Провокационная катастрофа

Как мы уже поняли, для многолетнего пансиона любовь между факультетами не такая уж и редкость. Однако в нынешнее время противостояние разгорелось до такой степени, что романы между представителями вражеских сторон считались предательством. Технарь, влюблённый в гуманитария, мог лишиться друзей и подлежал осмеянию со стороны учеников трёх направлений. В то же время ученики пытались всеми силами предать забвению позорные романы своих одноклассников, чтобы не портить репутацию факультета. План Шастуна выдать в руки учеников школы вещественные доказательства позора, которому, по его мнению, будет подвергнут физмат, безупречен. Слова можно забыть, можно сделать вид, что их и вовсе не было, шишки от драк заживают, дежурства никогда не проходят безупречно, а вот фотографии уничтожить сложнее. Гуманитарии, самые громкие и активные, лояльнее относились к романам врагов (наверное, думал Антон, их творческим натурам нужны вечно подкрепляющие дух чувства, которых на родном факультете достаёт не всегда), а растление и унижение только поддержут. Антон уверен. Компрометирующие фото предоставят его направлению неограниченную власть над соперниками, посеют в сердцах самого занудного факультета ужас, а затем и уважение к заклятому врагу… но это уже слова из фильмов. Что до Попова, дальнейшая судьба этого паренька Шастуна не интересовала. НО. Не образы заплаканных глаз Арсения и не ликующие и не злорадствующие улыбки победителей-гуманитариев проявлялись перед взором Антона, когда он, запыхавшийся после пробежки по коридорам, покрасневший, с растрёпанными кудряшками, с болящими коленями, смотрел в затылок, следил за этим правильным Арсением Поповым. Шастун спал и видел, как расширяются в темноте до невероятного голубые глаза, как потеют стёкла в оправе очков, каким учащенным станет его дыхание, как он будет просить, нет, умолять Антона не сбавлять темп… — Время вышло, сдаём работы. — ударила по столу преподавательница, выгоняя Антона из сладких грёз. После урока Шаст по пятам шёл за Арсом (за эти десять дней, что Антон усердно вынашивал свой план, чем доставал Эда, ближе, чем сейчас он ещё не был: либо сам себе не позволял, либо Арсений от него шарахался — случайно или произвольно оставалось только гадать) Когда Попов свернул в относительно пустой коридор, Шастун толкнул его, выбивая из рук школьные принадлежности. — Извини пожалуйста, — суетливо и участливо защебетал Антон, принимаясь собирать рассыпанные по полу ручки и тетради. — задумался о своём. Попов не двигался, изогнув бровь, он надменно следил за ползающим Антоном. Недолгие секунды и Шастун встал, вытягиваясь во весь рост, так что теперь можно было более точно определить рост его потенциальной жертвы, протянул вещи, ожидая хоть каких-то движений от Попова. Придурок! , подумал Шастун, он что… девка тебе какая-то, с которой вы в коридоре столкнулись и перепихнулись в ближайшем туалете? Идиот! Другой голос, вроде доброго полицейского, успокаивал мол «ты просто бежал, хотелось сделать хоть что-то, вот и сделал, успокойся, это только начало». — Прости, я не сильно тебя… ну. пихнул, это… — браво Антон, у тебя отличные навыки построения предложений, особенно вопросов. Казалось бы, ни одной четвёрки по русскому языку за 10 лет. Ха, напрашивается вопрос «одни тройки?», но куда там — пятёрки. — Ничего, — наконец отозвался Попов, забрал свои вещи, даже-даже не касаясь ладоней Антона и, развернувшись на каблуках, уплёл в своём направлении, оставляя Шастуна, стоящего здесь сейчас со сложным лицом. В воздухе застыла эта буква «ч». Попов, подметил Шастун, совершенно по особому произносил букву «ч», смачно и звонко, это было слышно даже за таким ровным и безэмоциональным тоном. После этого «ничего» осталось эхо. Ха, опять подметил Шастун, такое же ничего, какое у него с его