Химе

Узкий мост был вымощен из гладких, скользких от влаги плит. Куда не посмотри— лишь серая пелена, густой и холодный туман, стелющийся по воде, как живое существо. Он нагонял необъяснимое чувство тревоги и зарождающегося страха, неконтролируемого ужаса. Создавалось впечатление, что туман не просто скрывает берега – он поглощает звуки, запахи, даже свет. В нем словно теряется время. Теряются люди. Теряются души. По мере приближения к центру Кирогакуре, туманная пелена немного рассеивалась, позволяя гостям рассмотреть ближайшие построения. Город словно не строили, а вырастили. Дома из темного, влажного дерева и камня, покрытые мхом и чем-то, напоминающем водоросли. Крыши— острые как лезвия куная, чтобы с них стекала вода бесконечных дождей. Казалось, будто дома, словно коралловые рифы, были подняты со дня океана. Фантазия Мэйуми нашептывала, что возможно сам город, в назначенный час погружается в воду, как кит. Оживить эту фантазию помогали и запахи соседнего рынка — симфония из запахов соли, рыбы, морских водорослей, копченного угря и специй, привезенных с юга. Здесь можно купить всё: от редких морских жемчужин до запретных свитков с техниками крови. Звуки повозок, крики продавцов глухо отдаются от мокрых стен, заглушаемые плотным туманом. Свет фонарей то ярко мерцает, то приглушается. В короткие мгновения создается впечатление, будто это не фонари вовсе, а глаза духов. Мэйуми не зря почувствовала себя более уязвленной и напуганной. В памяти возрождались воспоминаниями о клановой технике Ибури, считающейся больше проклятием, чем даром. И теперь, смотря в этот туман и дальние фонари, казалось что ее обступали духи предков, а не простой и совершенно обычный туман. Они окружали её, но не для того чтобы защитить. Она чувствовала как они лишают её воздуха, пытаясь задушить её – единственную выжившую дочь своего отца. Паника стремительно расползалась по телу, поднимаясь вверх по позвоночнику, обвивая тело девушки как змей. Мадара шел впереди, но резко остановился и Ибури, буквально врезалась в его спину. Столкновение помогло частично сбросить добрую долю напряжение. Муж посмотрел на неё краем глаза, быстро и напряженно осматривая девушку. Прикусив губу, она кивнула. Бледность ещё не сошла с её лица, но дышать стало легче и , Мэйуми, к собственному удивлению, почувствовала искреннюю благодарность к Учиха. Пусть он руководствовался лишь собственными интересами и репутацией, тем не менее Ибури не могла отрицать это чувство, как и тогда, когда Изуна не самым мягким способом вывел её из панического оцепенения в Хачо—мура. Когда страх отступил, Мэйуми смогла обратить внимание на то, что они уже прошли центр деревни и оказались у серого высокого одноэтажного здания. Тут не было никаких украшений или вывесок. По тому как их встретили, уже можно было предположить— тут не любят даже показную лесть. Однако, их прибытие заметили все. Их сопровождали Акио и Такаси. Никакой другой охраны и сопровождающих глава красноглазых не взял - посчитал лишним. Сам Мадара шел так как он ходит всегда и везде— гордо, свободно, не скрываясь или маскируясь. Он шел так, слово и эта деревня принадлежит ему. Люди замирали, словно не могли поверить собственным глазам, перед которыми веер на моне клана Учиха будто оживал, сдувая пелену вечного тумана, в котором совсем недавно утопала горная принцесса, идущая позади. Мэйуми была облачена в темно—синее кимоно с вышитыми серебряными нитями волнами – дань уважения местным обычаям. В руках она несла небольшую продолговатую шкатулку, хранящую в себе подарок – свиток с техникой контроля огня, адаптированной под влажный климат. Несмотря на переписку и официальное приглашение, они должны были показать, что прибыли ни как обычные официальные гости, и пока ещё не как союзники, а как равные, ищущие равновесия. Эту технику они разработали вдвоем: Мэйуми с Мадарой. Если быть более откровенным, то Мэйуми показала лишь серию печатей и объяснила концепцию, всё остальное сделал Мадара— от разработки до исполнения. Отдать ему должное, он