Химе

***

Середина осени была необычайно жаркой. Природа словно позабыла о смене сезонов, продолжая радовать летней теплотой и изобилием зеленого окраса. Он чувствовал резонанс того, какими холодными были его пальцы и как горело всё внутри, - и это не было из-за отголосок летней жары, скорее его душа медленно опускалась в самые пучины адского пламени. Теплые пальцы, едва скользнувшие по его спине, заставили дернуться, будто вместо аккуратного касания он получил удар розгами. — Не надо Послышалось недовольное цоканье — Потому что теперь это кажется тебе ошибкой?,- голос был полон досады и неодобрения. Мужчина раздраженно фыркнул и вскочил поспешно одеваясь. Хотелось уйти отсюда поскорее, но внутренний голос издевательски шептал, что от самого себя ему уж точно не сбежать. — Как будто это может быть чем-то ещё, помимо ошибки! Он спешно и агрессивно затягивал пояс хакама чувствуя как трещит и опасно натягивается ткань в его руках. Челюсть была плотно сжата принося дискомфорт. Хотелось сжать её ещё сильнее, почувствовать боль по всей челюсти, напряжение в ушах и голове. Но принесет ли подобное самобичевание пользу? Поможет ли почувствовать хоть призрак некой справедливости в его пограничном чувстве вины, стыда и осознанию отсутствия какого-либо угрызения совести. — У меня были подобные мысли. Однако, позже меня как-будто осенило: в том что мы чувствуем не может быть ошибки. Эти чувства не могут быть ошибочными или... — Замолчи, ради Ками...,- он перевел взгляд с собственной одежды, которую старался поспешно  привести в порядок на каменистый берег и неспокойные воды реки,- не надо. Хотелось сказать многое, но они бы не нашли для друг друга подходящих и правильных слов, способных успокоить или дать однозначные, правильные ответы обоим. И нужны ли они? Мы так устроены – ищем завершения, не понимая, что его нет: все имеет свойство меняться, но не заканчиваться. Поэтому, чаще всего, последние разговоры не дают конечного облегчения. Отрывки нужных и правильных фраз всплывают в памяти, вырисовывая сцены и диалоги как в театре кабуки. Они многочисленные, драматичны, звучат складно, но, уже бессмысленно и ненужно. Он предпочел тишину. Уходя быстро, без оглядки. Зная, что его точно не окликнут и не станут догонять. Он предпочел молчание, как будто оно способно дать ему умиротворение.

***

Гнев. Мадара был раздражен и зол. На самого себя и обстоятельства. И у этого обстоятельства было лицо его жены. С Мэйуми он становился обычным человеком, терялось и становилось бессмысленным его божественное происхождение. И нет, это не было по причине дикой любви, страсти или её обезоруживающей красоты. Нет- нет. Причиной служил тот факт, что временно или нет, но он не может использовать на ней свой шаринган. И если Мадара хочет законнорождённого наследника и сохранить власть в Хачо-мура, он должен и дальше продолжить жить с ней не используя силу собственных глаз. И это раздражало. Он продолжал быть первоклассным воином, лидером клана, основателем деревни- тем, кто остановил многовековую межклановую войну, завоевателем, потомком богов, но... Он чувствовал некую уязвленность только от мысли, что его власть и сила ограничена рядом с ней, делала более...человечным? Несмотря на всесильность, вседозволенность и жестокость воспитания, Таджима всегда негласно учил и обращению к женщине: по большей мере это относилось лишь к собственной жене. Если некоторые соклановцы считали рукоприкладство различной степени чем-то само собой разумеющимся, то отец никогда не одобрял даже малейшего проявления агрессии по отношению к женщине своего клана, и в своей манере, но всегда уважал жену. И мать, несмотря на измены и наличие в доме Чоу-сан, проявляла к нему то же непоколебимое уважение. Таджима, ровно как и Мадара, считал:- элементарное уважение как к человеку, отсутствие побоев, сытая и комфортная жизнь делала его хорошим мужем. И совсем неважно, что она холодна, а взгляд пылает неприязнью. Мадара видит, как огонь её ненависти утихает под гнетом одиночества обыденной жизни. У Мэйуми нет никого кроме него, его клана и его дома. Чоу с каждым месяцем становится слабее, она все меньше и меньше времени проводит с юной госпожой. Скоро её жизнь оборвется. И тогда, Ибури останется одна. Он смотрел, как она спит, и видел не госпожу Учиха, а девочку, которая отдала ему всё, что у неё было. Имя, клан, технику, тело. Скоро отдаст и кровь. А когда родит — душу. И тогда от Ибури не останется ничего. Только тень в его доме. Что останется от неё самой? Ничего... Даже того самого имени, что принадлежит ей. Так было со всеми женщинами, которых он когда-либо знал и видел. И когда Учиха смотрел как лихорадка туманит её разум, зовущий мать, мужчине стало жаль хрупкую женщину, как воспоминание об ушедшей матери и сестре, с которой он никогда не был близок. Он действительно не хотел чтобы жена страдала больше того, чем ей еще предстоит. Мадара знал- страдания будут, но время и одиночество заставят Мэйуми искать спасение в нем.

