когда покажется солнце?

На кухне воняет сигаретами, потому что Мортис скурил еще две, как проснулся. Скурил прямо на диване. Не спал особо, только тянулся, потягивался костями и переваливался. Много думал. Думал на счет того, что внутри, думал много насчет Эдгара, который с ничего лез в голову просто так. Думал, может, правда перестать его мучить? Отстать наконец, заняться чем-то другим, чем-то более легальным. Знает, что поймают рано или поздно мужики в форме, затащат в машину и все. Выкрутиться потом нельзя будет, а пока есть шанс — нужно постараться, нужно зацепиться за него и не отпускать, пока руки позволяют. Долго так все равно прожить не получится, поэтому он действительно спустил все шелестящие зиплоки в унитаз и повыкидывал использованные шприцы. Сам себя не узнает теперь, потому что раньше никогда бы не позволил такого и даже не подумал бы, в голову бы не пришло. Никогда. Сейчас только что-то щелкнуло, так громко и неприятно, аж весь этот образ «хитрого барыги» на нет сошел. Даже никому лицо разбить не хочется за долги или еще за что. Дурь толкать не хочется. И такие перемены пугают. Потому что они слишком резкие, не успеваешь толком ничего понять. Они как погода, когда сначала идет дождь, а потом валит снег, хотя на улице всё еще мокрая осень и холодный октябрь. Вот сейчас опять дождь идет, поэтому на кухне окна закрыты и с той стороны все промокли. Диван кажется слишком жестким, спина начинает болеть, голова трещит, потому что раньше так много думать особо не приходилось, размышлять и винить себя за что-то. Понимать, что ты действительно мудак мудаком — особенно неприятно. И ведь даже оправданий нельзя найти. От того злость пробирает. Чего расклеился? Потому что впустил в отцовский дом что-то очень теплое? Такое теплое, аж сердце начало таять, а сознание плавится? Может, Октябрьская давит воспоминаниями? Родительский дом давит? Может, когда на Невскую вернется — пройдёт? А на Невскую, кстати, не хочется. Прямо, совсем. Не хочется и всё тут. Но предчувствие, что случилось что-то. Съездить бы, проверить, а потом можно сюда вернуться. Вернуться, убраться здесь немного, выкинуть весь хлам в спальне, еще подумать, но ни к чему так и не придти в итоге. Сложно как-то. Жить сложно. Пайпер заходит почти незаметно, чешет затылок, зевает и осматривается. Мортис даже вздрагивает, подрывается, тушит бычок о спинку дивана и щурится. Так смотрят друг на друга немного и у обоих в глазах все слипается. Оба не выспались и выглядят помятыми. Прямо как футболка «NASA» и штаны гармошкой. У неё свалялись волосы на затылке, у него свалялись мысли. Молчать сейчас намного приятнее, чем говорить. Держать контакт глазами — смущает, но так же приятно, почему-то. Наверное, потому что у неё глаза красивые такие, то ли голубые, то ли еще какие. В темноте вообще черные. Она вся какая-то загадочная, какая-то маленькая, потому что утонула в его вещах. Нравится, короче. Нравится и всё, просто, хоть тресни. Удручает только то, что разные совсем. А еще, что она ничего о нём не знает. Совсем ничего. Она тонет не только в его футболке, но и в его лжи. И совсем об этом не догадывается, смотрит вполне беззлобно, моргает часто, даже, вроде, улыбается спросонья и до сих пор стоит на месте, будто боится приблизиться, нарушить границы и зайти на чужую территорию. На его территорию. Хотя, она уже на ней, так что, чего тут бояться? Ему не жалко кухни для неё, не жалко спальни, ванной не жалко. А еще не жалко и не страшно отдать ей сердце, только в этом он вряд ли признается. Она проходит всё-таки и садится за стол, утыкается щеками в свои ладони, а он рассматривает её в профиль, понимает, что бычок прожег диван. Неважно. Её взгляд прикован к чему-то за окном, какой-то он пустой, но в то же время тревожный, дергающийся. Наверное, думает о своем мальчугане в полинявшем шарфе в полоску, наверное, всё еще переживает. Мортис промаргивается, бычок летит на пол, мысленно обещает его потом убрать да и в целом прибраться. Встает, чувствует, как трещат колени и в желудке неприятно тянет. — Есть хочешь? — Интересуется, но почему-то почти шепотом. Как будто боится спугнуть. — Хочу. — И снова молчит, даже не оборачивается, не вздрагивает. — Сейчас сделаю, тогда. Готовит по большей части не для себя. Для неё. Думает, нравится ли ей острое, или соленое, может она вообще не предпочитает специи. Было бы интересно узнать. Вообще всё узнать, прознать даже самые мелочи. Непонятно, правда, зачем всё это, но хочется. Просто хочется стать чуть ближе. От этого мурашки по коже. От этого он еще больше перестает себя узнавать. Это он вообще, или кто-то другой? Готовит что-то легкое, что с утра есть не так противно, снова ставит чайник, только в этот раз обойдутся без кофе. Просто чай. С мелиссой. Если надо — с сахаром. Делает какие-то бутерброды с овощами и маслом. Неплохо, вроде. Запах приятный. — Проводишь меня до метро? Чувствует, как она смотрит прямо в затылок. Аж волосы дыбом и руки дрогнули. — Да, конечно. — Оборачивается и улыбается так по-доброму, почти прикрывая глаза. Слизывает с пальцев масло. Она тоже улыбается, только слабо. Видно, что устала уже. Устала от всего, а если откровенней — просто заебалась. И вообще в голову не лезет, как помочь. Всё-таки на Невскую надо смотаться. Всё-таки придется перетереть с Эдгаром, отдать его шарф, который остался висеть на батарее, остальные вещи всучить и пусть идет на все четыре стороны. Пусть идет на Солнечную и радуется, что живой. Пусть радуется, что Мортису в голову ударило, долбануло конкретно, как солнечным ударом. Пусть радуется, что сможет стать нормальным человеком и не подохнет к двадцати в подворотне. Пусть так. Вообще уже плевать на эти грязные деньги. Тошно от них. От себя тоже тошно. Ставит перед ней тарелку с готовыми бутербродами, потом ставит кружку горячего чая с мелиссой. Задевает спутанные волосы и чешет руку. Мягкие такие. — Спасибо. Садится напротив, старается смотреть куда угодно, лишь бы не на неё. Уж очень это смущает. Нужно, наверное, что-нибудь спросить, но в голове пусто. Поэтому они какое-то время молча хрустят корочками и хлюпают чаем. — Как спалось? Нормально? — И знает ведь, что не выспалась, но всё равно спрашивает. Чисто, чтобы держать образ всего такого заботливого и волнующегося. Он ведь джентльмен. Он ведь даже умудрился подарить свой пиджак. — Нормально. Шея только затекла. — И у меня. Ничего толкового, но еда ей, вроде, нравится. Она не морщится и не кривится, ничего такого. Значит, не зря старался. Наедается лишь половиной, говорит, что в неё больше не полезет и откидывается на спинку, снова потягивается, разминает запястья и шею. Солнце встает. Блеклое, почти незаметное, греет стекло и стены, попадает даже на мятую рубашку и футболку на чужом теле. Попадает на её лицо и глаза подсвечиваются. Яркие-яркие, аж не по себе. Ресницы тоже светятся. И Мортиса просто разрывает конкретно, потому что он по-настоящему, впервые так на кого-то засматривается. И вообще не сечет, что происходит. Смотреть просто приятно, на живот как-будто лег теплый кот и мурлычет. Даже рот приоткрывается, всё пересыхает, а потом, когда она отрывается и больше не рассматривает глубокую кружку, когда она отрывается и смотрит