до кучи маленьких киосков и гипермаркетов не проблема. Время позднее, а людей — море, в основном подростки шатаются, поддатые, веселые, кричат какие-то песни про любовь, ходят криво, почти валятся на проезжую часть. Эдгар мерзнет, провожает их глазами до поворота и выдыхает. Решает закурить. Перед глазами маячит чья-то рыжая макушка, смотрит в окно магазина, привставая на носочки и переваливаясь с ноги на ногу от холода. Зеленая парка, мотающийся провод наушников, приоткрытый рюкзак, обсыпанный снегом, весь промокший. Девчонка ищет что-то в карманах, а потом ныряет в магазин, шумя дверью. Эдгар смотрит долго, а когда она поворачивается в профиль, своим глазам не хочет верить. Джесси. Похожа ужасно. Любопытство берет вверх. Эдгар ждет, пока она скроется среди стеллажей, потом сам в магазин ныряет, понемногу отогреваясь.

***

Мортис водит Пайпер по Октябрьской. Долго, но ей, вроде, здесь нравится и ей, вроде, лучше. Октябрьская усеяна блеклыми хрущевками, неровно выложенными дорогами, детьми беспризорниками на детских площадках, пожилых здесь тоже хватает, милые старики и старушки. Пахнет сыростью и чем-то ветхим. Хрущевки они обходят стороной, выходят куда-то ближе к небольшому озеру, к большой дороге. По краям друг к другу липнут частные дома. Мортис ведет её за собой, они подходят к крыльцу. — Вот. Дом моего отца. Пока Пайпер рассматривает небольшое здание, Мортис ищет ключи, заглядывает в цветочные горшки на подоконнике, роется в земле. У отца была привычка всегда класть их в одно и то же место, только Мортис уже не помнит куда, зачем и почему. Много времени прошло с того момента, как они разъехались. Так и не виделись больше. Может, к лучшему. — Красиво здесь у вас. — Пайпер поднимается по скрипящим ступеням, держится за деревянные перила. Пахнет еловым лесом. — Да? Мне, кажется, обычно. — Ключи Мортис все же находит, открывает дверь, что не сразу поддается. Они стягивают с себя куртки, обувь оставляют у порога. Пайпер щупает всё, что попадается под руку. Рассматривает фотографию в рамке на тумбе: на ней маленький Мортис, сидит у какой-то женщины на руках, у своей матери, видимо. Они в детской с голубыми обоями, на кровати, в ногах сидит большой лабрадор. — Сколько тебе здесь? — Пайпер оборачивается, Мортис стопорится, вспоминает. — Четыре, где-то. Кофе хочешь? — С молоком? — С молоком. — Тогда давай. — Она тепло улыбается, отрывается от фотографии и выпрямляется. — А там что? — Отцовская спальня. Была его. — А он сам где? — Бог его знает. Наверное, умотал в другой город. — А мама? — Мама давно съехала, как только они с отцом развелись. Собрала вещи и ушла по-тихому. Кухня просторная, с большим столом и угловым обшарпанным диваном рядом. Пайпер рассматривает всё, как завороженная, думает, что тоже хотела бы такую большую кухню. На холодильнике висят магнитики из разных городов, какие-то стикеры с записями и больше ничего. На столе пустая ваза, на подоконнике пустые бутылки, фантики, крошки. Занавески раздуваются. Мортис ставит на стол два больших стакана, лезет в холодильник за молоком, потом роется в шкафчиках в поисках растворимого кофе, наливает воды в чайник и отправляет на плиту. Пайпер наблюдает за махинациями, рассматривает собранные в хвост тускло-фиолетовые волосы, отросшие корни, костлявые руки и нос с горбинкой. Потом смущается и перестает так в наглую пялится, думает, что это некрасиво. Мортис садится на противоположную сторону. Они ждут, пока закипит чайник и пялятся друг на друга. — Я выиграл. — Чего? — Ты моргнула. Я выиграл. — Мортис хитро улыбается, откидывается головой на спинку дивана, оседает и спокойно вздыхает. Думает, как будет выкручиваться, если вся правда всплывет. А она всегда всплывает. И что будет, когда новая знакомая