***

Сон отступал неохотно, оставляя на теле липкую, почти осязаемую тяжесть. Мэйуми открыла глаза. В комнате будто царил предрассветный полумрак, разбавленный лишь тонкой, пыльной полоской света из-за сёдзи, но на самом деле было время обеда. Она сделала вдох. Воздух вошёл в лёгкие свободно, без привычного судорожного сопротивления, без жжения в груди, которое сопровождало её последние сутки. Тело слушалось. Не идеально: в мышцах ещё ныла слабая, ватная усталость, суставы отзывались лёгкой скованностью, как эхо, остаточный звон после долгой бури. Она медленно подняла руку, разжала пальцы. Под кожей, за тонкой тканью ночной сорочки тихо и ритмично пульсировала чакра. Она текла по тенкецу, словно горный ручей, прорвавший ледяную корку после затяжной зимы, набирая силу с каждым ударом сердца. Мэйуми прикрыла глаза, концентрируясь на ощущениях. Раньше каждое движение требовало волевого усилия, каждый вдох был борьбой с невидимыми кандалами печатей. Сейчас же внутренняя энергия сама заполняла пустоты, латая и ускоряя регенерацию тканей, вымывая остатки лихорадочного жара. Именно этим и объяснялась быстрота восстановления. Чакра возвращала её к жизни быстрее, чем любая мазь или отвар. Но вместе с физическим облегчением приходила и холодная, отрезвляющая мысль: её тело снова стало оружием. И, следовательно, снова стало мишенью. Память, пользуясь моментом, когда разум ещё не успел выстроить защиту, потянула её в ночь. К жару. К бреду. К голосу, который пробивался сквозь пелену сознания, ровный, как поверхность озера без ветра. Мадара читал. Не приказывал. Не допрашивал. Не насмехался над её слабостью. Читал. Его голос был низким, лишённым привычной стальной нотки командира, от которой обычно сжималось всё внутри. В нём не было угрозы. Была лишь размеренная, почти гипнотическая интонация, от которой мышцы невольно расслаблялись, а сбивчивое дыхание выравнивалось. Он произносил слова так, будто они имели вес, будто каждая строчка была выверена и отполирована, как лезвие, которое он привык держать в руках. Мэйуми тогда, в полубессознательном состоянии, даже не сразу поняла, чей голос звучит рядом. Но сейчас, в тишине утра, мозг воспроизводил каждую паузу, каждый выдох между фразами, то, как мягко переворачивались страницы старой книги в его руках. Это пугало больше, чем его ярость или ядовитая колкость- всё это она умела встречать лицом к лицу. Гнев был понятен, предсказуем, его можно было отразить или принять. А это… это было коварно. Его голос, в те минуты, откликался в ней чем-то забытым, до боли знакомым. Не отцом, нет. Сатоши читал редко, да и тон у него был громкий, отрывистый, командный. Но мать… Фумико иногда читала ей перед сном те самые горные легенды. Тем же тихим, обволакивающим тембром, от которого исчезали детские страхи, а комната наполнялась запахом сушёных трав, старого дерева и безопасного тепла. Мадара не мог этого знать. Не должен был. И всё же, лёжа в чужом доме, вдали от гор, под покровом клана, уничтожившего её мир, она поймала себя на том, что её тело, предательски, тянется к этому звуку. Как растение к солнцу. Как утопающий к доске. Она резко перевернулась на другой бок, будто это поможет избавиться от ненужных мыслей. Ибури сжала край простыни так, что костяшки пальцев побелели. Ткань жалобно хрустнула. «Это просто голос», — приказала она себе. — Просто звук. Он использует его, чтобы усыпить бдительность. Чтобы сделать тебя покладистой, чтобы ты перестала быть колючей, чтобы ты…» Но разум, отточенный годами выживания, тут же возразил: он мог бы не читать. Мог бы оставить лекаря, поставить очередную печать, просто развернуться и уйти в другую комнату, на очередную встречу. Вместо этого он остался. Сидел на татами. Держал книгу. И этот жест, лишённый явного расчёта, казался ей опаснее любого катона. Потому что за ним не стояла стратегия. За ним стояла тишина. И в этой тишине Мэйуми, к