точно на него, так вопросительно, непонимающе, он как-то даже дергается, смыкает губы и уводит глаза. Впивается в трещину в обоях и в какое-то желтое пятно. Сжимает конец своей рубашки и ему невероятно странно. Просто, блять, хочется под мокрую землю лечь прямо сейчас. Чтобы черви сожрали. — Давай собираться? — Уже? — Даже голос какой-то не такой, неузнаваемый, дрожащий и срывающийся. Приходится прокашливаться. — Я здесь засиделась. Наверняка, меня уже потеряли. Не хочу, чтобы волновались. Мортис только плечами жмет. Не может же он её остановить и сказать: «Нет, не уходи. Не уходи, просто потому что я этого не хочу». Подумает, что сумасшедший. Поэтому кивает, мол, всё понимает прекрасно, говорит, что ему тоже нужно кое-куда отъехать, но не говорит, куда. А она и не спрашивает. Ей не интересно, это не её дело. Просто уходит и снова надевает платье, оставляет его одежду на машинке. Мортис в отцовской спальне ищет что-нибудь свежее. Рубашка, пиджак, брюки — всё как обычно и уже, если честно, надоело. Напяливает свой цилиндр на выжженные тускло-фиолетовые волосы, смотрится в зеркало. Всё как обычно. Стабильность. Пайпер тоже в спальню приходит, возится долго с застежкой на спине и недовольно ворчит. — Помочь? — Он же джентельмен. — Да, пожалуйста. — Всё еще маленькая и хрупкая. Подходит почти вплотную со спины, получается так, что стоят напротив зеркала. В комнате всё еще зашторено, но видно почти всё. Видно её позвонки, лопатки, оголенные плечи, резинку лифчика и блестящие застежки на нём. Шея оголенная, потому что расчесалась и снова сделала этот свой небрежный пучок. Мортис даже замирает на мгновение, дышит тяжело, дышит ей прямо в эту тонкую шею и она покрывается мурашками. Нащупывает маленький замочек, касается позвонков фалангами, почти невесомо, но все равно заставляет её вздрогнуть. Во рту пересыхает, в горле пересыхает, в голове вообще пустеет окончательно. От чего-то хочется расстегнуть до конца, а не наоборот. Хочется сделать не так, как нужно. Не то, что он предложил. Это все слишком затягивается, или у него в голове просто замедляется время. Пайпер выглядит спокойной, ждет. Мортис все-таки ведет застежку вверх, а не вниз. Закрывает себе обзор на спину, и на косточки, и на лопатки, и на нижнее белье. Сглатывает, и, как бы случайно касается шеи, когда застежка болтается уже наверху. Как бы случайно. Ненамеренно. — Всё? — Да, вроде. Она крутится вокруг зеркала, что-то подправляет на лице, смахивает тонкими пальцами, заправляет за ухо выпавшие пряди. Голубое ей к лицу. — Пойдем? Соглашается, потому что больше ничего не остаётся. В прихожей прихватывает зонт, весь чёрный, со сломанной спицей и скрипящий, когда открывается. Пайпер обувает туфли, которые промокнут, стоит ей только покинуть крыльцо и встать на землю. Мортис обувает свои единственные лакированные туфли, которые ужасно натирают, накидывает пальто, которое бы уже постирать надо, от которого так и прет наркотой. Тоже выходит, пока Пайпер ждет на крыльце, рассматривает дома напротив, зевает, прячет лицо в воротник куртки. На ногах тонкие капроновые колготки и ей наверняка холодно. В этих туфлях она уже наверняка замерзла. Мортис готов ей пальто отдать, но вместо этого дает зонт. Касается её руки и опять сглатывает. Они тупят на крыльце, смотрят, как дождь стукается о землю и отлетает. — Может, обратно? — Предлагает, даже когда знает ответ наперед. — Не-а. Так сильно волнуется за тех, кто там, дома, аж готова в такую погоду до метро бежать. Готова мочить ноги и пачкать колготки. Мортис жмурится и выдыхает пар. Ему совсем не хочется куда-то идти. — Ладно. Вперед. Вперед по месиву из грязного снега, вперед по лужам, вперед пачкать обувь. Вперед и под руку. Она почти на нем виснет, не то от усталости, или еще из-за чего. Ему остается только держать руку на весу, следить, чтобы она не дай бог не промочила ноги, не споткнулась. Такая близость ему нравится, нравится её держать, вести, поглядывать иногда. Небо серое, а солнце опять куда-то спряталось, проглядывает вроде, но всё равно не светит, только виднеется смазанным шаром в тучах и не греет. За то греет кое-что другое. Точнее, кое-кто. — Еще придешь как-нибудь? — Посмотрим. Может, пиджак твой занесу. — Не нужно. Это, считай, подарок. Не заморачивайся. Она жмется ближе, прямо, липнет, как какая-нибудь многоразовая наклейка, заставляет сердце стучать и не дает спокойно выдохнуть. Мортис выпрямляет шею, набирает воздуха в легкие. Наверное, со стороны выглядит странно, потому что много дергается и сам не свой, даже ходить становится труднее. Может, от сигарет так хреново? Не надо было курить на голодный желудок. Вспоминает от чего-то их первую встречу. Понимает, что она понравилась еще тогда, в этом домашнем фартуке поверх свитера, с озадаченным лицом. И пустила ведь. Пустила, даже не задумываясь о том, кого пускает в квартиру. И поверила каждому слову. Каждой маленькой-большой лжи. Разве может быть так просто? Она-то поверила, а вот тот мальчуган, худущий, вытянутый ужасно, с полотенцем на голове, что-то заподозрил. Пялился весь разговор и молчал. Хмурился, грыз ноготь на большом пальце и держал дистанцию. А еще злился, определенно так и было. И как только они там все умещаются, в этих тесных стенах и узком коридоре? — Спасибо, что впустил. И что провожаешь. И за завтрак тоже спасибо. Вообще за всё спасибо. Мне даже легче стало. Немного. — Я рад. Они еще немного разговаривают. О всякой мелочи, потому что у обоих нет сил на какие-то серьезные разговоры, от которых мозг кипит. Мортис следит за дорогой, чтобы не затеряться среди переулков похожих друг на друга и различающихся только цветами кирпичей из которых построены многоэтажки. Даже голубые панельки на фоне всей этой хмурой погоды кажутся серыми и невзрачными. Всё невзрачное и от всего тошнит. Вот когда снега навалит как следует, будет чуть получше. Всё будет блестеть и переливаться синевой, колоть глаза, слепить и морозить щеки. На остановке ждут электричку. Мерзнут. Переминаются. Смотрят друг на друга мельком и тут же взгляд отводят. Щеки красные из-за холода. Руки по карманам у обоих. И молчат опять, как будто все слова на свете забыли. Мортис просто смотрит на губы, когда она подходит чуть ближе, и не может оторваться. Пока она смотрит точно в глаза, пытается что-то разглядеть среди черноты и бегает из одного зрачка в другой. Так и хочется её за плечи притянуть поближе, приспуститься, согнуться в коленях, потом ладонями пройтись по шее и зависнуть на щеках, держать, гладить подбородок большим пальцем, а потом… — Там едет что-то. — Оборачивается, когда слышит шум колёс. — Моё? — Да, должна доехать. Как-то все быстро происходит. Прощаются и даже обнимаются на прощание. Удивительно, что после этого он может на ногах стоять и трезво мыслить. Помнит всё еще о том, что в отцовский дом ему сейчас не нужно. Сейчас на Невскую, не сворачивая. Искать Эдгара, потому что наверняка этот малолетний наркоша где-то шляется, скорее всего вместе с Броком. Вообще не ясно что они, где они, как они. Хорошо, если живы, а остальное не особо беспокоит. Можно позвонить, конечно, только телефон посеял где-то. Наверное, на Невской и оставил. Валяется где-нибудь на столе разряженный. Бог с ним.

