Провокационная катастрофа

—  Вау, Тоха, не ожидал... не ожидал, — мимо ученика прошёл один из гуманитариев, экран телефона в одной его руке светил интимными фотками Арсения, другой он похлопал Шастуна по плечу. — Тош, ты герой — подмигнула грудастая блондинка. —  Сранные математики заслужили этого ! — гоготал очередной одноклассник. В веретене таких «мимопроходящих» к Шастуну подошла шайка Гоши: и Стас и Журавль, в общем всей своей быдло-компашкой: - Ну ты это... простишь нас, что ли-и? Мы ж не знали про твой этот план, думали ты совсем поехал, с математиками ошивался. - Ну ты сам пойми, как мы должны были реагировать. - А вообще, ты ого-онь, дружище... Та-ако-ое забабахать!!! - Ну что? Мир? - Мир — согласился Шастун и пожал им руки. Буквально каждый... каждый, кто проходил мимо, садился рядом, встречался в гостиной, кто писал и звонил, высказываясь Антону, тыкали его в ,наверное, самую большую ошибку в жизни. Какой же он кретин, какой же баран. И уже не хотелось разделять ни с кем ни радости, ни вкуса победы. Только сейчас, принимая тысячи поздравлений, ловя похвальные взгляды, он начал понимать, что это того не стоило. Шастун увидел Алёну на их с Арсом поляне, и крыша рухнула сама, болтик отвинтился и выпустил наружу весь гнев и ревность. Так он ходит, слушает мерзкие шутейки своего направления и думает : не следовало срываться, не следовало кидаться на Алябышеву, не следовало унижать Арса, не следовало его задевать, не следовало, не следовало, не следовало. Он действительно признавал содеянные ошибки, но одно воспоминание об Алёне... одно воспоминание о словах голубоглазого ранили его сердце по новой, да так больно выжигая дыры, что противный голос в голове не отступал, он шептал о разумности сделанного, о мести за предательство. Так Шастун и обманывался, заставлял себя принимать похвалу, разгонять те самые мерзкие шутки, наслаждаться ехидными улыбками - оскалами. Конечно, не все моменты вошли в финальную версию рокового альбома. Антон сам лично удалял фото, на которых нежно смотрел в синие омуты Арсения, причём окончательно, без возможности восстановления, потому что зачем оно теперь. Зато первыми в закрытые школьные группы, лички и руки в бумажном варианте разлетелись самые сочные фотографии Попова. «Неописуемый ажиотаж» - именно так Шастун озаглавил бы сочинение о сегодняшнем утре. Факультет верещал и смеялся, ученики, как ненормальные, обклеивали стены гостиной фотографиями, которых на тот момент неизвестно откуда стало втрое больше, распространяли их, скандировали имя Шастуна. Антон тонул в любопытных вопросах, не давая конкретных ответов, слушал комментарии людей, что и без его ответов «хорошо» были обо всём осведомленны. Их слова наперебой сливались то в весьма остроумные выражения, целые мнения, то в вульгарные и пошлые реплики. Ему не хватало только взобраться на табуретку, как в детстве рассказывал стишок деду морозу за подарки, и совсем не как в детстве поведать окружающим о жаркой ночи в учительской ванне. Ученики продолжали обсуждать фотографии и за завтраком, и на уроках, и переменах, и обедом и после него. Вскоре информация вышла за пределы одного направления и стремительно пошла по рукам физмата и химбио. К вечеру о лишенном девственности, ах да об этом нюансе Шастун упомянуть не забыл, Арсения знала вся школа. Реакция последовала незамедлительно: «ПО-ТАС-КУ-ХИ! ПО-ТАС-КУ-ХИ!» - урок физкультуры превратился в натуральный цирк, «хор» из старшеклассников возглавляемый Журавлёвым кричал под окнами, пока физрук наконец не смог их успокоить, грозясь всеми законными и незаконными наказаниями. Другие компашки ходили напрямую к растерянным и ошарашенным метаматикам, оскорбляли их последними словами и обещали «оттрахать во все щели» сразу после того, как займут первое по баллам место в школе. Далёкие