собственному ужасу, начала различать не врага, а человека. А человека можно простить. А человека можно полюбить. И эта мысль жгла сильнее любой лихорадки, оставляя на душе пепелище, куда она боялась даже заглянуть. Она заставила себя выдохнуть. Медленно и глубоко. Надо было вставать и срочно выйти на улицу, чтобы холодный ветер Кирогакуре проветрил её голову от ненужных мыслей. Ноги дрогнули лишь на мгновение, прежде чем обрели опору. Тело помнило слабость, но чакра уже гнала её прочь, заполняя каждый сосуд теплом и готовностью. Мэйуми подошла к умывальнику, плеснула холодной водой в лицо, отчего кожа покрылась мурашками, а сознание окончательно прояснилось. Быстро сменив одежду, она поспешила выйти, убегая, как будто Мадара всё еще оставался в этой комнате. Нужно было подышать и убедиться, что мир за пределами этой комнаты не исчез. И, возможно, встретиться с тем, что она так старательно отгоняла от себя последние дни. Она знала, что Акио уже ждёт её у двери, чувствуя его чакру. Он поприветствовал её коротким поклоном, и внимательно осмотрел, стараясь найти признаки болезни. У Мэйуми не было никакого желания для лишних и формальных разговоров, поэтому она лишь поставила его в известность о своих намерениям пройтись. Воин коротко кивнул, видимо отмечая про себя, что вид у нее довольно бодрый. У него была репутация самого молчаливого Учиха, чему госпожа сейчас была несказанно довольной. Сегодня ветер ощущался чем-то спасительным, несмотря на то, что кусал открытые участки кожи. Раньше, когда Мэйуми переживала, она пыталась усыпить волнение зачитывая про себя оды, поэмы и детские считалки,- это помогало отвлечься и расслабиться. Сейчас, Ибури перечисляла имена своей семьи, своих соклановцев, и напоминала себе имена тех, кто виновен в их смерти. Это отрезвляло и напоминало ей о самом главном- нельзя терять бдительность. Девушка заметила небольшой спуск к выступу, под которым был неровный каменистый берег. Ступени были покрыты мхом, и старой, местами прогнившей древесиной. Отсюда открывался вид на небольшую часть внутреннего порта. Отсюда можно было разглядеть некоторые корабли совершенно разных масштабов, на некоторых,даже сквозь туман, можно было отличить флаги с изображением кланов и стран. Вода у причала пахла тиной, солью и чем-то сладковатым, похожим на гниющие водоросли. Мэйуми стояла в трёх шагах от края, кутаясь в теплый плащ из грубого сукна. Акио молчаливой тенью застыл у опоры, не нарушая её одиночества. Ей нужно было дышать. Нужно было убедиться, что мир, который она знала всё ещё существует. У самого причала трое детей возились с небольшой лодкой, больше похожей на корыто. Старший тащил сеть, тяжело бросив ношу в лодку. Средний отчаянно греб веслом, пытаясь быстрее отойти от берега на нужное расстояние. А самый младший, лет шести, сидел на корме, сжимая в руках деревянную колотушку. Достигнув нужного места, старший забросил сеть, и через пару минут с помощью второго по возрасту затащил сети обратно. Из сети, брошенной на доски, билась крупная морская камбала. Её чешуя отливала перламутром в сером свете. Она отчаянно барахталась, создавая на миниатюрном судне переполох, потому что самый младший рыбак получил от нее прежде чем успел нанести оглушающий удар. Мэйуми невольно замерла. Смех. Громкий, беззаботный, разрывающий туман. Он напомнил ей Айо, который вечно веселил других и не забывал позабавиться над другими. В детстве он всегда тащил в дом то ящерицу, то сломанный меч, то чужую шляпу, то насекомых, которыми до смерти пугал её. В горле пересохло. Воспоминания сдавили грудь. Подступившие слезы готовились проложить дорожку на обветренном лице. Камбала рванулась. Младший мальчик, испугавшись нового удара замахнулся колотушкой, но промахнулся. Дерево гулко ударило по плечу старшего брата. Тот не удержал равновесия, споткнувшись о сети перевесился, и холодная вода сомкнулась над его