***

Эдгар скитается подобно бродячей псине. По крайней мере, сейчас он себя только с ней и ассоциирует. Голодный, мокрый и уставший, с поджатым хвостом. Внутри вообще творится черт пойми что. Смерть Брока всё еще кажется какой-то шуткой. Ну не может быть. Просто невозможно. Как так то вообще? Сам ведь говорил: «не высовывайся, не выебывайся, делай вид, что не приделах», а сам что? Сам то, блять, что? Высунулся, так и еще и выебнулся наверняка, иначе не может быть. Идиот. Какой же идиот. Как же больно. Легче вообще станет когда-нибудь? Слишком много новых могил на кладбище. Есть в этом его вина? Определенно. Был бы Брок жив, если бы Эдгар не позвонил, если бы не струсил и не убежал от проблемы, которую сам и создал? Определенно да. Его, скорее всего, поймали в материнской квартире, тут даже гадать не нужно. Если представлять детально — самому сдохнуть хочется. А Мортис где мотается? Где его черти носят? В каком же он шоке будет, когда всё-таки решит вернуться. А может, не будет. Ему какое дело вообще до всего этого? Для него смерть — дело обычное. Ему ведь вообще плевать, главное побольше сумму набить в карманы, но при этом самому не запачкаться в крови и в тех же наркотиках. У него всё продумано на шаг вперед и хрен ты сбежишь, если умудрился попасть в мышеловку. Несправедливо ужасно. Фэнг еще… Странный до ужаса. Сначала дает поцеловать, потом прёт из квартиры. Что это вообще? Голова кругом. Хочется курить. Нет. Хочется нанюхаться. Чтобы прямо до потери пульса. На этот раз точно. Чтобы забыть всё это хотя бы на какие то жалкие полчаса, чтобы попустило немного и, может, мысли пришли в порядок, потому что сейчас в голове белый шум и каша какая-то. Липкая. Эмз просила не приходить. Просила, писала. Только Эдгар всё равно пытается вспомнить дорогу к их квартире, он немного помнит, как дом выглядел, помнит кота, который там на лавочке ошивался. Болел, вроде. Брок рассказывал. Как же его звали… Васькой, вроде. Может, тоже помер уже. Бродит от здания к зданию, вспоминает и находит. Правда находит. Радуется коту, который всё так же валяется на лавочке и тяжело дышит. Нос сухой совсем. Ваське плохо. Васька, кажется, тоже скоро умрет. А еще он, кажется, помнит Эдгара, потому что приподнимает голову и ведет ушами, принюхивается, мяукает. — Привет, дружище. — Самому смешно. Уже с котом разговаривает. Гладит аккуратно, только тот не мурлыкает. Потом у домофона стопорится. Номер квартиры запомнил хорошо. Гудки. Сиплый голос: — Кто это? — Знаю, ты просила не приходить. Знаю прекрасно. Всё прочитал, но не прийти не смог. И раз уж я тут, может, впустишь? Обещаю, это будет последний раз, когда ты меня тут видишь. Молчит, дышит громко, вздыхает. Видно, совсем не хочет впускать, но всё-таки ломается: — Ладно. Преодолеть лестницу — дело нескольких секунд. Но вот ступить через порог — проблема. Внутри что-то сжимается, когда Эмз открывает дверь. Она, кажется, еще похудела. От неё пахнет чем-то несвежим и волосы похожи на фиолетовую мочалку. На руках свежие порезы, но засохшие, и бинтов нет. Картина ужасная, но её можно понять. Определенно можно. И винить её ни за что нельзя. Нельзя и всё. — Привет. — Заходи уже. И не пялься так, будто мумию увидел. Бесит. — Голос совсем просел. Внутри накурено и пыльно. Кашель вырывается наружу. Вроде пришел, а зачем? Она смотрит на него исподлобья, с ненавистью какой-то, наверное, винит. Ментам уже успела сдать, или нет еще? Не могла. Очень надеется, что не могла. — Мне жаль. Правда. Но я… — Что «я»? — Перебивает нагло и взгляд совсем сумасшедший. — Я… — «Я не виноват»? «Я не знал, что так получится»? «Я здесь не при чём»?! Что «я»?! Что?! Зачем ты сюда приперся?! Чтобы что?! — Руками махает, глаза на мокром месте, но голос не дрожит. — Мне твои «жаль» нахуй не сдались, Эдгар! И твои оправдания тоже! Если бы он с тобой не связался, был бы жив! Ты думаешь, у него до тебя напарников не было? Были! Много было! Но он всегда возвращался домой. Всегда! Что ты сделал?! Хватает его за воротник и застывает, шепчет: — Я сейчас позвоню в участок. Я не шучу, Эдгар! Они приедут… Приедут и… Приедут… Она лихорадочно пытается нащупать телефон одной рукой в заднем кармане пижамных штанов, старается не отводить взгляд и это пугает сейчас больше всего. Пугает больше, чем состояние квартиры, или состояние её волос. Зрачки. Только сейчас обращает на них внимание. Они пиздецки огромные. Просто невероятно. — Ты что, под кайфом? — Что?! Заткнись, убийца несчастный! Сейчас позвоню… И всё… Не может попасть по кнопкам, даже экран разблокировать не в силах, мучается долго и шипит, негодует, матерится. Шлет всё это к чертям и выбрасывает телефон. Прямо в стенку. Эдгар вздрагивает, шугается. Менты все равно заберут рано или поздно, не сможет же вечно бегать. Судьба почему то улыбается, подворачивает всё так, по идеальному. В который раз ему удается сбежать? — Успокойся, Эмз! Что на тебя нашло? Эдгар пытается отпихнуть её подальше, давит ладонями на грудную клетку, вертит головой, когда её руки неожиданно оказываются на шее. Сжимают так сильно, аж слезы на глазах выступают. Давят и давят, хватка не становится слабее, даже, наоборот. Убить решила? Пришел, называется. Посочувствовал, блять. — Убью. Значит, правда решила. Получится ли? Может быть и получится, потому что дышать не получается как раньше. Эдгар ловит ртом воздух, смотрит ей в лицо, но глаза так и норовят уже закрыться, закатиться куда-то. Жмет его прямо к стене, он ударяется затылком о бетон, покрытый желтыми обоями. В мозги отдает неприятно и перед глазами всё на оттенок темнее. Просит отпустить, пытается оттолкнуть, но она так ногами вцепилась в пол, не сдвинешь ни на сантиметр. Её ногти впиваются в кожу, кадык вдавливает, сглатывать уже тоже не получается. Если бы сил было побольше, без проблем бы подняла в воздух. Сказала же не приходить. — Блять… Отъебись, нахуй… Он не хочет, но всё равно пихает ей коленом в впалый живот и задевает ребра немного. Она корчится, отпускает и отходит на шагов десять. Дышит носом громко и недовольно мычит. Эдгар скатывается по стенке, тоже пытается дышать, трогает себя за лоб, убирает челку. Вспотел, но телу так холодно, с ума сойти. Сзади шея горит и там наверняка остались следы от острых ногтей. Пряди мокрые, руки дрожат. У неё тоже. Она вся дрожит, как припадочная. Как будто совсем из ума выжила за эти несколько дней. И стоит еле-еле, трогает ребра, проверяет, не сломаны ли. Хорошо хоть, что не успела повалить на пол. Не отделался бы. — Лучше бы ты умер вместо него. Лучше бы это был ты! Тычет указательным пальцем и задирает голову как-то совсем нездорово. Нездорово свербит в нём дырку глазами, подходит ближе, пока он всё еще торчит на полу и не может отойти от происходящего. — Хватит! — Отмахивается, как