был виртуозом. И Ибури не могла отрицать очевидного – он был талантлив во всех видах дзюцу и всём, что делал. Когда Мадара, перед самым отъездом, показал ей результат того, что у него, у них, получилось – это вызвало удивление довольно двоякое: она испытала одновременно отвращение и эйфорию. Он предложил ей попробовать самой. Она сомневалась, терзаемая чувством вины и диким любопытством. Всю дорогу до порта, почти три дня, она пыталась воспроизвести результаты мужа. Для того, чтобы у неё получилось, Мадара, скорее ради своего собственного удовлетворения, предложил ей прочувствовать вместе с техникой и их смешанную чакру. И Ками—сама, это было невероятно. Этот момент стал более сакральным чем всё что было до этого: обряд бракосочетания, их близости, или ночь их соглашения, месть дяде, всего. Ничто не могло сравниться с этим ощущением соединения двух энергий, совершенно разных миров, стихий и людей. В момент, когда их чакры сплелись в один поток и в то мгновение, когда всё получилось, Мэйуми внезапно ощутила то, что никогда не думала ощутить, — будто вместе с клановыми техниками её саму смешали с Мадарой. Их словно вплели в одну косу, словно вписали их в один общий иероглиф. И вопреки здравому смыслу и чувству тревоги, которое должно было сопровождать такого рода подарки – опасные и гипотетически способные нанести вред им, Ибури ощущала лишь чувство ревности и собственничества, так как не хотела передавать в руки кого—либо то, что создала сама. Создали они. Мадара довольно и понимающе усмехнулся, когда заметил её недовольство по этому поводу ещё в Конохе. — Так надо,— коротко сказал он. — Но не переживай, — лукаво улыбаясь тут же добавил мужчина, сокращая расстояние между ними, — это не единственное, что мы создадим вместе. Они прошли внутрь здания, в сопровождении двоих охранников Кирогакуре. Узкий и холодный коридор уводил глубоко в сердце неизвестной постройки, и по мере их продвижения ветер ощущался всё сильнее. Он нес в себе запах океана, морозной свежести и какой—то неописуемой чистоты. Первый Мизукаге принимал гостей в зале, высеченном в скале. Он был полукруглым, сужающимся в острый и открытый выступ. Наверное как край мира, где начинается океан и заканчивается земля выглядит именно так. Ветер здесь был насколько злой, что Ибури поэтично отметила про себя — это то самое место, где ветер способен сорвать с лица не только маски, но и слова, разнося их по всему свету. Он ждал их стоя, неподвижно как часть этой скалы. На нем была простая хламида из грубой ткани, пропитанной солью. Ветер приподнимал накидку, демонстрируя отсутствие всякого оружия. Охраны не было, и даже сопровождающие чету Учиха стражники отступили и удалились, как и Акио с Такаси. Мизукаге обернулся. Первое и самое запоминающееся— глубокий шрам, тянущийся от самого лба, пересекал левый глаз и заканчивался почти у самого подбородка. Тёмно—русые волосы средней длины с проблесками уже заметной седины были завязаны в низкий хвост. Он был почти одного роста с главой клана Учиха, но более худощавым с осунувшимся лицом. Скорее всего, этот отпечаток на нем оставила недавняя смерть сына. Госпожа Учиха видела немало воинов, однако всегда поражалась их внешности и репутации, в особенности, когда сталкивалась с ними вживую. Первый Мизукаге пришел к власти не через выборы или право наследия – он взял её силой, победив в кровавой междоусобице кланов, что разделяли страну после Великой Войны Кланов. Тогда страна Воды не была единым государством, а сборищем феодальных владений. Он объединил их. Не дипломатией и союзами, а ужасом. Мадара коротко рассказал ей о правителе, по крайней мере то, что ей нужно учесть во время их нахождения в его обществе. И разумеется, муж лишний раз хотел ей продемонстрировать, что они с Хаширамой поступили намного гуманнее. Любезно игнорируя заговор против клана Ибури. — Свои методы правления он описывает тремя словами: железо— в законах, волна— в стратегии и молчание— как символ власти. Химе удивленно и с долей скептицизма приподняла бровь. — Не