от учителей комнаты, те, в которых они редко бывают, превратились в музеи, главные экспонаты : фотографии 18+, росписи и плакаты на стенах по той же теме. Шастун видел, как старосты и старшеклассники физмат направления собирали своих младших и провожали от кабинета до кабинета. Они боялись за их целостность, наставляли сидеть тише воды, ниже травы. Честно говоря, Антон сам боялся за целостность математического факультета. Люди по всей нейтральной зоне школы разделились: первые самоотверженно вступались за физмат и помогали им отражать словесные (пока еще, прошу заметить) атаки, вторые смекнули, кто хозяин положения, и примкнули к власть имущим, ну третьи и дальше сохраняли нейтралитет, никак не реагируя на происходящее, не долго однако они смогут продержаться в этом положении. Фотографии стали искрой, взорвавшей пороховой погреб. Агрессия, годами копившаяся в учениках двух направлений, учеников, ставших врагами, едва переступив порог школы, учеников, которых друг против друга наставляли даже преподаватели, наконец, получила выход. Проигнорировать такое не мог никто: репутация математического рухнула вместе с репутацией его лучшего ученика, прилежного, правильного недотроги, Арсения Попова. Преподаватели профильного у физмата унижали гуманитариев, ставя голубоглазого в пример, мол вот ,дети, вот так надо учиться, а теперь что? Получается только : вот, дети, вот так подставлять свой зад нельзя. Шастун рассчитывал на это. Этого ведь он хотел: вокруг хаос, которым правят его одноклассники, математики начинают терять баллы за неявки на уроки, за растерянность и неподготовленность, никакого переворачивания вёдер и детских потасовок. План, от которой он рановато собирался отказаться, сбывался на его глазах, приводя в восторг. Но ученики злели и злели, казалось бы куда больше, но они становились безбашеннее, и Шастун стал задумываться, не перерастут ли словесные, пусть и мощные, перепалки в настоящую войну. Чем больше он размышлял о такого рода последствиях, тем больше мерзкий голос в голове убеждал его в том, что он и хочет на самом деле претворения этого всего в реальность. Тем не менее, одногруппники всё же старались ситуацию контролировать, а главное - действовали осторожно, в меру, так, чтобы не привлечь внимание преподователей, что, безусловно, являлось большим плюсом, хотя Антон и сомневался, что такое удастся долго скрывать, слишком большие обороты приобретает история, такие, каких он не ожидал. Антон смеялся в лицо физматовцам, обещающим утопить его в той самой учительской ванной. Он ходил, окружённый поклонниками, размахивающими фотографии, словно флагами. — Чё, доволен? — поинтересовался Выграновский. За эту ночь он предпринимал столько попыток отговорить Антона от плана, сколько герои «Искры жизни» Ремарка не предпринимали попыток под конец войны, в концентрационном лагере, вернуть себе отнятую свободу, любовь, надежду - саму жизнь. Только вот у персонажей книги не было ничего, кроме негаснущей искры жизни, которая давала им улыбаться даже на пороге смерти - единственная искра света в кромешной тьме, а у Антона не было никаких причин отказываться от начатого, кроме Эдовых аргументов в стиле : «э, ну ты чё» и ответов на вопрос «почему?» - «потому что ты пожалеешь». Но Антон у нас взрослый и самонадеянный, не хочет помогать Выграновский - он справится сам. Шастун молчал: - Дорого бы дал, чтобы увидеть лицо Попова сейчас. — сказал он через время. - Не боишься, что наши или свои же его убьют? - Ой, он отделается психологической травмой и вечным позором, — Шастун расхохотался. — Ах, да, и станет гомофобом. - Шаст, когда-нибудь ты будешь улыбаться, но искренне. — На этом предложении Антон прикусил язык, не находя, что ответить другу, так и сидел со сложным лицом. Вскоре Выграновский ушёл, оставляя его