прознает про все его скелеты в шкафу? Узнает, что это он Эдгару продавал наркотики, что это из-за него он ушел и не вернулся домой, что они на самом деле никакие не родственники? Что будет? Она ему, почему-то, нравится. Обижать не хочется. С ней как-то спокойно, как-то не одиноко и от чего-то плавится сердце, словно кусок сливочного масла на сковороде. Пайпер усмехается, тоже раскладывается на мягком диване, складывает руки на впалом животе и смотрит в потолок. На нём много трещин, которые определенно в дождливые сезоны протекают. Чайник на плите тихо шипит, немного трещит огонь. За окном темень, а на кухне горит желтый свет и шторы качаются, ветер гладит девчачьи коленки, ласкает золотые волосы, колышет легкое голубое платье и исчезает. Мортис прикрывает глаза, почти засыпает, а Пайпер пользуется моментом, чтобы полюбоваться еще немного. Чувствует себя маленькой влюбившейся девочкой. Хочется стукнуть себя по лбу. — Прости за такую наглость, но у тебя есть, во что переодеться? Мортис загадочно хмыкает. — Пойду, поищу. Если чайник закипит – выключишь. Сейчас вернусь. — Спасибо. Мортис уходит и оставляет после себя слабый запах духов. Пайпер выключает чайник, когда он начинает дотошно свистеть, приподнимается на носочках и заглядывает в навесные полки, роется среди пакетиков с приправами, крупами, потом и конфеты находит и печенье. Даже упаковку «Алёнки». Дальше искать не стала, ей и этого хватит. Пока хозяин отошел, она разливает кипяток по кружкам, засыпает туда растворимого кофе и мешает десертной ложечкой. Мортис возвращается с какой-то футболкой и спортивными штанами. Щупает ткань. — Должно подойти. На счет штанов не уверен, но все же. — То, что нужно. А где… Мортис показывает ей на дверь в ванную, Пайпер слабо кивает, забирает вещи и уходит переодеваться. Она тонет в футболке с большой, потрескавшейся надписью «NASA» и кучей маленьких звездочек по бокам. Серые штаны снизу собрались гармошкой, пришлось хорошенько утянуть. Платье остается висеть на холодной батарее. — Нормально? — Мортис с аккуратностью отпивает кофе из кружки, рассматривает свою одежду на стройном теле и щурится. — Да. Спасибо большое. — Пайпер мнется на месте. — Не стоит. Садись. Они пьют горячий кофе, греют ладони о кружки, заедают песочным печеньем, которое крошится в руках. Их обоих кумарит. Полусонные, напившиеся, они снова тонут в диване. Пайпер чувствует себя хорошо, но тревога из-за Эдгара до сих пор с ней и от неё никак не отделаться. На улице начинает накрапывать. — Как думаешь, он жив? — Кто? — Эдгар. Мортис нервничает, растирает резко похолодевшие руки, закидывает одну ногу на другую. — Думаю, жив. Он, на самом деле, не такой уж и глупый. Выкарабкается. — Мортис не врет, действительно так считает. Тот кажется ему до ужаса изворотливым, живучим и удачливым. — Знаешь, я часто стала представлять, как захожу в квартиру, а там он, стоит, виновато опустив голову, ждет, пока я ругать начну. А я не начну. Господи, я так за ним соскучилась. Даже готова терпеть его никудышное пение, курение сигарет на кухне, потасовки с котом, лишь бы он вернулся живым и целым. Не хватает его, очень. Как будто от меня что-то оторвали. Что-то очень ценное. Не переживу, если его не станет. Мортиса, почему то цепляют её слова, её лицо, на котором кроме беспокойства ничего нет. Ему бы и не понять никогда, какого это, переживать, любить, чувствовать, но он, почему то, понимает, только слов найти не может, чтобы поддержать. Во всём этом ведь и его вина есть, а с Пайпер он вообще не рассчитывал знакомиться, ему всего то нужно было узнать, где Эдгар прячется. Почему всё зашло так далеко? Почему он вообще ей сопереживает? Кто она и что в ней такого? Но в ней определенно что-то есть. Что-то, чего нет в других