Провокационная катастрофа

Антон бредил. Он видел, как они идут по ночному городу. Арсений и Алёна. Вернее сказать, что он думал, что видит, ведь он бредил… Рука девушки покоилась на его. Вот она смотрит с привычной улыбкой, которая ему так нравится, пронзает взглядом, полным злого торжества, которого он не замечает. Он рассказывает ей некогда услышанную от Антона шутку, эхом повторяет одну из фраз, которую Шаст так часто использовал, чтобы развеселить его. Она смеется, он подхватывает этот смех, не замечая хищного голода в её глазах. В следующую секунду он предлагает ей сладкий горячий напиток, которым никогда не угощал Антона, и она принимает стакан, не спуская с него взгляда. Они выходят на мост, который Шаст хотел бы переломить пополам, чтобы они упали в ледяную воду, покрытую коркой серебряного льда. Шаст ненавидит его так же сильно, как любит. Он стоит за их спинами, зовёт сквозь время и пространство, но он не слышит. Конечно. Там новый город, новые впечатления. С ней. Без Антона. Голубые глаза горят до боли знакомым восторгом, перестают моргать, чтобы ничего не пропустить, чтобы навеки запечатлеть эти образы. А вид и правда красивый… Река блестит при свете полной луны, мост уютно освещен фонарями, и город простирается на много километров вперед. Их с ней город. Он привязывается к ней все больше с каждой минутой, забывая про Антона, забывая их вечера и их встречи. Он шутит для неё, смеется для неё, и все, что связывало их когда-то, становится для него не важным. Он никогда к Антону не вернется. Эти воспоминания не удалить из его памяти. Как бы Антон ни хотел, он не может столкнуть девушку в воду и занять её место, он вынужден наблюдать. Он садится с ней в кафе, выбирает лучший столик, и они обсуждают те же вещи, которые он обсуждал с Антоном, он разговаривает с ней с теми же самыми интонациями, будто она – это Антон. Неужели она действительно может меня заменить? Он чокается с ней, не вспоминая про Шастуна, не замечая, как тот стоит за спиной, не думает, что сердце Антона разрывается от ревности. Они возвращаются на мост, потому что ему там понравилось, потому что он хочет еще раз посмотреть на открывающийся вид. Но она не дает ему это сделать, она целует его, и Антон отворачивается, желая ей смерти, а ему счастья. Если это его счастье, он уйдёт с дороги, но , когда разыщет этот город, когда окажется там, продолжит видеть их тени на ненавистном мосту и отпечатки его ног, слышать отголоски её смеха и смотреть на пустой стаканчик из-под сладкого напитка, который она обронила, обнимая его. Антон хватает его за грудки, кричит ему в лицо, предательские слезы выступают на глаза: – Посмотри ! Посмотри на меня! Посмотри на меня! И он выполняет просьбу Антона – переводит на него равнодушный взгляд : голубые глаза холодны, как лед. Шаст отталкивает его и мчится прочь, затыкая уши, чтобы не слышать их смеха. Его ослепляет фейерверк, которым они любуются. Он растворяется в тенях. Он любит его так, как он любить никогда не сможет. Сколько ещё раз надо обозначить: Антон Шастун проиграл. Но мучило его не это, а безумная ревность, душившая его изнутри, услужливо подсовывая сознанию кадры времяпрепровождения Алёны и Арсения в таинственном городе с рекой и мостами. Возможно, это был Питер. – Ругаю её за то, чего сам лишен, – горько усмехнулся гуманитарий. Весь день Антон бесцельно слонялся по пансионату и его окрестностям. Гнев, боль, обида и ревность, затмевающая все остальные чувства, была пыткой. Пространство давило на него – коридоры казались слишком узкими, а внушительная территория школы становилась маленьким замкнутым помещением. Сердце рвалось к неведомому городу, ученик часто смотрел на запад, будто чувствуя – в той стороне находится его голубоглазый, там, где садится солнце. Вечером он отправился в уголок, пребывая в твердой уверенности, что нет на свете ничего ужаснее, чем безответная любовь. Если утром его раздражала глупость и нелепость ситуации – великому Казанове разбила сердце его собственная жертва – то теперь он меньше всего задумывался о своем поставленном под большое сомнение профессионализме. Близилась ночь. Скоро Арс станет целовать Алябышеву, сжимать в объятьях, трахать, используя все приемы, которым его научил экс-любовник. Антон ещё не ощущал себя настолько беспомощным. – Вот какого это… быть снизу, – бормотал он, ощипывая пушистую подушку. Дверь приоткрылась, и на пороге появился Эд с бутылкой в руке: – Мне показалось, или я услышал “быть снизу”?