будто это может что-то решить. Как будто она прямо возьмет и так просто отцепится. Ага, сейчас. Её нога оказывается на его груди. Снова давит. Вот заладила! Так хочется придушить? Волосы длинные и мотаются прямо перед лицом. Кончики секутся и все они грязные, сальные, масляные. Эдгар прислоняется виском к стене, чтобы не смотреть в глаза. Давит и давит, вдалбливает в стенку, плачет, воет. Соседи, наверное, в шоке. Если она ментов не вызывала, вызовут соседи. Это нужно заканчивать, потому что явно слишком уж громко они себя ведут. — Уходи. Уходи! Уходи! Вали отсюда! Снова за воротник хватает, чтобы поднять, а воротник трещит нитками. Швыряет куда-то к входной двери, как вещь какую-то, и он снова бьется, но на этот раз лопатками. Если сейчас уйдет и не вернется, что с ней будет? Что она может сделать в таком нестабильном состоянии? Да что угодно, на самом деле. Даже в окно прыгнуть или себе ножом вспороть живот. Наглотаться таблеток или обнюхаться. У Брока повсюду наркотики заныканы, она точно найдет. Найдет и сдолбит больше, чем положено. Кричит еще раз, да так громко, аж приходится закрыть уши двумя руками и сжаться, прижаться к двери, забиться, подобно напуганному зайцу. Потом зачем-то уходит на кухню, хлюпая носом. — Эмз? — Зовет с опаской и на всякий случай нащупывает дверную ручку, чтобы в любой момент можно было дёрнуть и вывалиться в подъезд. Но Эмз не выходит. Тишина напрягает. Он отпускает ручку, снимает с себя кроссовки и шаркает на кухню, пачкает носки слоем пыли. Она за столом сидит, дрожит всё так же, впившись ногтями в виски и качается из стороны в сторону. — Что? — Слишком спокойно. Тоже напрягает. Эдгар осмеливается подойти совсем близко, но застывает. Вдруг, у неё нож где-то рядом. Зарежете еще, а потом и себя тоже. Не знает, что ответить. Действительно, что? — Я ведь правда не знал, что так получится. Думаешь, мне не тяжело? Тяжело. Но ничего уже не… — Эдгар, заткнись. Заткнись уже наконец. Поднимает ладони, мол, ладно, хорошо, молчу. Присаживается на подоконник, упирается в стекло. На шею будто до сих пор давят чужие руки. Они встречаются взглядами. Эмз ведет губами и опускает голову вниз, смотрит себе под ноги. Эдгар не знает, что делать дальше. На столе до сих пор стоят грязные тарелки и летают мошки, потому что еда прокисла. Яблоки сбоку почернели. — Давай перевяжу? — Ему бы и самому не помешало перевязать себе ноги, но он про них уже и забыл совсем. Не болят пока и ладно. Потерпит. — Бинты закончились. Забудь. — У меня есть с собой. Снова голову поднимает. Вроде, смягчается даже. Кивает. Эдгар спрыгивает и уходит мыть руки. Всё-таки кота гладил, не хочется ей всяких инфекций занести. Он не настолько дрянь. Когда возвращается, Эмз протягивает запястья, выворачивает, ждет. Говорит даже, что в холодильнике есть перекись водорода, а в спальне — ватные диски. Эдгар уделяет рукам максимум внимания, потому что оно им правда нужно. Потому что на них места живого нет. Боится лишний раз касаться или слишком сильно надавить. Перевязывает тоже с особой нежностью, спрашивает, не туго ли, не жмет, на что получает легкие кивки головой и сдавленное «угу», а потом тихое «спасибо». Чувствует себя так, будто только что смог приручить дикую уличную кошку. Сидит перед ней на корточках, сложив руки в замок. — Прости, что набросилась. Сильно болит? — Нормально. Пройдёт. Может, поспать пойдешь? — Может. А ты что? — Уберусь здесь пока. Помогает ей подняться, а дальше она сама, уходит в спальню и валится на матрас, слышно, как скрипят пружины. Эдгар приступает к поискам тряпок, моющего средства и мусорных пакетов, больших таких, пластиковых. Удивляется, когда находит всё, что ему было нужно. И даже перчатки. Сгребает в пакет остатки еды со стола, выбрасывает пустые бутылки из-под минералки, вытряхивает из пепельницы бычки и пепел. Запах ужасный. Вытирает мокрой тряпкой стол, подоконник, столешницы. Она в момент становится грязной, черной и пыльной. Морщится брезгливо, но раз начал, нужно продолжать. Здесь хотя бы дышать легче станет. Возится с этой генеральной уборкой до самого вечера, не ленится даже полы вымыть обычной водой, помыть посуду, найти все заначки Брока в тумбочках и шкафах, забрать к себе в сумку. В мусорный пакет опасно класть. Улики. Впервые так ради кого-то старается, пока этот кто-то до сих пор дрыхнет на матрасе. Пакет наполнился почти до краев мусором и хламом. На всякий случай предупреждает, крикнув: — Сейчас мусор выкину и вернусь. Рядом с подъездом полицейская тачка. Пустая, слава богу. Васька всё еще лежит на лавочке, мотает хвостом. Менты недавно видимо приехали. К Эмз, что-ли? Если да, значит нужно успеть свалить до их возвращения. Большой мусорный бак виднеется среди облезших веток через дорогу. Эдгару стремно отходить от подъезда, поэтому он пялится на эту машину с мигалками и стоит с мусорным пакетом в руке. Понимает, чем дольше тянет время — тем хуже. Поэтому делает несколько мелких шагов, смотрит по сторонам и прислушивается. Прикидывает в голове, куда он может побежать, если его заметят, если его узнают и сядут на хвост. Район то незнакомый. Дорогу перебегает, стараясь особо не шуметь кроссовками по лужам, доходит до мусорного бака, а он, скотина, закрыт. Чтобы открыть нужно нажать на педаль, а она далеко не тихая, она будет скрипеть на всю улицу и точно привлечет внимание. Значит, нужно просто поставить пакет рядом и опять бежать через дорогу. Ставит, а потом краем уха слышит чей-то разговор. Мужские голоса и звон ключей. — Булл в больнице? — Да, досталось ему нормально. Но жить будет. — А как там этот черненький пацан? Который с ножом полез. — Да он, короче… А дальше не слышно, потому что отходят слишком далеко, дождь глушит голоса. Тоже переходят через дорогу и идут прямо к подъезду. К Эмз идут. Допрашивать, очевидно. И наверняка уже всё про Брока узнали, про наркотики, может, умудрились и на Мортиса что-нибудь нарыть, и на самого Эдгара, помимо того, что он потерялся. А может и не умудрились. Сглатывает, кадык дергается. Выходить отсюда — идти прямо к ним в лапы. Но там Эмз. Одна и вся никакая. Убитая почти. Думает, почему вообще про Брока заговорили. Он ведь, вроде как, умер? Напутали что-то? Или он выкарабкался? Выкарабкался в самый последний момент и всех здесь к чертям перепугал? Вообще ничего не понятно. Что ни день, то сущий ад. Стоять под дождем около мусорки отстойно. Воняет. Нужно что-то придумать, только в голову ничего не лезет и подташнивает еще. Из-за листьев выглядывает, ждет, когда зайдут в подъезд, если вообще заходить собираются. О чем-то разговаривают, а потом один махает рукой и достает две сигареты из пачки. Перекур решили устроить. Ладно. Есть еще немного времени на подумать. Вообще пустота в голове. Еще чуть чуть и лопнет. Так