удивляйся, он отдает приказы жестами, решения— взглядами. Его люди выдрессированы лучше любого животного. Учиха повернул голову в сторону раскрытого окна. Линия его челюсти напряглась, что вызвало любопытство юной госпожи. — Суровый господин. Не боишься вести с ним общие дела? — Боюсь?,— он мигом обернулся, но в его взгляде не было злости или доли раздражения. Скорее удивление её глупым предположением, — Это неверное слово. — Не доверяешь? — Я никому не доверяю, тем более чужакам. Тем более тем чужакам, которые натравляют собственных детей друг на друга. Мэйуми не стала углубляться в эту реплику. Она видела, что эта тема теребит в Мадаре старые раны. И как бы не было велико чувство любопытства погрузиться в его внутренний мир и переживания, она понимала, ей это не нужно, не сейчас. К тому же, Ибури не была застрахована от того, что это путешествие в недра души заденет и её раны. — Если ты ему не доверяешь, зачем идешь на это сотрудничество? — Потому что если не предложу я, то это сделает кто-то другой. — Ты имеешь ввиду Сенджу? — Не совсем. Мир можно удержать лишь жесткими правилами и стальной волей. — Это диктатура — Возможно,— уклончиво ответил он,— но диктатура лучше множества мертвецов свободной воли, не так ли? Ты не воин, Мэй-чан, однако видела лишь одну битву. Представь сотни, тысячи сражений, где умирают теми же сотнями и тысячами. О судьбах победителей и проигравших напоминать, думаю не стоит. А теперь представь если бы мы родились в эпоху удерживаемого мира. Представь, твой клан процветает, семья жива, ты с детства уже отдана мне. Твоя сестра не была бы похищена Инузука и убита собственным отцом. Он бы отдал её в жены собачникам по воле долга, без энтузиазма, по крайней мере, сейчас твоя сестра была бы жива и может вместо воспоминаний и горя, ты бы хранила её редкие письма. Он заметил как сошлись брови на её взволнованном лице, как сжались ладони., и криво усмехнулся. — И ты... Возможно, сама просила о возможности стать моей женой. Мэйуми сбросила с себя пелену фантазий, фыркнув и недовольно сморщилась. — Не будь столь категорична, цума-сан. Я уверен, встреча при других обстоятельствах оказала бы более приятное впечатление. — Ха! – Мэйуми была возмущена его самомнением, так и хотелось плеснуть остывшим чаем ему в лицо, чтобы остудить его пыл, — думаю, ты слишком льстишь себе. — Не отрицай очевидного, Мэйуми—чан, я хорош. Во всем. Во всем своем великолепии. — Ками—сама, ты невероятно заносчив и горделив. Учиха пожал плечами беззаботно улыбаясь. — Как и полагается потомку Богов. — Ты такой... Мадара рассмеялся прервав её тираду. — Ты ведь не лучше, Мэйуми. Она вопросительно посмотрела на супруга. Он уже говорил о том, насколько они похожи, и это сравнение ей не нравилось. Но больше всего Ибури пугала мысль о том, что он может быть прав. — Ведь тебе самой всё равно на смерть невинных. — Неправда! — О, ну давай тогда поговорил о твоей давней выходке — последнем разговоре с Кисато. Узумаки нажили себе немало врагов, и капля яда, скользнувшая из твоих сладких губ, дорогая, отравила всю воду. А ведь её изопьют не только правящая ветвь, но и все, кто живет в Водовороте. Все: старики, дети, невинные девы и алчные старейшины. Мито Узумаки это вообще не затронет, к нашему общему сожалению. Он наклонился к её уху, обдавая его горячим дыханием, кончиком носа прошелся по нему, спускаясь к девичьей шее. — Наш путь в Кирогакуре лежит через страну Водоворота. Смотри внимательно, химе Ибури, возможно ты собственными глазами увидишь, как пытает их остров. — Мадара Учиха Хриплый голос Первого Мизукаге напомнил Мэйуми о том, где они находятся сейчас. Учиха сделал пару шагов вперед, и теперь расстояние между мужчинами составляло около пяти шагов. Несмотря на небольшую разницу в росте, нельзя было не отметить очевидного — на фоне властителя Тумана, носитель шарингана смотрелся более воинственно и выигрышно. — Бьякурен... — Это имя больше мне не принадлежит Мадара сощурился. Он бы назвал это позерством, однако обстоятельства не располагали для