– спросил он, приближаясь к однокласснику. – Уйди, – отозвался Антон. Гуманитарий , естественно, не послушался и сел на кровать: – Как ты? – Угадай, – Антон даже не потрудился напрячь края губ, чтобы выдавить саркастическую усмешку. Выграновский же сделал самое ужасное, что только можно сделать в сложившейся ситуации. Он обнял ученика, попытался его поцеловать, и Шастун врезал ему. Несильно, но врезал. Эд не обиделся и, что хуже того, не ушел: – Тебе это нужно, – сказал он, хвала всевышнему, хоть не тоном заботливой нянечки, потому что это всё-таки Эд… – Позволь помочь. – Убирайся отсюда, – процедил Антон. – Послушай… – Выграновский не сдавался. – Что в бутылке? Эд покосился на сосуд. – Виски Шаст вырвал бутылку и принялся пить жадными глотками. Виски драло горло, не давало дышать, обжигало язык. Ученик делал перерыв, выдыхал и снова начинал пить, морщась и кашляя. Когда Эду удалось забрать у него бутылку, он отступил, споткнулся о край кровати и упал. Друг что-то говорил в тусклом мерцании лампы, принимая новый облик. Черты его лица искажались, движения становились более жеманными. Ничего, ничего, ничего, ничего… сознание окутывало голосом Арсения. Его смачной «ч». Антон отпихнул Выграновского и покинул комнату. Он осознал, что поможет ему, понял, где искать спасения. Нетвердой походкой, сжимая бутылку в руках и периодически прикладываясь к ней, направился в гостиную гуманитариев. Когда ученик оказался там, перед глазами все стало расплываться, приходилось вплотную подходить к шарахающимся от него людям, чтобы рассмотреть лица и найти единственного человека, способного вытащить его из этого ада. Крашенные волосы, распущенные и переливающиеся. Золотые браслеты, золотые кольца в ушах, красная атласная пижама с золотыми сердечками, разбросанными по всей её поверхности. – Ира, – Шаст сделал глоток, стиснул в объятьях онемевшую девушку и принялся жадно перебирать её волосы – Я хочу тебя. – Антон, ты пьян, – сказала Кузнецова, однако на объятье ответила, очевидно, смекнув, что второго шанса может не представиться. – Я хочу с тобой переспать, – в нос Антону ударил удушающий запах духов девушки. Нет, они пахли вкусно… чересчур вкусно и жасмином. Это напоминало запах ванной учителей, это делало больно. – Антон… – Скажи слово “ничего”. – Что? – Пожалуйста, скажи слово “ничего”. Скажи… – Ничего. Этой ночью Шасту нужен был человек, умеющий оставлять эхо после буквы “ч”, человек, от которого, как оказалось, пахнет той ночью. Антон допивал виски и шептал слова, которые не мог вспомнить под утро, просил, угрожал, ругался, пока Кузнецова доводила его до спальни и укладывала на кровать. Антон видел крупные снежинки, кружащиеся за окном, как в ту ночь. Антон откуда-то знал, чувствовал, что там, где сейчас находится Арсений, снегопада нет. Должно быть, они уже вернулись домой. Сейчас, в этот самый момент, они находятся в спальне, где им предстоит провести ночь, и технарь смотрит на свою избранницу, как некогда смотрел на Антона, как годы назад, в другой жизни, смотрел на того, другого Антона из Омска, боясь сделать ему признание. Антон кусал губы, пока Ира неловкими пальцами расстегивала ремень на его брюках. – Ар-рс– прохрипел Шастун, притягивая к себе девушку, перехватывая инициативу, начал целовать перемазанные помадой губы. Наверное, в этот самый момент, для него, Антона, отравленного огненным виски, Ира была Арсением. Это с Арсения он снимал пижамные шорты, это Арсению он говорил отвратительные и чертовски сексуальные вещи (когда