обидно становится, особенно за Эмз. За себя тоже, немного. Они и вправду решили внутрь заходить. Трутся около домофона, перебирают варианты. Неужели, не знают номер квартиры? Присматривается. Парни совсем молодые, короче говоря, зеленые совсем. В участке, видимо, недавно, только на работу вышли. И было бы просто замечательно, если бы это оказалось правдой. Их неопытность может сыграть на руку. Осталось только понять, что делать. С другой стороны… Что будет, если не делать ничего? Что, если подождать? В квартире ничего не оставлял, убрался только, но как они поймут, что это именно он убрался? Никак. Только если Эмз не разболтает. Как же сложно. Перебирает разные вариации событий, думает. Ну, поспрашивают её, дальше что? Почему-то она не похожа на человека, который может что-то лишнего сказать. Эдгар ей доверяет, почему-то. Да и состояние у неё не очень. Отмажется как-нибудь, скажет, нет, никого не видела, ничего не знаю и бла-бла-бла. Лапши навешает, да и уйдут они ни с чем. Вздрагивает, когда видит, что набрали нужные цифры. Значит, знают номер? Стоят, ждут, переминаются с ноги на ногу. Форма промокла, конечно, конкретно. Эдгар и сам весь вымок, до дрожи. Ждут, слушают гудки. Только… Только никто им не открывает. Так крепко уснула? Главное, чтобы из подъезда никто не вышел сейчас. Только бы никто не вышел, чтобы они не проскочили. Может и на этот раз прокатит? Не смогут же вечность там стоять! Нервяк невероятный. Не прокатило. Они с ней разговаривают, после десяти попыток дозвониться. А она открывает дверь. А они просто заходят. А Эдгар просто стоит. Стоит и не дышит почти. Времени проходит достаточно, а он всё еще трется около мусорного бака, оперевшись о ствол мокрой березы. Глаза с подъезда не сводит, все ждет, пока эти двое выйдут, сядут в свою тарахтелку и уедут на хрен. Только выходят они не вдвоем. Они выходят втроем, вместе с Эмз. С такой убитой и несчастной, сонной, действительно похожей на ходячую мумию. Они идут впереди, она сзади. И она его замечает. Замечает среди всех этих веток и смотрит точно в глаза. Потом отворачивается как-то виновато, как будто, что-то натворила. Что-то пиздецки плохое. У Эдгара рот приоткрывается сам по себе, с челки капает и по спине холод ползет мерзкой змеёй. Что она им сказала? А они ей что сказали? Они напяливают ей наручники, а потом грубо толкают в эту гадкую машину, толкают в спину, потом сами усаживаются на передние. Заводятся и отъезжают. Эмз даже через стекло смотрит. И взгляд у неё — тихий ужас. В нём вроде и нет ничего, он, вроде, пустой, но пробирает насквозь, ломает. Она его ненавидит. Точно ненавидит. Сто процентов. В принципе, справедливо. Любви он точно не достоин. Наверное, правда было бы лучше, если бы умер он, а не «черненький пацан». И надо же, опять всё получилось просто идеальнее некуда. Опять его не поймали. Опять из-за него страдает кто-то другой. Ебучая стабильность.

***

Джесси плющит по приходу домой, она приезжает на такси поздно ночью, слава богу, что ключи взяла и открыть квартиру в состоянии самостоятельно. Боится, что Колетт с Поко проснутся, эта белобрысая истеричка орать начнет, мол, где была, что делала, и как так можно вообще, мы тут, типа, переживаем. И Эдгара бы наверняка упомянула бы, сказала бы, что они теперь чем-то похожи, такие же на голову отбитые и с пристрастием сбегать с квартиры. Только эта вернулась, а он до сих пор где-то шляется. В машине укачало, поэтому и плющит, хотя она в ней даже поспать успела, расстояние то не маленькое. Хорошо, хоть мужик нормальный попался, не лез со всякими вопросами, музыку включил, так и доехали. И Колетт с Поко, кстати, не проснулись. Белобрысая в общей спальне, Поко на диване в этот раз, наверняка только потому, что на балконе все-таки становится прохладнее. Завтра еще в школу идти, но, честно, вообще настроение не то, чтобы там ошиваться и на нудных уроках сидеть. Еще бы дома недельку посидела, переварила то, что матери в живых больше нет. Удивительно вообще, что так просто её смерть приняла и даже не заплакала еще ни разу, поэтому сама себе удивилась, вроде, по каждой мелочи разрыдаться как нечего делать, а тут ни одной эмоции. Внутри, как будто, что-то умерло. Может, потом прорвет как следует. Пайпер возвращается ближе к полудню. Приносит пакеты с продуктами, Поко помогает разложить всё в холодильник или по полкам, они о чем-то болтают. Джесси умотала в школу с утра пораньше, сама встала, сама оделась, плеер взяла. Только не поела, потому что никто ничего не готовил. И даже хорошо, что самой встать получилось, Колетт бы сто процентов отчитала, испортила бы настроение на весь день и со спокойной душой опять бы села за свои газеты искать работу. Типа, выполнила «родительский долг» и все в этом роде, можно и о себе теперь подумать. На самом деле и так ясно, что ей вообще на все это глубоко плевать. Сбежал — вернется. Не вернется — сам виноват, нечего было сбегать. У неё все так просто и ни капли эмпатии. Никакого сострадания. Иногда кажется, что она реально только о себе думает. Так и есть, наверное. И объявления, наверное, делала, не по своему желанию, а потому что Пайпер попросила, и не один раз. Но Пайпер на неё не злится больше, вроде, по возвращению даже разговаривает, спрашивает что-то. Она отвечает с не особой охотой, больше отмахиваясь, как от назойливой мухи. Больше не разговаривают. И Колетт конечно, могла рассказать, что Джесси тут бунт непонятный устроила, что сбежала, что сигарету скурила, но понимает же, что и ее вина тут есть. Вообще про это ничего рассказывать не хочется. Было и было. Проехали. — Из полиции звонили? Пайпер опять в своем фартуке, на плите шипит сковородка с блинами. И не понятно, к кому обращается, то ли к Колетт, которая вопрос мимо ушей пропускает, то ли к Поко. — Да. — И вы молчите? — Удивляется и уже хочет наехать, но сдерживается. — Что сказали? — Видели они его на Невской. Кольт видел, только тот удрал, к какому-то мужику, вроде, в машину залез и они уехали. Больше пока никаких новостей. Сказали, только, что мотивы его побега пока очень размыты. Толком ничего не ясно. — Поко активно жестикулирует руками, хмурится, видимо, чтобы вспомнить все детали. Колетт только головой кивает, мол, да, так и сказали. Живой. Живой и уже хорошо. У Пайпер в груди теплится, улыбка лезет на лицо и блины плюются маслом прямо на фартук. Если дело продвинулось, значит надежда есть. Значит вернется обязательно, а если не вернется, значит за шкирку возьмут и припрут сюда — на Солнечную в тесную квартиру. Главное, его потом на реабилитацию отправить и, может, найти какого-нибудь детского психолога поблизости, чтобы не ездить далеко. — Колетт, как с работой? — Ищу. Точнее, уже кое-что приглядела. У нас тут поблизости магазин сувениров есть, туда