девушках. Мортис думает, что Пайпер похожа на самую яркую звезду. На Солнце. Странная ассоциация, но она въелась в мысли и не кажется слишком бредовой. В его вещах она выглядит по домашнему, с этими растрепанными волосами, распластавшимися по спинке дивана, с уставшими глазами и не угасающей в сердце надеждой. Она выглядит, как что-то неземное. Это определенно притягивает, но Мортису это чувство не нравится. Чувствует себя сумасшедшим. Сонливость выворачивает наизнанку, дождь прекратил, пошел снег. Стало холоднее и кружки остыли. На кухне тихо, в отцовской спальне копошатся двое: Мортис, который меняет постельное белье, шуршит пододеяльником, пытается одеть его на толстое одеяло. Пайпер, которая ютится на кресле, поджав под себя ледяные ноги. Рассматривает темную комнату и темные обои без рисунка, пыльный, захламленный стол, картины, вялые цветы в прохудившихся горшках на подоконнике, люстру без лампочек и горящую свечку на столе. Мортис, кажется, закончил, напялил пододеяльник с горем пополам, громко выдохнул и уселся на край. Пайпер зевает, Мортис повторяет то же самое не по собственной воле. — Пойду я на диван. Тоже посплю. — Окно только на кухне закрой. — Зачем? — Простудишься. Пайпер не знает, почему это сказала. Просто захотелось. И все. Когда он уходит, оставляя дверь приоткрытой, она валится на кровать прямо поверх одеяла, над которым так долго мучился бедный Мортис, вдыхает свежий аромат порошка и чувствует запах зимы даже сквозь закрытое окно. Нужно будет раздобыть телефон и позвонить Колетт. Хотя, нет. Она до сих пор злится и не хочет её слышать. Уж слишком сильно резанула по хрупкому сердцу необдуманными словами. И так всегда. Ничего не меняется. Пайпер всё-таки решает укрыться, потому что футболка не греет и подушка холодная. К утру можно будет вернуться обратно, только уезжать отсюда не хочется. Совсем. Не хочется возвращаться в тесную квартиру. Надеется, что остальные не забывают кормить вечно голодного Ломоносова, поливать её фикус в спальне, помогать Джесси с уроками и просто стараться не заболеть ближе к зиме. Надеется, что к её приходу вернется Эдгар. Не так важно, вернется он больным или нет, побитым, под наркотиками, потому что сейчас она готова принять его любым, даже если он не захочет обнять её в ответ, даже если нагрубит или скажет очередную подростковую глупость, даже если скажет, что ему не нужна её помощь. Но она ему определенно нужна. Нужна, как никому другому. Иначе он загнется, негромко поскуливая, сворачиваясь где-нибудь калачиком. Мортис решает покурить, прежде чем закрывать окно. Сегодня он думает больше обычного, о всяком бреде. Всерьез на секунду задумался, не влюбился ли он? Сигарета тлеет в пальцах, он высовывается в окно, снежинки падают на лицо и мочат волосы. Влюбился? Глупость. Никотин расслабляет извилины, мороз щиплет кожу. Хотя, что такого в том, чтобы влюбиться? Ничего. Главное — взаимно, а иначе в этом нет смысла. Сплошные страдания. Влюбиться в самую яркую, но погасшую звезду, чтобы снова заставить её сиять. Мортис хочет ей помочь, значит, Эдгара придется отпустить и больше не трогать. Если он это сделает, Пайпер наверняка сможет осветить и согреть всю Солнечную. Теплоты хватит на всех, но хватит ли на него, когда она всё узнает? Хочется, чтобы хватило. Сигарета шипит и летит вниз, тонет в глубоком сугробе. Мортис чувствует, что вместе с головой промок воротник рубашки. Беда, а не погода. Он неожиданно вспоминает, что в доме где-то завалялись наркотики, а может даже шприцы. Они, наверное, в шкафчиках в ванной и их, по-хорошему, нужно растоптать, а пакетики смыть в унитаз. И по-хорошему, наверное, нужно со всем этим заканчивать. Нужно заканчивать быть таким мудаком. А еще нужно закрыть окно и лечь спать.