он успел научиться таким словам?), это Арсения целовал Шастун, оставляя слюну на его подбородке. – Скажи “ничего”, – твердил без умолку. – Милый, тебе я скажу все, что попросишь, – раздавался вкрадчивый шепот. Ладони Антона жадно бегали по женскому телу, ощупывая каждый сантиметр. Он знал, что точно также Попов сейчас ощупывает свою возлюбленную. С каждым мигом алкоголь все сильнее дурманил рассудок гуманитария, он слышал Арсения, чувствовал Арсений, был убежден, что с ним в постели лежит Арсений. – Я люблю тебя, – стонал Шастун, дергаясь от прикосновений Ириных губ к его члену. – Я люблю тебя, – стонал Арсений, чье естество грубо и неумело сейчас сжимала в руках Алёна. Шаст погрузился в пучину вздохов и криков. До синяков сжимал бёдра девушки, кусал. Арсений действовал иначе. Он входил в Алёну нежно и двигался с величайшей аккуратностью. – Ничего, – шептала Кузнецова, отдаваясь, и эхо возрождало в Антоне надежду, заставляло верить в им самим созданную иллюзию. – Ничего страшного, – прошептал Арсений, когда Алёна больно, до крови расцарапывала его спину ногтями. Ничего – вот и все, что осталось у обоих учеников, находящих друг друга в чужих объятьях. Гуманитарий кончил в девушку, и та замычала от сладостной боли, прижала к себе, призналась ему в любви, Антон отвечал взаимностью, просил прощения, сказал, что сожалеет обо всем, но, даже зная, что их отношения приведут именно к этому, встал бы на дорогу, которая заканчивалась здесь, в Ириной постели. А Арс обнял Алёну, волосы которой разметались по подушке, так не эротично в глазах Шастуна и столь притягательно по мнению технаря. Девушка плакала, и Арсений целовал ее щеки, чтобы осушить слезы, как делал с ним Антон. Он шептал, что любит ее, хочет на ней жениться и непременно сделает это, когда окончит школу. – Согласна, – ответила со смехом Алябышева. – Согласен, – эхом повторил Шастун, проваливаясь во тьму. Ведь он бредил. Разлепив глаза, Антон не сразу обнаружил, что лежит в постели, более того, до него не сразу дошло — постель эта была чужой. Шастун перевернулся и увидел на соседней койке Выграновского, читающего книгу. — Мне следует знать, что было? — спросил он, тщетно пытаясь вспомнить что-либо после сообщений голубоглазого. Эд посмотрел на него, как на пропащего: — Ну, — сказал со вздохом. — Если вкратце, я принес тебе здоровенную бутылку виски, — Он поднял с пола пустой сосуд и многозначительно потряс им в воздухе. — Не знаю, один ты ее убил или с Иркой… —  Ирой!? —  Антон напрягся. Это имя постепенно возвращало ученику память. Обрывки образов и ощущений складывались в мозаику, и к гуманитарию приходило страшное осознание совершенного им действа. Отчетливее всего он помнил, как кружились снежинки за окном. — Отлично, — Шастун закивал, стараясь смириться с тем фактом, что переделать вчерашний вечер невозможно. — Отлично…. Просто пушка, блять! — Он с силой швырнул первое попавшееся под руку, взвыл и схватился за голову, начиная драть волосы и еле сдерживая слёзы. — И где Ира? — Сейчас, дружище, три часа дня. Не знаю, о чем ты вчера думал, конечно. Утром Ирка пребывала в шикарном настроении, я видел её на завтраке, по школе уже ходит новость о вашем воссоединении в качестве пары. Тох, если тебе надо было с кем-то потрахаться… — Закуси! — Шастун потряс головой и, подняв руки, сложил их предплечьями на глазах, желая спрятаться и больше никого и никогда не видеть. — Как же я виноват, как же я виноват, как же я виноват… — доносился приглушенный вой. — Сука, Эд, я спустил в неё. - Без резинки? Вместо ответа Шастун натурально зарычал. — Честно, ты меня поражаешь, — начал Выграновский. — Соберись. Хватит страдать и творить хуй знает что. Если любовь так меняет людей, лучше до гробовой доски оставаться холостяком-сексоголиком! Антон молчал. - С Ирой поговоришь. Я уверен: она сидит на противозачаточных. - С чего? - С того. Лучше подумай о том, как извинишься перед ней, мудло. — Ты прав. — Шастун убрал с лица руки и поднялся. — Я не хотел… я