наедине со своими мыслями. За физическое здоровье голубоглазого правда не стоит беспокоиться, убеждал себя Шастун, ученики будут соблюдать осторожность, покуда в школе есть администрация, есть учителя, способные их исключить. Будут же? Избивать до бессознательного состояния, и, тем более, лишать его жизни, станет только сумасшедший, отвечал внутренний голос. Нет, Шаст не собирался калечить бывшего любовника, он хотел заставить его испытать боль унижения, которую, по его милости, гуманитарий познал сполна, прочитав сообщения насмехающейся над ним Алёны, отдавшись Ире, а, главное, получив холодный и жестокий отказ под ивой. Пожизненное презрение к себе равно твоему обращению со мной. Вечером следующего дня ученики опустошили тайно проносимые запасы алкоголя. Вино, пиво и виски разливалось по бокалам с сумасшедшей скоростью. Старшекурсники чокались, били бокалы, пели похабные песенки и танцевали. В разгар веселья к восседающему на кресле, словно на троне, Антону подходили Стас с Гошей, аккуратно интересуясь всё ли хорошо. Что конкретно они имели ввиду, Шастун не понимал и понимать не хотел. - Что насчёт повторить? — неясно в какой именно момент перед ним нарисовалась Ира, вся такая лоснящаяся, стояла наматывала на палец прядку волос. Шастун вздохнул : - Я думал, мы поговорили... — страдальчески выдал он. - Да ладно тебе, я удачу решила попытать, мало ли, но ты теперь у нас на всю школу известен. - А тебя только это и интересует. — прыснул Антон. - Без оскорблений — девушка подняла руки — ну, веселись и... - Я разобью вашу пару? —  а вот и Эд, ему-то Шастун был рад, он притянул его, чтобы поцеловать, на этом моменте Кузнецова ретировалась, бормоча что-то про себя. - Ты не злишься на меня? - О, ещё как злюсь, больше любого физматовца, только ты выглядишь действительно радостным, так что я начинаю сомневаться о прочности такой великой штуки как любовь, если ... — Выграновский правда был удивлён поведению другу и вдался в философствование. Антон заткнул его смачным поцелуем, а когда оторвался добавил: - Я давно не чувствовал себя таким счастливым и расслабленным, — он опрокинул в себя очередную рюмку. - Интересно, как себя чувствует Арс, — произнёс как бы невзначай. Шаст на мгновение замер, но потом пожал плечами: - Разбитым, подавленным и униженным, очевидно, — бодро ответил он и взял со стола бутылку. — Открой рот, ты чересчур трезвый. - Наверное потому, что не пил. - Пиздец, это надо исправлять! - Иди на хуй, — Эд попытался улизнуть, но Антон схватил его и зажал нижнюю челюсть. - Не дыши, — посоветовал следом и аккуратно вылил тому в рот струйку виски. Эд сглотнул и закашлялся: - Придурок, — прохрипел он. - Твое здоровье, — пил он маленькими глотками, всё таки ситуация с Ирой чему-то, да научила его, а недавнее появление девушки только напомнило об аккуратности. - Тебе совсем его не жалко? — Эд, видимо, не собирался отступать, спросил, внимательно глядя на одноклассника. Шастуну, чтобы не вспыхнуть надо подышать, на это он и потратил десяток секунд, потом спросил: - А тебе? —  и приподнял бровь. - Мне-то похуй, Шаст, только ты собирался убить любого, кто причинит ему вред, а по итогу... - Он сам виноват, — прервал Антон. — Не надо было со мной расставаться. - О, принц мести. Я пожалуй не буду расставаться с тобой первым. Шастун взглянул на человека, с которым так хорошо и спокойно проводил всё время, пока не нарисовался голубоглазый, столько хорошего было с Эдом и при этом такого легкого и простого, без истерик, выяснений отношений, беготни, ухаживаний, осторожности. - Чё помрачнел? - Жаль, что я влюбился не в тебя, — серьезно ответил Антон. Выграновский поперхнулся: - Нет, это бы все испортило. - Но так было бы проще. Эд приобнял друга: - Кудряшка, всё это правильно. Правильно, что такие, как мы, не влюбляются в