головой с тихим, почти невинным всплеском. Крик. Паника. Средний мальчик бросился к борту, лодка опасно качнулась. Он попытался остановить ускользающие сети, но не мог. Мэйуми уже сделала шаг вперёд, чакра непроизвольно рванулась к ногам, готовые к прыжку, но туман у другого края причала дрогнул. Он появился без звука: ни вспышки чакры, ни хлопка телепортации. Просто шаг из серой пелены, и тёмная фигура уже была на воде, как в один миг исчезла в леденых водах и тут же взлете вверх оказавшись на берегу. Он держал мальчишку в руках, испуганного и удивленного. Вода стекала с них обоих, окрашивая камни в темный, почти черный цвет. Мадара опустил ребенка на ноги. Мальчик, сгорбившись от холода, пошатнулся, но не сводил глаз со своего спасителя. Учиха не ругался. Он слегка повернул голову, посмотрел на перепуганных детей чтобы убедиться в их безопасности, а затем перевел взгляд выше, туда, где стояла его жена. Обладатель шарингана положил ладонь на мокрую голову спасенного, коротко кивнул, обошел его и пошёл вверх по лестнице, к ней. Мэйуми стояла не дыша. Её пальцы впились в ткань плаща. Она ждала. Ждала, что он обернётся, скажет что-то о неосторожности, о дисциплине, о том, как глупо рисковать жизнью младших мальчиков из-за рыбы. Но он молчал и в его молчании не было безразличия. В нём было какое-то тихое утомление и напряжение. В груди что-то дрогнуло. И это не было похоже ни на боль, ни на гнев. Что-то хуже - тёплое и предательское. Он спас ребенка. Того, в ком она увидела воспоминание о брате. Мэйуми тут же прикусила губу до крови. Нет, ее братьев нет, и это он повинен в их смерти. Он убил их. Но тело не слушало. Оно уже шагнуло вперёд, навстречу мокрой фигуре, и только когда их взгляды встретились, Мэйуми поняла: она не хочет отворачиваться. И это пугает её намного сильнее всего пережитого. Он остановился в двух шагах. Вода с его хаори капала на каменные ступени, отбивая редкий, размеренный ритм. Пар от его дыхания смешивался с туманом, и на миг Мэйуми показалось, что он использует туманную технику Ибури и не успел полностью материализоваться. Она не отводила взгляда, хотя каждый инстинкт кричал: отвернись, уйди, не позволяй ему увидеть свою слабость. — Как оказалось, я и прекрасный лекарь. Но не путай облегчение с выздоровлением, - его голос был ровным, без упрёка, почти бытовым. Но в нём звучала та же интонация, что и ночью, когда он закрывал книгу. — Я чувствую себя лучше, — ответила она, стараясь, чтобы слова не прозвучали как оправдание. Ветер трепал пряди, прилипшие к щеке. Он кивнул. Взгляд скользнул по её лицу, задержался на следах недавних слёз, которых она так и не успела спрятать. Учиха не спросил, не стал указывать. Он прекрасно понимал какие воспоминания пробудила недавняя сцена. Она не могла обвинить его в смерти своих братьев: смертельный удар Рену нанес не он, не он скормил Айо отравленные рисовые лепешки. Но это не отменяло того, что это было по его воле. Учиха отмахнулся от этих мыслей, это далекое прошлое, сейчас, в настоящем он делает шаг к ней навстречу, показывая и обещая- никто не пострадает, он спасет и будет оберегать их, их наследие. Главное, чтобы и его жена это понимала, отпустив прошлое. Он расширит ее клетку, спрячет прутья за красивыми зелеными стенами, что и она сама не поймет где предел, и что он существует. Мадара снял перчатку с правой руки и протянул ладонь. Ледяные пальцы коснулись ее лица, убирая особенно назойливую прядь волос. Мэйуми не смогла бы сказать наверняка, от холода ли, или от неожиданного касания, но кожа под тканью плаща отозвалась мурашками. — Дети не утонут, — сказала она наконец, не глядя на него. Слова вырвались тише, чем она планировала. — Они привыкли к воде. Как и я. — Привычка не заменяет инстинкт, — ответил он, — А инстинкт у тебя сегодня запаздывал. Она резко подняла на него глаза. В его взгляде не было насмешки. Только констатация. И то