ничего этого не хотел. - Ой, ты всегда не хотел, Тох, вспыхиваешь с пол-оборота и всё, пиздец. - Вчера я позволил жалости овладеть мной… — Точнее, Ире, — заметил Выграновский. — Да, время отчаяния прошло, пора действовать, я голыми руками придушу Алябышеву. Эд на миг задержался на лице Антона, видимо, прикидывая насколько тот серьезен: —  Из крайности в крайность не бросайся, — предупреждающе сказал ученик. — И играть с огнем не советую. Выходка с Зинченко сошла тебе с рук, порадуйся этому и отбрось мысли об убийстве, и меня не ебёт, насколько серьезно ты это сейчас сказал. — Что ты предлагаешь — уступить ей? — Я предлагаю, мой съехавший с катушек друг, для начала поговорить с Арсом, а потом уже строить планы мести… Шастун подошёл к окну, посмотрел в сторону ивы, в сторону леса, где спрятана машина, а вместе с ней свобода. Почувствуют ли они с Арсением эту свободу ещё хотя бы один раз вместе? — Скря, мне надо продержаться до завтра. Не дай мне натворить глупостей. Скоро Выграновский заставил его поговорить с Кузнецовой. Девушка оказалась более, чем понимающей и чего-то большего, чем секса по пьяни от Шаста не ждала, потому что давно поняла, что не в его вкусе. Ночь Антон провел в уголке, а утром со всех ног помчался в столовую, надеясь застать Арса за завтраком. Однако ни его, ни Алёну обнаружить не удалось. Должно быть, еще не приехали. На занятиях Шастун рассеянно созерцал пространство перед собой, размышляя о предстоящей встрече. Он уже твердо решил, что пустит в ход все, не понимая при этом что именно. Что говорить? Как говорить? Неважно каким способом, но он должен. И что должен тоже непонятно… Единственное, чего Антон не станет делать, так это угрожать и причинять Арсу боль. Он решил, что сразу поймет, есть ли в технаре сомнения или нет. Если они присутствуют, ученик в лепешку расшибется, но возлюбленного вернет. Если же в блестящих голубых глазах будет написано принятое раз и навсегда решение, Шастун… что? отступит? Позволит Арсению и Алёне быть вместе? На обеде гуманитарий также не застал Арсения . Он с трудом дождался окончания последнего занятия, и то только потому, что Эд заставил, выбежал из школы, рассчитывая застать голубков на территории. Он искал на покрытых снегом склонах, у берега Озера, у кромки леса. Тусклое солнце опустилось за горизонт, и ноги сами понесли на полянку, под купол Ивы, где он мог успокоиться, прийти в себя и подумать. Ха, почему же он не занимается этим, когда следует… Стемнело слишком быстро. Небеса окрасились в темно-фиолетовый цвет, когда Шастун начал подходить к нужному месту. Его тут же пронзили болезненные воспоминания, и он пожалел, что пришел. Но, в сущности, какая разница, где предаваться невеселым размышлениям — здесь или в школе. Он прошел еще несколько метров и замер. Стоял ветер, так что открывался вид на место под куполом : к стволу ивы, окруженному пышной кроной, была прижата девушка. Сиреневые огоньки от лунного света скользили по ее лицу и темным волосам. Девушку обнимал стоящий спиной к Антону парень. Собеседники о чем-то шептались, прерывая разговоры поцелуями. Стараясь ступать как можно тише, он приблизился к ним. — Мне кажется, тебе стоит подстричься, — говорила девушка. — Если ты так хочешь. Шастун вздрогнул, услышав вонзившееся ему в сердце эхо буквы «ч». Этот звук, такой родной и знакомый, звук любви… звук предательства. Он быстро подошел к Алёне, которая первой увидела его и пронзительно закричала. Шастун со всей дури приложился кулаком о кору дерева прямо рядом с её головой, она отшатнулась, закрывая руками голову. —  Антон, не надо! — крикнул Попов, пытаясь успокоить девушку своими касаниями. Шастун был зол, он был взбешен. —  Алён, иди отсюда! — воскликнул Арсений, вставая перед гуманитарием. —  Арс… — Ну же, иди! — обращался тот к подружке. Та даже успела развернуться и возможно убежала бы, но Антон не дал этого сделать. Он больно стиснул её локоть и потянул назад: - Куда же ты? Останься. Шастун не знает что сделал бы: ударил, приложил