работники нужны, продавцы. Вот, думаю, почему бы с этого не начать? Нужно же как-то на квартиру зарабатывать. — Ты съезжать собралась? — Пайпер хмурится и поворачивает на неё голову. И взгляд такой растерянный, потому что действительно не понимает, с чего бы вдруг? — Я давно хотела. Просто не говорила. — Прячет глаза в ноутбуке, шумит клавишами и прикусывает губы. — Ну, а что? Не вечно же мне тут с вами жить. — Ну да, не вечно… Поко видит, что Пайпер расстраивается как-то, потому что замолкает. Да и не удивительно это, они, считай, так сроднились, что их можно спокойно называть родными сестрами. Так же по пустякам ругаются и обижаются друг на друга в своей девчачьей манере. Колетт прячет свою косметику, чтобы она ей не пользовалась, Пайпер не готовит на неё порцию на ужин, типа, раз так, сама себе теперь готовь. И смотрят так друг на друга еще, мол: «Выкусила?». Потом, конечно, мирятся, куда ж без этого. Вот сейчас опять в ссоре и разговаривают друг с другом странно, Пайпер старается сгладить углы, Колетт же наоборот, ищет, как задеть. Вот, про квартиру даже проболталась, наверняка специально. Чтобы та расстроилась, Пайпер ведь ранимая до ужаса, а тут лучшая подружка уезжать собралась, вот это поворот! — Ну всё, всё. Хватит вам. — Поко встревает, слезает с дивана и идет насыпать голодному коту корм. Ломоносов мяучит около пустой миски и бьет её лапой. — Скоро Джесси вернется. — У неё все в порядке? — Пайпер ставит на стол тарелку с горячими блинами, разливает чай по кружкам и снимает свой заляпанный фартук. — Да. — Поко косится на Колетт, а она выглядывает на него из-за крышки ноутбука. Так и говорит: «Расскажешь — прибью». Корм стучит по стенкам миски, Ломоносов приступает к трапезе и хрустит вонючими подушечками. — Хорошо. Давайте её подождем тогда, а потом все вместе поедим. Они включают телевизор, смотрят какую-то Российскую мелодраму с отвратительной актерской игрой и сюжетом высосанным из пальца. Но, это, вроде, смешно, поэтому они не переключают. Колетт критикует игру главной героини, Пайпер просто возмущается нелогичности действий, Поко почти засыпает с запрокинутой на спинку дивана головой. От блинов всё еще клубится незаметный дымок, чай тоже не остыл. Гитарист сидит рядом с Пайпер и их ладони лежат так близко, что он просто… Просто не может такой шанс упустить, поэтому подкрадывается аккуратно, пододвигаясь, кладет на её руку свою сверху и цепляется за пальцы. Пайпер, которая что-то говорила, резко замолкает и оборачивается. Взгляд удивленно опускает, но поднимает так же быстро и смотрит уже ему в глаза. Поко делает вид, что не при делах, но улыбка наружу прям лезет. Но улыбаться больше не хочется, когда она аккуратно свободной рукой его руку убирает, и уголки губ приподнимает в неловком извинении. — Что-то не так? — Шепчет, отлипает от спинки и горбится, смотрит на неё, словно ребенок. Не понимает. — Давай потом. Джесси успевает вернуться до того, как всё остынет. Раздевается, кидает рюкзак рядом с дверью, кроссовки снимает с ног, заснеженную куртку вешает на крючок сушиться и прячет несколько свежих сигарет, когда в комнату проходит, прячет куда-то себе под подушку, наивно надеясь, что туда никто не сунется. Не знает, зачем вообще их выклянчила, как вообще получилось в школе пересечься с друзьями Эдгара. Они, кстати, им тоже интересовались, все-таки, в школе давно не появлялся, а тут еще по школе слушок пошел, что он наркотой любит упарываться, и вообще, в розыске он. Грустно, но правда ведь. И то и другое. Учителя, наверное, в шоке, если их вообще волнует долгое отсутствие ученика. Могли ведь и смириться, кого волнует чужое будущее? Ребята, вроде, неплохие, вообще удивительно, что у него друзья есть, удивительно, что рыжую умудрились в коридоре выцепить, чтобы лишний раз развесить уши и узнать че там, и как там, живой или нет. Эдгар, видимо, про неё им рассказывал, может, фотки показывал, когда. Поэтому и узнали без проблем. Раньше как-то не случалось встречаться, хотя восьмые классы всегда на третьем этаже ошиваются, там и математика, и общество и курсы по подготовке к ОГЭ иногда проходят. Вообщем, Джесси мало что рассказала, сама то толком ничего не знает, а они, видимо, в знак благодарности, сижки подогнали. Ну, конфет у них не было, дети же любят конфеты. Прямо в коридоре, не боятся ведь, надо же. Ясно теперь, у кого Эдгар перехватывал их постоянно. У них еще и курилка где-нибудь есть наверное за школой, сто процентов. Эдгар после уроков намного позже приходил, поди, там торчал, с ними. И дымыли, как пароходы, чтобы стрессняка не было. У них ведь экзамены на носу, нервы, все дела. — Джесси, нормально всё? — Пайпер машет ей рукой, когда та показывается в дверном проеме. — Садись, голодная, наверное. — И улыбается. Все с дивана сползают, пересаживаются за небольшой стол. Поко рядом с Колетт, Пайпер вместе с Джесси. Одни с одной стороны, другие с другой. Напротив друг друга. Поко весь какой-то не такой, хмурый, Колетт с Джесси бегло переглядываются, белобрысая кривит губы и взгляд у неё просто, одним словом — кошмар. Напряжение в воздухе так и витает, все молчат и уплетают блины, запивают чаем и дышат громко. Телевизор еще орет. И всё. Никаких больше звуков. — Че от тебя сигаретами пахнет? — Колетт снова на Джесси глядит, уже с ухмылкой, набивая еду себе за щеки. — Куришь, что ли? С издевательской насмешкой какой-то, еще зубы показывает, клыки у нее острые, как у акулы прям. Не хотела вроде говорить, но так и хочется поддеть кого-нибудь. Просто потому что бесит её эта рыжая и веснушчатая сестра Эдгара. Бесит, потому что характеры у них становятся одинаковыми. Яблоко от яблони недалеко падает. — Колетт, успокойся. — Пайпер как обычно сглаживает. — Джесси? — Подзывает ее пальцем, мол, пригнись, понюхаю. — Что вы докопались до меня все? — Рыжая ошарашено отодвигается на стуле, скрипит им по полу, чуть ли не падает и продолжает есть, бегая глазами то на одну прилипалу, более бесячую, то на другую, которая Пайпер и не бесит пока что так сильно. — Да и так воняет на всю кухню, что принюхиваться то? — Колетт. — Что? Реально воняет. Пайпер поворачивается к Джесси, хочет уже начать лекцию про вред курения и всё такое, только та махает на неё рукой, мол, завались ты уже, вообще не интересно. Поправляет почти расплетенные косички, тарелку свою берет с оставшимися блинами и к себе сматывается, чтобы не мучили здесь своими допросами и поучениями. Как будто без них не знает, что курить — плохо. Как будто, если ей всего пятнадцать лет, она такая глупая и ничего не понимает. — Ну, а кто в их возрасте не курит сейчас? Поко говорит это с набитым ртом и Пайпер его убить за такое хочется. Просто задушить, или рот скотчем заклеить, чтобы вообще ничего больше не говорил. Колетт только