разговоров такого рода. Тем не менее, он не мог позволить главе деревни думать, что он пойдет на соглашение с человеком — никто. — Мы- те кто мы есть. Я понимаю, что движет тобой. И твои люди, ровно как и твой народ, будут исполнять твою волю. Однако, — медленно произнёс Мадара, делая шаг вперёд, — ты называешь себя «никем». Но я вижу — ты всё ещё боишься быть кем—то. Ты прячешься за молчанием. За туманом. Но я знаю, что внутри тебя горит огонь. Такой же, как у меня. Огонь, который не хочет, чтобы его потушили. — Ты красиво говоришь, Учиха— сан. Однако, огонь и вода несовместимы. — Я принёс тебе возможность, — он слегка кивнул в сторону Мэйуми, — наш дар. Ибури шагнула вперёд, Деревянная шкатулка в её руках казалась живой — на миг от внутренней печати скользнул мягкий красноватый свет, будто дыхание огня. — Техника контроля пламени в условиях влаги, — негромко сказала Мэйуми, — Мы адаптировали её под ваш климат. Теперь огню позволено не гаснуть даже в сердце океана. Мизукаге молчал. Его взгляд был глубок, как бездна, и столь же неподвижен. — Сочетание огня и воды, — произнёс он наконец, и в его голосе слышалось не удивление, а интерес. — Опасная прихоть. — Не прихоть, — ответил Мадара. — Доказательство того, что даже противоположные стихии могут существовать вместе, если есть воля их удержать. Он на мгновение прищурился, угол его губ дрогнул. — Мы создали это не ради тебя, а ради равновесия. Мизукаге чуть наклонил голову. — Равновесия? Или власти? — Это одно и то же, — спокойно ответил Мадара. — Мир держится не на доверии, а на балансе страха. Ты создал деревню из тумана и крови, я — из пепла и огня. Мы оба знаем цену мира, достигнутого мечом. И оба понимаем как он краток. Наша цель одна — прекратить войну кланов. Ради того, чтобы больше не было нужды в ней. Ведь мы оба знаем, какие бы мы не построили стены вокруг своей страны — другие построят её поверх тебя. Он сделал паузу, будто позволял словам осесть в воздухе. — Если мы объединимся — не как союзники, а как те, кто знает цену хаоса, — тогда ни один даймё не осмелится бросить вызов. И тогда, возможно, следующее поколение родится без шрамов на лице и в сердце. Я не прошу твоего доверия. Я прошу одного: признай, что ты — такой же, как я. Что ты не можешь позволить себе слабость. И тогда мы не будем врагами. Мы будем теми, кто стоит на краю мира и не даёт ему рухнуть. Первый Мизукаге чуть прищурился — не от недоверия, а от того, что впервые услышал в словах Учихи не вызов, а логику, родственную его собственной. — Ты хочешь разделить власть? — Я хочу сохранить равновесие, — ответил Мадара. — Ты стоишь на берегу, я — в горах. Но шторм, что надвигается, накроет всех. Сенджу, Узумаки, даже твои бывшие союзники в архипелаге — они уже ищут повод нарушить этот хрупкий баланс. Он наклонился чуть ближе, его голос стал тише, почти интимным. — Лучше заключить договор с тем, кто способен сжечь небо, чем ждать, пока другие подожгут землю. Мизукаге поднял взгляд на Мэйуми. — А ты, дочь Ибури, разделяешь его убеждения? Ведь туман— проклятие для вас. — Я разделяю необходимость, — спокойно ответила она. — Клан Ибури давно научился жить в тумане. Но даже туман не вечен. Если мы не приспособимся — исчезнем. На миг в зале воцарилась тишина. Только ветер разбушевался, завывая, будто подтверждая её слова. Мизукаге сделал шаг вперёд. Его рука легла на крышку шкатулки, которую держала Ибури. Пальцы едва коснулись дерева. — Интересная смесь, — произнёс он тихо. — Огонь, который не умирает в воде. Он перевёл взгляд на Мадару. — Если твоя техника действительно работает, то, возможно, твоя философия тоже не безумие. Мадара позволил себе лёгкую усмешку. — Не философия, — сказал он. — Пророчество. Мизукаге хрипло рассмеялся. — Тогда пусть судьба решит, кто из нас станет тем, кто удержит равновесие. — Судьба, — отозвался Мадара, — любит тех, кто сам пишет её рукой. И в этот миг, когда туман за окнами начал сгущаться вновь, а океан разбушевался два властителя — один из огня, другой из воды — обменялись