***

Эдгар ловит сестру за плечо, пока она рассматривает творожные на холодных прилавках. Напугалась. Он вынудил её повернуться, и они оба застыли, будто друг друга впервые увидели. — Эдгар… Джесси вешается ему на шею. Резко, почти ломает и чуть не сносит его с ног. Плачет. Эдгар обнимает её, принюхивается. — Чего от тебя сигаретами несет?! — Это… Ничего от меня не несет! Заткнись! — Бьет его кулаком в спину, потом слезает и вытирает слезы с лица. Теперь глаза красные и нос заложило. — Где ты шляешься вообще?! — Не ори, дура. На нас люди смотрят. — Я вообще-то переживаю. — Ты сама то, что здесь забыла? — Я… — Джесси опускает глаза. Не знает, что говорить, хотя понимает, что ругать он её не собирается. Всё равно страшно. — Ладно. Ты что-то купить хотела? — Ага. — Я тебя снаружи подожду. — Нет! — Джесси цепляется за его руку. Холодная. — Не уходи. — Трусиха. — Сам. Они покупают два дешевых сырка и тратят все деньги, что Джесси забрала с комода в прихожей. Теперь даже не уехать, а на улице, ощущение, что температура понижается каждый час, если не каждую минуту. У Брока очень неподходящая куртка для такой суровой погоды, а у Фэнга слишком летние кроссовки, поэтому Эдгар почти стучит зубами, боится вытаскивать руку из кармана, чтобы съесть свой творожный сырок с черникой. Джесси до сих пор держит его руку, колется отросшими ногтями, ест сырок и рассматривает плакаты на остановках. Из кармана торчат наушники. Снег валит прямо в лицо, ветер сбивает дыхание и забирается сразу под несколько слоев одежды. Зима повсюду. Снег хрустит. — Ты что, мой плеер взяла?! — И что такого? Ну взяла и взяла, подумаешь! — Мы уже говорили о том, чтобы ты не трогала без спроса мои вещи. Сигареты тоже мои скурила, а? — А вот это уже не твое дело! — Ты, вообще-то, моя сестра, поэтому очень даже… — Эдгар замолкает на полуслове. — Надо же, мой брат вспомнил, что я у него есть. — Джесси опережает мысли. Попадает в точку и в сердце, заставляет чувствовать себя виноватым. Хотя, он и без её слов это чувствует. Аж не по себе. — Ты всё еще дуешься из-за того, что было? — Немного. И оба решают умолчать о Мортисе. Почему то про него сейчас даже вспоминать не хочется. Джесси вообще смутно помнит, про что они тогда говорили с этим мужчиной. Да и важно ли это сейчас? Она сжимает его руку крепче, старается идти рядом, но не успевает. — Прости. Я идиот. — Я знаю. Он замедляется и они жмутся друг к другу плечами. Дышат ртом и боятся посмотреть в глаза, поэтому смотрят на небо. Ни одной звезды. Совсем чистое. — Ты подросла. — Правда? — Да. — Здорово, что ты заметил. — Как там дома? — Дома то… Не очень. Все ругаются. Пайпер переживает. До тебя ведь даже не дозвонится, ты с роду телефон забываешь взять! В общем, плохо всё стало, как ты ушел. Поэтому и сбежала. Там больше не уютно. — Вот как, значит. — Ты ведь собираешься вернуться?! — Да, наверное. Не знаю. Пока не могу. — Что значит «не могу»?! — Джесси останавливается, выдергивает руку. — Эй… — Тебе что, плевать на нас совсем?! Если плевать, так и скажи! — Это не так! Послушай. — Эдгар пытается подойти ближе, но сестра пятится. Приходится остановиться. Люди странно смотрят. На их бы месте, наверное, смотрел бы так же. — Не хочу! Скажи, что вернёшься! Скажи, скажи, скажи! Она падает коленками прямо на снег, плачет, но уже навзрыд. Эдгар напуган, ноги онемели. Он только бессмысленно бегает глазами по её лицу, спрятанному за рыжими, мокрыми волосами, по смешной, вязаной шапке и дрожащим губам. — Чего ты…Чего ты уселась, глупая! Вставай! — Нет! Сырок наверняка уже смялся в её кармане. Эдгар медленно подходит, присаживается на корточки, чувствует, как хрустят коленки и