многозначно хмыкает, как будто соглашается, но не совсем. И продолжает есть спокойно, обливая блины клубничным джемом. Вкусно ей. — Что у вас тут случилось, пока меня не было? — С таким злым тоном говорит, почти сквозь зубы. Даже руку в кулак сжимает. — Да так, ничего интересного. Не заводись, а? — Белобрысая как обычно, в своей манере и с невероятным безразличием. Но глаза все-таки прячет куда-то в тарелку, рисунок рассматривает. — Да так, ничего интересного, просто Джесси ни с того и с сего решила пробовать курить и огрызаться неожиданно на всех начала? — Переходный возраст? — Предполагает Поко и облизывает маслянные пальцы. Колетт усмехается, ногой мотает, уложившись щекой на свою ладонь. — Вы с ней о чем-то говорили? — Сразу ясно, что обращается именно к Колетт. Поко ей сейчас вообще не интересен, ее даже уже не волнует то, что он ее за руку взял. Когда вспомнит, снова перекоробит всю, от чего-то. От чего-то это прикосновение было противным. — Ну-у… Повздорили. Немного так. — И усмешка опять. Такая неловкая и наигранно виноватая. — Подробнее? — Не помню. — Что значит «не помню»? Терпение мое испытываешь? — Правда не помню. А ты почему смоталась вообще тогда? — Это сейчас так важно? — Ну, мне интересно, к кому ты там уходила. Вот если бы не ушла, может быть, с Джесси бы всё нормально было. Ну, кто знает, кто знает. — Что ты имеешь ввиду? — Наверное, если бы у неё под рукой была вилка, или что-то острое, пульнула бы ей в лицо. И не промахнулась. Вообще ни разу. Кровь бы потом вытирать только пришлось. — Я устала. Спать пойду. Спасибо за ужин, — Встает из-за стола, цепляясь в него ладонями, и цедит, действительно сквозь зубы, её имя, — П-а-й-п-е-р. — Улыбочку на лицо натягивает, ну, ангелочек прям, нимба только над головой не хватает и крыльев за спиной. — Манатки собирай свои. Поко аж давится последним блином, откашливается, но по прежнему молчит, на Колетт оборачивается, потом опять на Пайпер. Щас голова уже отвертится, отвалится и на пол упадет. — Не поняла? — Вещи. Вещи собирай и уезжай, куда ты там хотела. — Что? — Строит из себя дурочку и снова ладонями в стол упирается, нависает и видимо начинает закипать тоже, потому что вся её веселость сразу испаряется. — Ты тупая, или глухая? Или всё сразу? Хотела ведь съезжать — съезжай, никто не держит. Снимай квартиру, деньги зарабатывай. — Шутишь, да? — Уже с надеждой в дрожащем голосе. — Ты ведь пошутила? — Нет. — Что? — Что? — Передразнивает, даже в голосе меняется, пищит почти и глаза жмурит. — И куда я поеду, по твоему?! — На Невской квартиры недорого сдают. Можешь туда. — Хватит так шутить, Пайпер! Ты не можешь просто так меня выгнать! — Ты… Хотя ладно. Не важно. Пайпер тоже встает, забирает с собой фартук, чтобы закинуть его в стирку и продвигается ближе к коридору. Видимо, хотела пару ласковых отсыпать, но в последний момент передумала. Колетт так и стоит, рассматривает скатерть на столе и дышит так тяжело, как будто вот вот посинеет и задохнется. И фиг знает, что с ней потом делать. Поко доедает, трясет её за плечо, а она его руку смахивает с себя, дает понять, чтобы не лез и вообще, лучше ему сейчас на балконе запереться и сидеть там мышью, не пищать ничего. Не смогла вовремя заткнуться, но разве знала, что до такого дойдет? Просто ведь шутила, как обычно! Ну, захотелось нервы потрепать, что такого то? Выгонять сразу! Думает, думает, думает. Все еще надеется, что это все шутка неудачная. Но когда ушей касается звук треска косметики в ванной, её всю передергивает аж. Туда бросается как ошпаренная, дверью хлопает. — Не трогай мои вещи! — Ладно. Сама соберешь? — Да ладно тебе! Я ведь ничего не сделала! Ближе подходит, пытается как-то, то ли за плечо обнять, то ли просто оттолкнуть её от навесных полок с кучей косметики, половина которой уже в раковине валяется. Пайпер отходит с брезгливостью, как будто, к ней не Колетт подошла, а бомж какой-нибудь уличный, от которого помойкой воняет и он пьяный в придачу ко всему. Еще руками так взмахивает, мол, фу, не касайся меня. Словно мокрой бродячей псины шугнулась. Колетт это злит невероятно, просто аж уши начинают гореть и лицо пылает. Она собирает себе в руки все баночки с кремами, тушь, еще какие-то средства для ухода, и всё это еле еле помещается, приходится обхватить двумя руками, чтобы проще. — Всё? — Всё. — Подтверждает и выходит. Плетется в общую комнату. Рыжая за письменным столом, свет не горит, только лампа. Уроки делает, пишет что-то, ручку грызет и стучит ногами по полу. Оборачивается, когда кто-то заходит, осматривает Колетт с ног до головы и в глаза тоже смотрит. Наверняка всё слышала. Всё знает, но даже не злорадствует, просто смотрит так, словно на чужого человека. Без эмоций, без всего. Просто как будто в пустоту уставилась и молчит. Потом отворачивается, ведет плечами, потому что затекли, слышно, как позвоночник хрустнул. За окном опять снег валит, даже деревьев не видно за этим ураганом. Белобрысая кусает губы, почти в кровь раздирает своими острыми зубами. Валит всю косметику на свою кровать, потом плетется к общему шкафу и среди вещей Джесси, Пайпер и Эдгара ищет свои. Вещи Поко всегда валяются на балконе, он так захотел. Тут и толстовки и школьная форма, на полках футболки, трусы, лифчики. Долго роется, но свое все-таки находит. И чемодан у неё под кроватью стоит, купила, когда в голову мысль ударила, что когда нибудь съедет. Надо же, пригодился. Большой такой, белый, совсем-совсем новый. Телефон ищет в какой-то из своих винтажных ветровок, набирает. Потом с кем-то долго разговаривает, обсуждает что-то на счет ночевки и что долго не задержится. Всего одна ночь и все. Всего лишь одна. С той стороны соглашаются и звонок сбрасывается. — К кому поедешь? — Тебе то что? — Ничего. На одну ночь, а потом куда? — Слушай, не лезь, а? Делай уроки свои и молчи, без тебя тошно. — Ладно. Вот и поговорили. Вот и замечательно. Поко заходит, даже не постучавшись. — Колетт, тебе денег, может, на такси? — На маршрутке доеду. У меня есть, спасибо. Не смотрит на него даже, вещи складывает и убирает в чемодан, складывает так, чтобы всё компактно уместилось и его можно было застегнуть. Косметику — в целлофановый пакет и куда-то сбоку сует. Волосы в хвост собирает, потом на столе шарится, где Джесси сидит. Забирает зарядник, наушники, что-то из канцелярии. На кухне еще ноутбук лежит, тоже забрать надо. — Ты это… Ну, она не со зла ведь. Успокоится — вернешься. — Как обычно на её стороне. Знаешь, даже неудивительно, после того как ты её сегодня за руку схватил, пока мы фильм смотрели, все сомнения рассеялись по поводу того, что она тебе нравится. Поко прислоняется к стене и в окно смотрит, на снег, не затыкает даже, почему-то. Запястье себе трет и переминается. Кроме вздоха ничего не выходит. Говорить