взглядами, в которых не было дружбы. Было нечто большее — понимание неизбежности. Дом средних размеров, предоставленный гостям, стоял на краю скалы, над океаном. Он был построен так же, как и всё в Кирогакуре — словно вырос из камня и мха. Окна выходили на бескрайнюю водную гладь, где серая завеса клубилась почти всегда, будто охраняя границу между миром и чем-то более древним. Внутри — минимализм до боли: деревянные перегородки сёдзи, низкие циновки, свечи в медных фонарях. Никаких украшений. Только функциональность. Тишина и соленая свежесть, проникающий сквозь щели. Тут было намного теплее, чем снаружи, но Мэйуми ощущала внутреннюю дрожь и нарастающую пульсацию в висках. Однако, любопытство пересиливало недомогание, и девушка скользя по тонкому ковру, прошла по немногочисленным комнатам: две спальни, почти одинаковые, за исключением того, что одна из них была на пару метров больше другой; узкая кухня, где сохранилась духота от недавней готовки; небольшая комната под кабинет, где самой выделяющейся частью интерьера служил высокий, но узкий деревянный шкаф. На его открытых полках вплотную были сложены книги и свитки. Ибури почувствовала прилив радости - по крайней мере, прибытие в этом мрачном месте можно будет скрасить чтением. Прислугу они так и не увидели, однако в обеденной комнате, был накрыт маленький, но богатый своим изобилием деликатесов стол. Чай манил не столько своим запахом, сколько теплотой. Но несмотря на желание согреться, Горная принцесса проследовала к окну, обходя накрытый стол. — Не такой как наш дом в Конохе, — сказал Мадара. — Но живой,- отозвалась Мэйуми, стоя у окна. Уже смеркалось. Ледяной ветер уже более яростно проникал сквозь щели, и Мэйуми не могла определиться мерзнет ли от этого, или от общих впечатлений и напряжения сегодняшнего дня. Мадара развязал перевязь на поясе, поправляя её лишь хмыкнул. — Роскошь — признак слабости. Здесь это понимают. Он бросил взгляд на неё. Она стояла спиной, но он видел, как напряжены её плечи. После переговоров она почти не говорила. Ни во время пути, ни сейчас. — Ты устала, — сказал он, не спрашивая. — Я просто думаю, — честно ответила она, — О многом. Он не стал давить. Просто кивнул и направился к двери. — Мне нужно встретиться с советниками Мизукаге. Через два часа вернусь. Акио останется сторожить дом. — Как прикажете, повелитель, — съязвила она, не оборачиваясь. Но он уже ушёл. А она осталась одна — с туманом, своим отражением в стекле, вопросами, которые не хотела задавать самой себе и неприятной обострившейся головной боли, и не менее холодного ощущения полного одиночества и пустоты, которое усилилось с уходом Мадары. Два часа превратились в три. Туман сгустился до такой степени, что даже ниндзя с острым зрением теряли ориентацию. Мадара вернулся позже, чем обещал. Пока он поднимался вверх по склону в сопровождении Такаси, его не покидало некое чувство тревоги, внезапно зародившееся почти с того момента, как он переступил порог их временного дома. Это чувство не было предчувствием какой-то опасности, а как внутренний диссонанс: что-то не так с Мэйуми. Один из его клонов, созданный заранее и затаившийся в особо удобном, неприметном месте проследовал к дому, чтобы убедиться в сохранности жены. Акио патрулировал дом, и клону Мадары не хотелось отвлекать подчиненного внезапным всплеском чакры: он бы не только отвлек Акио, но и продемонстрировал своё недоверие. Поэтому глава клана лишь ограничился сканированием и ушел в укрытие. Пока Такаси и Акио делились общей информацией и распределяли дежурство, Мадара вошёл в дом бесшумно, как тень. Дом был тих. Стол — нетронут. Только одна свеча догорала на столе. Он нашёл её в большей спальне, свернувшейся под одеялом. Он слышал ее прерывистое дыхание и поддался вперед. — Мэйуми Она не ответила. Лишь слабо пошевелилась, как будто пыталась отмахнуться от голоса. Мадара опустился на колени у постели. Его пальцы коснулись её лба, и он стиснул зубы. Она горела. Жар был сильным. Первой мыслью было предательское отравление. Мадара не был