её о дерево или просто хорошенечко протряс, в любом случае не получилось бы - Арс навалился на него всем телом, отчего они упали, прижал запястья к земле. Антон вырвал одну руку, нащупал на земле небольшую палку, попытался ударить, но Попов вырвал ее и отбросил прочь. Шастун принялся вырываться, однако сбросить голубоглазого было не так уж легко. — Антон, перестань! — кричал Арсений, не отпуская рук ученика. — Хватит! — Ты чертов предатель! — орал Шастун , брызжа слюной. — Ты обещал, что никому не расскажешь об этой иве! — Можешь убить меня, но не трогай Алёну! Словосочетание «убить меня» несколько отрезвило Антона: — Отпусти меня, я хочу поговорить с тобой, — сказал ученик как можно спокойнее. — Ты позволишь Алёне уйти? — обеспокоенно спросил Попов. — Да. — отвечал спокойно, но потом что-то щелкнуло и он добавил — Я, в отличие от некоторых, умею сдерживать обещания! Помедлив, Арсений поднялся. Первым порывом Антона было броситься за Алябышевой и закончить начатое, но он сдержался, напомнив себе, что в этом случае не достигнет главной цели. Гуманитарий отряхнул пальто и встретился с взглядом голубых глаз, хозяин которых успел отойти на приличное расстояние. — Не бойся, тебе я ничего не сделаю, — сказал Антон, усмехнувшись. — Ты ведь прочёл мои сообщения? — О, да. Это твое оправдание, почему ты нарушил данное мне слово и привел сюда свою девку? —  Антон, я бы попросил тебя выбирать слова, — с достоинством сказал Арсений. – Алёна рассказала мне, что ты угрожал ей. И я решил, что мои обещания теряют силу, если ты подобным образом обращаешься с моей девушкой. — Мы с тобой не оговаривали, что обещание теряет силу в случает твоего с ней перепихона ! — взорвался ученик. — О лазейке и машине она тоже знает? — Нет, — Арс поспешно замотал головой. — Но ты собирался ей рассказать в ближайшее время, — закончил Антон и искоса взглянул на собеседника. — Ты с ней спал? Арсений потупился. — Странно, по переписке ты не такой стеснительный… —  Антон, наши с Алёной отношения тебя больше не касаются, — тихо сказал голубоглазый. — Ты не будешь с ней счастлив. — Ты не можешь знать, с кем я буду счастлив, а с кем нет! — Я знаю тебя, мне этого достаточно, чтобы делать выводы, — Антон сократил расстояние между собой и технарём. — Ты не любишь ее. — Антон… — Ты с ней, потому что она — прикрытие, щит, ограждающий тебя от твоей истинной натуры, — Шастун сощурился, он выплёвывал каждое слово. — Ты будешь прятаться за ней всю жизнь и так и не познаешь настоящую любовь, потому что ты — трус, каких я еще не встречал! — Ошибаешься, — холодно сказал Попов. — У нас с Алёной много общего, и она не затягивает меня в грязь твоего мира, Антон. — О, так теперь это только мой мир? Ар-рс, дорогой, ты являешься такой же его частью, как я, — ученик понизил голос. — Вспомни, что ты вытворял со мной в ванне учителей, вспомни, как тебе понравилось. Алёна смогла сделать с тобой такое? Тебе было также хорошо? — Прекрати… —  Голубые глаза знакомо опустились. Шастун рассмеялся: — Почему ты хочешь быть с ней? — продолжал он атаку. — Что она может тебе дать? — Семью, например, — Арс выразительно посмотрел. Антон снова рассмеялся, гораздо громче: — Тебе не семья нужна, глупый. — Не много ли ты на себя берешь, рассуждая, что мне нужно, а что нет?! — Но ведь это очень легко понять, — пожал плечами Антон. — Скажи, ведь вы катались вчера по реке и смотрели на город с моста, я прав? Арс кивнул, настороженно глядя на собеседника. — И тебе понравилось? — Да. Антон презрительно хмыкнул: — Я так и думал. Тебя можно купить прогулкой по местам, в которых ты никогда не был. Суди сам — я показал тебе тот городок, и ты мне дал. Алябышева провела тебе экскурсию по Питеру — и ты дал ей. Чего еще можно ждать от такого как ты? В голубых глазах зажглось что-то, чего Шастун никогда не видел прежде, и ученик врезал ему. Из рассеченной верхней губы потекла струйка крови, крупные капли, пробежав по подбородку, упали на снег. Антон ошарашенно смотрел на