то нечего. А Колетт всё тараторит и тараторит: — Только, знаешь, думаю, шансов у тебя целых… — Принимается что-то на пальцах считать, сидя на полу и пытаясь куда-то приткнуть зарядник, чтобы не сломался по пути, и лицо умное делает, а потом из пальцев ноль показывает. — Вот столько. — Я уже понял. — И что делать будешь? — Скажу, как есть. А потом будь что будет. Дальше жить ведь надо. — Уехать не думал? — Да как-то не доводилось. Потом, как-нибудь, подумаю. Мне пока тут нравится. — Можешь ноут с кухни принести? Лень туда тащиться. — Ща. Поко уходит, Колетт усаживается удобнее, голову укладывает на деревянную часть кровати и зевает. Смотрит, как Джесси зубрит географию, на фотки на стенах смотрит, которые она же и делала. И даже сердце екает. Хотела ведь съезжать, мечтала, а сейчас вообще не хочется никуда. Может, при других бы обстоятельствах хотелось, но не при этих. Когда вот так выпиннывают — неприятно. — Вернешься, или как? — Опять рыжая возникает, повторяет вопрос Поко, на который она не ответила. — Вряд ли. — С сомнением, но скорее нет, чем да. — Ясно. И опять в географию уткнулась. Даже отговаривать не начнёт? Поко притащил наконец-то ноутбук, отдал, и он, на удивление, поместился в переполненном вещами чемодане. — Пойдем, провожу? — Ага. Одеваются вместе, шарфы вокруг горла перевязывают, потому что на улице минус пятнадцать уже, или где-то около того. В октябре то. Пайпер проходит мимо, как тень почти, даже не смотрит в последний раз. Достали её все уже. Не может больше. Поко помогает чемодан тащить, Колетт плетется рядом, идут на остановку и под подошвами снег хрустит, как будто по чьим-то косточкам шагают. Нос мерзнет тут же, руки тоже, а перчаток нет и не было никогда. Пока они отношения выясняли, уже стемнело, небо такое фиолетово-синее и кое-где розовое, деревья всё еще держат листья, но скоро совсем облысеют. Тоска повсюду, даже в этих уже приевшихся хрущевках, в окнах, где свет не горит. Просто повсюду. В сердце особенно. В голову еще отдает иногда. — А к кому едешь то? — Да к старой знакомой. У неё переконтуюсь, потом че-нибудь придумаю. Может, к маме уеду. — В ту глушь? — А что остается? — А деньги на билет? — Заработаю. Если не выпрут. — Не выпрут. Но ты не уезжай. Я с Пайпер поговорю. Чего вы так грызетесь с ней за последнее время? — Видимо, характерами не сошлись. Не знаю. Нам, наверное, правда лучше отдельно пожить. — Наверное. Доходят до остановки, потом на лавке сидят минут двадцать, еще о всяком болтают, морозятся и греют руки в карманах. — Ладно, давай. Увидимся еще, может. Обнимаются бегло, отлипают, она хватается за ручку чемодана и волочет его за собой. Повезло, что маршрутка полупустая, а то бы не протиснулась. Махает ему ладонью через замерзшее окно с рисунками, когда усаживается, Поко в ответ махает, пряча нос в шарф. Она уезжает, а он возвращается в квартиру. В квартиру, в которой теперь не стало еще одного жильца. Возвращается, чувствует, как будто что-то душит. Атмосфера, наверное. Пайпер вся на нервах, в кухне моет посуду, гремит чашками. Не отпустило её еще, видимо. — Скажи честно, у тебя есть кто-то? Поко почти незаметно подкрадывается, бесшумно так, да и вода еще звуки глушит, поэтому Пайпер вздрагивает и чуть не разбивает свою любимую кружку. Оборачивается. Опять вся такая серьезная, только уже без фартука, с мокрыми руками, растрепанная и уставшая. Глаза тоже мокрые, блестят. Плакала. Ну, конечно. Куда же без этого. — Что? — Ты в отношениях? — Нет. — Воду выключи. Закончила ведь уже. Слушается, выключает. Посуда остается чистой кучей в раковине стоять, сама садится напротив, за стол. Руки к щекам прижимает, натягивает кожу. — Слушай… — Нет. Я сначала скажу. — Хорошо. Я слушаю. — Я люблю тебя. Поко максимально серьезен, даже не улыбается. Но после признания не отпускает. Его будто в воду окунули сейчас, в холодную такую, соленую и невкусную. Подержали там секунд двадцать, чтобы не задохнулся. Мурашки по спине бегут. И все равно волнуется, когда ответ знает наперед. Все равно сердце стучит, как с ума сошло. Так у всех же, да? Это ведь нормально? — А… Растерялась. И глазами бегает от угла к углу, шею трет, та уже красная скоро будет, если не прекратит. Уверен, что ногой стучит по полу тоже. — Можешь не отвечать. — Да нет… Просто… Я не знаю. Я… — Давай напрямую. Ты ко мне вообще ничего не чувствуешь? На лице — спокойствие. Внутри — большой большой комок из мыслей и они все в друг друге запутались и на голову давят невероятно. И вроде, ладно, если ничего не получится, но с другой… Так обидно, аж губы случайно прокусывает и слизывает кровь с небольшой ранки. — Вообще… ничего. Эти её паузы после каждого слова вымораживают. Как кукла, фарфоровая какая-нибудь, очень хрупкая и нежная. Как кукла, у которой на животе кнопка. Нажмешь, она скажет короткую фразу и замолкнет до момента, пока снова не надавишь. Поко стучит пальцами по столу. Готов тут сейчас всю кухню перевернуть, может, даже и ей в тык дать, но нельзя ведь. Бесит. Бесят её глупые глаза которые как-то очень уж по детски сейчас смотрят, бледнота лица бесит и эта хрупкость её тоже. Этот голос, такой… Хрипящий, невинный, тонкий. Как последняя струна на гитаре, только расстроенная. Вся бесит. И ресницы её длинные, мокрые, тоже бесят. — Ясно. Понял. — Ты злишься? — Больше с упреком как-то говорит и бровь еще выгибает. Не хватает только какой-нибудь фразы в стиле: «Совсем глупый?». — Нет. Все нормально. Давно тебе сказать хотел, но не решался. Так что… Спасибо, что выслушала. — Ладно, я пойду. — Ей, наверное, поплакать надо. Потому что глаза опять краснеют и она руку к губам прикладывает, чтобы в голос не разрыдаться. Расходятся. Пайпер в ванную, Поко с котом остается и укладывается на диван. Чувствует себя действительно каким-то хрустальным и разбитым. Жалеет о том, что все-таки решился. Теперь находиться рядом будет тяжело, а в глаза смотреть — совсем пытка. Может, стоило молчать. Может, стоит тоже уехать на какое-то время. Покинуть Солнечную, такую родную и приевшуюся, свалить куда-нибудь со своей гитарой в обнимку. Постараться отпустить и жить дальше. Она ведь не виновата, что не любит. Он не виноват, что влюбился, как мальчишка. Телевизор выключает, потому что в голове и так много шума. Думает, почему все так несправедливо, почему эта квартира начала пустеть, что вообще происходит. И не может найти ответ. Это всё кажется таким странным, событие за событием, слишком быстро, не успеваешь моргнуть, опять что-то произошло. На них все несчастья разом упали и придавили лицом к полу. Разве так можно? Разве так живут? Засыпает почти под утро, мысли мучают, как большая моль проедают мозги насквозь, потом пробираются в сердце и его тоже сжирают. Ничего не осталось. Ни дружбы, ни любви. Ни-че-го.