искусным лекарем, но он мог лишь почувствовать изменения в чакре. Обычно, яды не остаются незамеченными. Сканирование тенкецу ничего не дало: либо он чего-то не заметил, либо Мэйуми просто сильно простудилась. У него есть лишь один вариант- позаботиться о ней собственными силами и знаниями. Если его жене не станет лучше к утру, он сожжет неугасаемым пламенем новой техники весь город. Он не кричал. Не ругался. Просто встал, вышел на кухню и начал действовать — быстро, точно, без лишних движений. Мужчина вскипятил воду, добавил травы из дорожного набора: листья ивы, корень женьшеня, каплю эвкалиптового масла — всё, что мог использовать. Затем принёс влажное полотенце, аккуратно положил его на её лоб. Снял с неё мокрую от пота рубашку, заменив на сухую ночную сорочку из их багажа. Укрыл двумя одеялами — несмотря на то, что в доме было тепло. Он сел рядом, положив её руку в свою. Её пальцы были горячими, но дрожали. Через час жар немного спал. Мадара, не спешил радоваться раннему успеху. Он не отходил от неё всё это время, но вспомнив про кабинет, решил, что возможно там найдётся что-то полезное — травник, манускрипт о местных болезнях, или пособие для лекаря. Он вошёл в комнату, подошёл к шкафу. Свитки, в основном военные трактаты, карты архипелага, исторические записи и летописи. Но среди них — три книги в кожаных переплётах, явно не местного происхождения. Одна из них — с выцветшим тиснением на корешке: «Песни Каменного Огня». Он нахмурился. Это название… Он слышал его раньше. Давно. Его пальцы замерли на корешке. Это была книга сказок и поэм, собранных странствующим монахом из горного храма страны Огня. В ней собраны раздробленные истории всех деревень, но сотканы в одну единую книгу о духах гор, о реках, что поют ночью, о девушке, которая вышла замуж за ветер, и о старом воине, который научился плакать только после того, как потерял всё. Каменная стена камины тихо излучала тепло. За окном шел мелкий дождь, стучавший по деревянным ставням, как будто кто-то осторожно просил войти. В комнате горела всего одна свеча, отбрасывая мягкие тени на пергаментные страницы старинной книги. Мэйуми лежала на полу, завёрнутая в тёмное одеяло. Лихорадка спала. Она почти спала, когда услышала его голос. — «И тогда принцесса, потерянная среди теней войны, нашла в своём сердце не месть, а прощение...» — читал он, медленно, размеренно, с ноткой чего-то очень человеческого в голосе. Она приоткрыла глаза. Мадара сидел рядом, чуть ссутулившись, одной рукой держа книгу, другой — гладя край страницы, словно ощупывая воспоминания. — Ты умеешь читать? — прошептала она хриплым голосом, пытаясь унять сердцебиение. — Я многое умею, — ответил он без насмешки, только с лёгкой усмешкой. — Просто редко показываю это. Он снова опустил взгляд на книгу, но не продолжил чтение. Ей хотелось, чтобы он продолжил. Но девушка повернула голову к окну. — Это история моего народа, — сказала Мэйуми. — Я помню, как моя мать читала мне эту легенду, когда я была ребёнком. — Я знал, — сказал он просто. Она замерла. — Что ты имеешь в виду?,- голос предательски задрожал. — Я когда-то читал её. Здесь собраны все сказания страны Огня. И сказки Хачо-мура не исключение. Мэйуми посмотрела на него, впервые за долгое время не с ненавистью, не с игривостью, а с удивлением. Он знал. И он прочёл её любимую историю, чтобы облегчить её боль. — Почему ты сделал это? — спросила она, отчего-то боясь услышать ответ. На языке вертелось множество ответов: дерзких, язвительных, фальшиво приторно сладких. Он был уверен, что история из родных мест согреет ей душу, а не потеребит старые раны. Что-то ему подсказывало это. — Потому что я не хочу, чтобы ты страдала. Он произнёс это так просто, как будто говорил о погоде. И это было больше, чем просто жест доброты. Это был первый шаг к чему-то неизвестному и непонятному. И это было страшно. Предрассветный туман сгущался. И обоим показалось, что этот туман просочился в отогретый дом и окутал их, отравляя разум и подталкивая в самое сердце непостижимой мглы.