побелевшего от гнева технаря. Меньше всего ученик ожидал, что этот заучка станет применять грубую силу. Очевидно, последней репликой Шастуна преодолел расстояние, остававшееся до точки невозврата. — Я люблю Алёну, — сказал Арсений дрожащим голосом , — потому что в ней есть целый ряд качеств, которые напрочь отсутствуют в тебе. И я предпочел бы ее тебе, даже будь она самой уродливой женщиной мира. — Ар-рс, — нарочито спокойно . — Мы оба знаем, что это кончится еженощным передергиванием в подвале с портретом твоего дружка детства в руках. Голубоглазый потерял дар речи. Он смотрел на Антона, а тот, трясясь от ярости, злорадно усмехался. — Откуда ты… — голос ученика сорвался. — В эту игру могут играть двое, — Антон приподнял бровь. — Ты выдал мой секрет, почему бы мне взамен не узнать твой? В этот момент лицо Арсения было страшным. Ученик пошел прочь, но Шастун схватил его за рукав и развернул к себе: — Останься, прошу — сделал он отчаянную попытку все исправить. — С ума сошел? — Попов выдернул руку. — Мы стоим друг друга — оба ведем себя, как подонки. — Не смей нас сравнивать, не смей сравнивать эти вещи! — Почему вдруг? Эта полянка под ивой значит для меня столько же, сколько для тебя твой ненаглядный портрет. Следовательно, ты такой же предатель, как и я. И честно говоря, я не думал, что ты можешь так низко пасть. — Угрожать моей девушке, чтобы добиться моего расположения, — вот что по-настоящему низко, Шастун. Мурашки пробежали по спине, когда ученик произнес его фамилию. Осознание неумолимого приближения тотального проигрыша толкнуло на другие методы. Шаст обхватил Арсения за затылок, притянул к себе и принялся целовать, жадно, до боли в губах, смешивая свою кровь со слюной технаря. Попов пытался отстраниться, но неуверенно, слабо. Антон чувствовал, как страсть разгоралась в нем, догадывался, как он боролся с противоречащим разуму желанием плоти. Еще чуть-чуть, еще миг — и Шастун добился бы своего, но ровно одной секунды не хватило ему до счастья. Попов вырвался из объятий ученика прежде, чем дал себе разрешение забыть сомнения, страхи и обиду. — Ты любишь меня, — сказал Антон тоном, которым сообщают неоспоримый факт. Арс покачал головой: — Я ненавижу тебя после того, что ты сделал со мной и Алёной, — прошипел он. — Ненавидишь? В ванной ты говорил другое, — Шастун схватил технаря за грудки, совсем как тогда, в минувшем бреду. - Я готов подарить тебе жизнь, о которой ты всегда мечтал. Готов унижаться перед тобой! Так почему же блять, почему ты выбираешь Алёну, а не меня? — Потому что ты мне не нужен, — холодно ответил Арсений. Его глаза блестели. Ему, наконец, удалось вырваться из цепких пальцев Антона, и он быстро пошел прочь, оставляя ученика на поляне. Одинокий лунный свет завис над ивой. — Что случилось? — спросил Выграновский , когда Антон появился на пороге уголка, белый, как смерть, с горящими ненавистью глазами. — Ты все фотографии удалил? — прорычал Антон. Эд пришел к выводу, что свидание с Арсом прошло не очень удачно: — Ты сам просил всё удалить, — невинно ответил он. — Не делай из меня идиота! — заорал Шастун. — Ты никогда не лишаешь себя возможности дать задний ход. Злиться я не стану. Тем более, ты можешь всё восстановить! — Да ты, по-моему, без того уже злее некуда, — заметил ученик. — Восстанови мне фото! -Здрасьте, хуем по пасти. Чо ты хочешь? -Просто. Восстанови. Мне. Эти. Чертовы. Фотографии. Выграновский закатил глаза. Страдания влюбленного сердца были ему неведомы, и он искренне сочувствовал другу, которого они так неожиданно настигли. Он начал что-то химичить в своём ноутбуке и вуаля: через десять минут Шастун принялся жадно бегать взглядом по фотографиям, его дыхание постепенно выравнивалось, победная улыбка расцветала. — Скря, надо отредачить, что-то подрезать и укомплектовать… а дальше рассылкой, в общие чаты, на странички, сторис… — Тох, я сделаю, но один вопрос: уверен? — Я просто выполняю изначальный план: уничтожить репутацию физмата. И уничтожить Арсения Попова.