планом, но ему понравилось. В следующий раз Шастун увидел голубоглазого во дворе школы после обеда. Тот стоял со своими одноклассниками, два парня, две девушки, и, в отличии от них, хохочущих и гогочущих, лишь иногда улыбался. Совсем неискренне, посчитал Антон. — Эй! — раздалось откуда-то сбоку. Шастун обернулся, к компании математиков на всех порах неслись по ступенькам «Гоша и компания». — О не-ет, — Антон закатил глаза, решая, во что бы ему это не встало, встрять. До Арса ему пол-лужайки — доберётся раньше Гоши, обдумал Шаст и сорвался с места. Он также начал обдумывать и то, по какой причине кипиш. Дисквалификация футбольной команды на ближайшее соревнование. Арсений чертыхнулся, ожидая беду со стороны Гоши и его головорезов, а она вынырнула раньше и с другой стороны, в виде двухметровой шпалы. — Подыграй мне, — шепнул Антон. — Чего? — недоумевал Попов. Мне всё-таки чертовски как нравится эта «ч», улыбнулся мыслям Шастун. — Вам надо отозвать свои жалобы! — начал играть безупречный актёр, Антон. — Но я не. Тут и компания подоспела, злые и взлахмоченные: — Шаст! Шаст, ты слышал это?! — негодовал Глеб — эти суки начальству нажаловались, что мы нарушаем якобы! — Вы Тёму в прошлой игре в медпункт отправили! До сих пор лежит, — вклинится некто из Арсовых. — Да поебать, — рявкнул Гоша — мы не можем пропустить соревнования. — Успокойся, — придержал его Антон, — не пропустим. Да?! — Шастун кинул злой взгляд на того выскочку с физмата, чтобы не выделывался. — Этот заход у нас в приоритете, — Шаст обратился к своим — я тут справлюсь, думаю, вам по таким вопросам к Макару надо, эти чо — он презрительно махнул в сторону технарей. — они в спорте ничего не решают, сам потрясу, доложу. Вы время теряете… — Он прав, — подал голос Зинченко, пара слов, гогот… в общем, «Гоша и компания» сменили курс и в скором времени ускакали в другую сторону. Начали разбредаться и технари, шепча проклятья гуманитариям в спины. Попов остался: — Чего ты хочешь? — металическим тоном, сложив на груди руки, задал он вопрос. Эд сказал, что после утренней выходки Шастуна, голубоглазый вытряхивал свои книги, пытаясь найти в них что-то «не то». «Закладки я ему чтоли подкидываю?!» возмутился тогда Антон. «А ты чего ожидал?» логично осадил Выграновский. — Оставить столь безупречные носы твоих друзей без поправок. Попов усмехнулся, по крайней мере, изначально Антону показалось именно это, позже улыбка показалось искренней. Попов смотрел на него с такой мягкой улыбкой, какой глядят на провинившихся малышей, мол «дурачок, что с него взять», или такой, какой смотрят, когда человек тебе врёт, а ты об этом знаешь и думаешь «допустим, я тебе поверю, но хер там». Да, второе подходит больше. — Технарь мягко улыбается гуманитарию, что-то новое, — вслух произнёс Шаст. — Почему бы не улыбнуться гуманитарию, спасшему — он сделал акцент на этом слове, — меня и моих друзей от других гуманитариев. Шаст бы рад язвить, но так они до вечера простоят, ни к чему не придя: — Прости мою дерзость, но я думал, ты вообще улыбаться не любишь. Вечно серьёзный. — Это потому что я понимаю, когда уместно быть серьёзным, а когда весёлым. Нет, без язвить не обойдётся… — Правда? Вот бы мне обладать такой мудростью… я бы меньше попадал в переделки. — они двинулись в направлении от школы, поднимается ветер, возможно, будет дождь, но кого это волнует. — О, а я иногда думаю, что мне их в жизни наоборот не хватает. — Ты против разного рода авантюр, хочешь сказать? — Жить скучно. — Не согласен, ты ведь сам… — Ты недавно в школе? — Да. Поменял ни одну школу за семнадцать лет. — они замолчали, дойдя до моста. — Красиво… — Омскую набережную напоминает в это время года. — Омскую? — Там гравировка похожая и эти… — Омскую? — Да боже — вздохнул Попов. — Да. Омскую. — Ты оттуда? — Да, а что? — Нет, ничего… неважно.