самое утомление, которое она заметила, когда он нёс мальчишку на берег. — Я не просила тебя прыгать в воду, — произнесла она, и голос дрогнул на последнем слоге. — Ты же глава клана, потомок богов, а не нянька. Мэйуми хотелось задеть его, наивно полагая, что это поможет ей огородиться от собственных мыслей и ощущений, заодно, напоминая себе его же слова, его поведение. Вместе с этим, она хотела чтобы он снова был таким надменным и проявил свою жестокость, ведь так было бы легче им обоим. Мадара будто не услышал, пропустил колкость мимо ушей. Он встал полубоком, наблюдая как пришвартовывается миниатюрная лодка. Младшие дети подбежали к старшему, пока тот неподвижно, словно всё ещё окутанный недавним ужасом, не отрывал взгляда от своего спасителя. Обладатель шарингана посмотрел на мальчика. Они оба понимали всю суть происходящего: когда об этом узнает глава деревни, возможно, у Мадары могут возникнуть небольшие недопонимания. По мнению Первого Мизукаге Мадара не должен был вмешиваться в судьбу ребенка. Когда-то так же и поступил сам Бьякурен, позволив умереть собственному сыну. Но ведь Учиха здесь именно для этого- положить конец бессмысленным смертям, пусть и путем принудительного мира. — Иногда, — сказал он, возвращая взгляд к ней, — нужно просто прыгнуть. Не раздумывая. Не просчитывая. Просто… быть там, где ты нужен. Мэйуми сглотнула. Холодный воздух, с новым вдохом химе, обжёг горло. Она хотела сказать что-то язвительное. Что-то о долге, о статусе, о чем угодно. Но слова застряли. Потому что в его голосе не было лжи. — Как и когда ты читал мне, — вдруг сказала она. Не вопрос. Констатация, брошенная в пустоту, чтобы проверить, как она прозвучит в реальности. Он слегка наклонил голову. — Да. — Зачем? — Ты уже знаешь ответ на этот вопрос. Но если хочешь, назови это слабостью, или расчётом. Мне всё равно, как ты это окрестишь. Ветер усилился. Туман поплыл гуще, размывая границы между океаном и берегом. Мэйуми почувствовала, как под плащом сжалась грудь. Она шагнула назад. Всего на полшага. Но он это заметил. Его взгляд стал тяжелее. — Ты боишься, — сказал он тихо. В его голосе не было обвинения или злорадствующего ликования. Он просто называл то, что висело в воздухе и было понятно им обоим. — Боишься, что я стану ближе. Что перестану быть врагом. Она не ответила. Её пальцы впились в край плаща, сжимая ткань до боли. Внутри всё сжалось в тугой узел. Она хотела крикнуть. Хотела напомнить ему об отце, об Айо, о всем что произошло. Но вместо этого прошептала, почти не разжимая губ: — Ты не имеешь права быть ближе. Мадара не стал спорить. Он лишь медленно опустил руку, которую неосознанно поднял, будто хотел коснуться её лица, и убрал её за спину. — Возможно, — согласился он, — Но пока я здесь, ты не останешься одна. А пока,- он кивнул недалеко стоящему Акио, — тебе пора возвращаться в дом. Мадара развернулся и пошёл вниз по ступеням, не оглядываясь. Мэйуми стояла, пока его силуэт не растворился в серой пелене. Только тогда она позволила себе выдохнуть. Холодной воздух больше не помогал, а лишь затруднял дыхание. Акио молчаливой тенью следовал за ней до самого дома. Это было непростительно для охраны, но мужчина позволил себе на пару мгновений унести себя воспоминаниям о молодой, совсем юной девушке. Её смех, когда она подавала чай, и как её взгляд случайно задержался на чужом рукаве. Сегодня он увидел как лёд между господином и госпожой тронулся. А если тронулся лёд в доме главы, почему бы не растаять и его собственному молчанию? Возможно, завтра он подойдёт к Мадаре. Не как воин, а как человек, просящий то, на что не имеет права, но на что так отчаянно надеется. И если господин кивнёт, как кивнул сегодня, глядя на жену, — возможно, ему не придётся больше смотреть, как девушка из его воспоминаний улыбается другим. Уже давно он вел внутреннюю борьбу с самим собой, не решаясь на один серьезный разговор.