болит горло. Кричать не хочется. Он гладит её по голове, пока она слабо вздрагивает всем телом. Что-то недовольно ему шепчет, пытается отодвинуться. — Я вернусь. Слышишь? Вставай, замерзнешь. И перестань плакать по пустякам. Джесси дует губы, но встает, отряхивается, громко шмыгает. Эдгар сцепляет их руки в замок, идет спереди. Он не злится. Ни капли. Потому что понимает, что ей тоже больно, неприятно, обидно. Потому что понимает, что брат и сожитель из него ужасный. Потому что знает, что от него одни проблемы и неудачи. И если кто-то скажет, что это не так, он ни за что не поверит. Никогда. — Хочешь музыку послушаем? — Джесси говорит это тихо и с нотками обиды. — Давай. И вот что… Не кури больше. — Ладно. Не буду. Рыжая достает из кармана наушники, один отдает Эдгару, другой сует себе в ухо. Плеер неприятно шипит несколько секунд. Приевшийся плейлист брата всё еще успокаивает. — Нам бы найти, где переночевать. Замерзнем. — Я уже замёрзла. У тебя деньги есть? — Не-а. — А что есть? Наркотики — всё, что у него есть и болтыхается в сумке через плечо. А еще телефон, на котором села зарядка, чужая зажигалка и бинты. — Нифига нет. — И что делать? — Хер знает. Переночуем на остановке. Или в подземке. — Ну-у бли-и-ин… — Джесси достает сырок из кармана. — Я замерзла. — Я тоже. Не жалуйся. — Пайпер тебя прибьет. Точно прибьет. Потом снова в реабилитационку отправит, на лечение. Ты выглядишь как ходячий труп. — Я всегда так выгляжу. — Ну, может быть. — Джесси шуршит упаковкой. Эдгар чувствует запах карамели и шоколада. — Дай укусить? — Вот еще! У тебя свой есть. Сестра запихивает в рот сразу весь батончик, почти давится, но делает вид, что всё в порядке. Теперь её щеки как два больших красных шара, красных, потому что холодно. Она показывает ему шоколадный язык и быстро жует. Жадина. У Эдгара на сердце становится тепло, но все ещё тоскливо. Заплаканное веснушчатое личико сияет засохшими дорожками от слез, переливается и пылает. Они держатся за руки, плеер играет какую-то песню, но оба не вслушиваются в слова. Провод от наушников запутался по середине и иногда вылетает у Эдгара из правого уха. — Как в школе дела? — Нормально. Ну, обычно, как всегда. У нас скоро выступление. — Когда? В честь чего? — В честь первого дня зимы. Первого ноября. Будем стихи читать и еще что-то. Придешь? — Да. — Обещаешь? — Обещаю. — Эдгар. — Что? — А мы можем… маму тоже позвать? Ну, на выступление. Они проходят мимо высоких многоэтажек, которые приклеены друг к другу супер клеем и почти разваливаются. Ни в одном окне не горит свет. Странно и страшно. На балконе кто-то сидит свесив ноги в пропасть, это тоже страшно. Но еще страшнее — упомянутая мать. Царствие ей небесное, конечно. Земля пухом. Эдгар молчит, не хочет ничего говорить, но знает, что придется. Рано или поздно. Лучше рассказать всё сейчас, наверное. Но он отметает эту затею. Слишком много лжи в его жизни. Не нравится. — Ты уверена, что хочешь? Вы так давно не виделись. Да и к тому же… — Да. Я уверена. Может, у нас есть еще хоть один маленький шанс стать хорошей семьей? — Блять… — Эдгар шмыгает носом, прикрывает глаза и вздыхает. — Джесси, не придет она. — Почему? Надо ей позвонить и спросить, откуда тебе знать? — Брось. — Да почему?! Рыжая снова смотрит со злостью и с обидой. Эдгар чувствует этот взгляд на своей щеке и боится столкнуться глазами. Голос дрожит: — Потому что она… мертва. Соврать не получилось. — Ты не шутишь сейчас? — Нет. — Ты шутишь. — Я не шучу. Перестань. — Ты был у нас дома на Невской? — Да. Джесси не спрашивает, как она умерла, когда и где. Просто молчит, даже не плачет. Не отпускает руку. Эдгар смотрит на её рыжую макушку, потом отворачивается. Не так он себе представлял их встречу, не думал, что придется всё рассказать так скоро и снова пережить тот день в их квартире. Мурашки бегут по коже. — Я устала. — Я вижу детскую площадку. Пойдем, посидим? — Пойдем. Двор незнакомый, пустой, холодный. Они расцепляют руки, и Джесси бежит на качели, на пути засовывает наушники в карман. Эдгар останавливается у песочницы, пинает детские игрушки, достает из-за уха сигарету, ищет зажигалку и поджигает кончик. Одной точно будет мало, но больше нет. Слышится неприятный скрип качели. Из носа конкретно течет, горло словно ножами режут, сглотнуть невозможно. Из многоэтажки кто-то выходит. Два молодых парня в толстых куртках смеются и о чем-то болтают. Эдгар косится на открытую сумку и на закладки, которые он тогда не успел заложить. Докуривает. — Эй, Джесси. — Эдгар укладывается головой на холодную железку. Смотрит, как сестра раскачивается туда сюда. — Что? — Подожди здесь, ладно? — Куда ты? — Сейчас вернусь. Рыжая хмыкает, жмет плечами, мол, ладно, делай что хочешь и отводит взгляд, дышит теплом на руки. Эдгар скрывается где-то в темноте, ищет глазами двух подростков и находит. Им лет восемнадцать, наверное. Совсем молодые, красные, стоят около небольшого гаража и копаются в замке чем-то незаметным. — Ну, открывай быстрее! — Да я не могу, не получается! — Болван. Дай сюда. Эдгар прокашливается, пытаясь привлечь к себе внимание. Сработало. Один из них оборачивается и пугается, толкает друга в плечо. — Че тебе? - Недовольно. — Тут какой-то мужик. Теперь на него смотрят две пары глаз. Внимательно рассматривают, подходят чуть ближе. Один бритый почти под ноль, у другого каре и пирсинг блестит в носу. Худые и насквозь замерзшие. Эдгар роется в сумке и достает два пакетика. Парни переглядываются, один ухмыляется, другой немного напуган. — Ну, и за сколько отдашь? — Интересуется бритый, складывает руки на груди, рассматривает содержимое с неким подозрением. — Пять тысяч. Мальчишка с каре хмурится, роется по карманам. Бритый делает тоже самое и они считают шелестящие купюры. — За три отдашь? — Интересуется тот, что с пирсингом. — За три отдам только один. — Хрен с тобой. Гони один. Эдгар отдает пакетик, они отдают три мятые купюры. — И еще… Есть у кого мобильник? Такси вызывать. Эдгар набирает номер, парни говорят ему адрес, а он называет его таксисту. Сбрасывает. Мальчишки забирают телефон, Эдгар благодарит их и жмет руки каждому. Потом расходятся. Он плетется обратно на площадку. Думал, такие дела его никогда не коснутся, чтобы прям из рук в руки. Джесси сидит на бортике песочницы в наушниках, в руке ветка. Что-то рисует на песке. Эдгар хлопает сестру по плечу, та вздрагивает и убавляет звук, кивает вопросительно. — Сейчас такси будет и ты поедешь домой. Поняла? Вот. — Отдает ей тысячу. — И ничего не спрашивай. Всё равно не расскажу. Джесси хоть и пылает любопытством, но молча принимает шершавую купюру. Выглядит сонной. Ей действительно пора ехать домой. — Не хочу я домой. — Не волнует. Ты всё равно туда поедешь. — Бесишь. У нас никогда не получается подольше друг с другом побыть. — Успеем еще. Вставай, я тебя отведу. Они уходят с площадки и выходят к дороге с припаркованными машинами. Вроде, таксист обещал сюда приехать. Джесси жмется к Эдгару, зарывается лицом в куртку, чувствует его руку на макушке. Он путает ей волосы и они стоят так еще минут шесть, пока не приезжает машина. — Это за тобой. Беги. Джесси поднимает голову, чтобы на него посмотреть. В глазах опять блестят слезы и губы дрожат. Какая же всё-таки плакса. — Эдгар… — Да? — Если ты умрешь – я умру тоже. Поэтому, пожалуйста, возвращайся поскорее. Дурак…