себе подобных : вселенная схлопнется. Помнишь: противоположности притягиваются? Так должно быть: они притягиваются и страдают от недостатков друг-друга, а схожим по натуре людям остаётся быть хорошими друзьями. — он сдул кудрявую прядку, что лезла Шасту в глаза. Тот поморщился : - Что будешь делать после школы? —  Отчего-то Антону вдруг стало важно услышать ответ на этот вопрос именно сейчас. - Устроюсь кальянщиком, запишу альбом, беспамятно влюблюсь в жгучую брюнетку или кудрявого, не настолько обаятельного, конечно, как ты, шатена, куплю пентхаус в Москоу сити, мы с ней заживём, а потом она изменит мне и сбежит, оставив на память двоих детей, в ночь с понедельника на вторник, прихватит с собой все мои сбережения. — проговорил скороговоркой, будто действительно знал, а что? Это же Эд. — В общем, заживу-у. — Он цокнул и обернулся посмотреть на реакцию Антона. - Трудно представить тебя семейным. - От кого слышу... — фыркнул Выграновский. - Ну лет так до 40 надо жениться... наверное — добавил неуверенно. Эд засмеялся : - Антошка, это не так работает. - Ну да, ты-то лучше знаешь — фыркнул обиженно. - К чёрту! Давай лучше выпьем за твою победу. - За победу нашего факультета, — поправил Антон, они выпили на брудершафт. - Ты так и не рассказал, что тогда случилось. Да ты в целом ни о чём не рассказывал... — завёл Эд шарманку чуть погодя. — Чем он тебя так взбесил, что ты всю школу натравил на него? - О, сколько он мне всего сказал. Важное самое в том, что-о...Ты бы слышал ахинею, которую он нес, — его передернуло от воспоминаний. —  Алёна- замечательный человек, она добрее меня, милее, заботливее, Алёна даст семью… приторная ваниль! Всё неправда. Шастун обратил внимание на сделавшееся задумчивым лицо Выграновского. — Что ? — нетерпеливо спросил ученик, как бы требуя слов, комментарии, наличие которых читалось на лбу. Эд рассеянно провел губами по горлышку бутылки. - Да придурок ты, что что? — он выпрямился, выпутываясь из объятий. Шастун нахмурился. — А ты добрее Алёны? Заботливее? - Ну вообще-то... - Не считается. Ухаживал, конечно, защищал, по следам ходил, все дела, но когда это было? Шаст, ну какая с тобой семья? У Арса не самая счастливая семья, нет, ну там всё, конечно, по канонам, но только на вид. - Я не понимаю о чём ты? - Я Арса знаю сильно дольше тебя и я встречался, точнее спал, с технарями и много слышал про него и про его отца. Не много, но достаточно. - Да перестань исправляться ! - Не шипи на меня. Просто у каждого натерпевшегося в семье ребёнка есть желание построить благополучие в собственной. Алёна для тебя и кобра, только правда хорошая кандидатура, и она правда его любит. - Неправда. Эд вздохнул. - И вообще что за психолог в тебе очнулся. — раздраженно пролепетал Антон. Праздничное настроение улетучивалось. Ему знакомо желание полноценной, счастливой, самодостаточной семьи... Слова Выграновского несколько меняли, заставляли менять восприятие ситуации, и Антона это бесило. Легкие заполняло противной скребущей тоской. Как говорят : кошки на душе скребутся, только хуже. Шаст думал отвязаться от всего от этого спиртными напитками, шутками, задорной компанией, но не помогало, как видите... всё равно всплывает. «Почему? Почему ты не сказал мне это всё вчера?» - хочется накричать на Эда, но мерзкий голос в голове подсказывает : «а он говорил - ты не слушал». - К хуям, — упрямо бросил он, он обращался к кошкам, к голосу, ко всему. — Неважно, что там было. Он не имел права предавать меня, не имел права сообщать о расставании смской, словно я — безответная девица, готовая проглотить любую обиду. Мне было и больно и плохо, пусть чувствует то же самое. - Пойми, что, возможно, желание познать семейное счастье для него сильнее влечения к мужскому полу. Кровь кипела, и каждое бросаемое другом слово только разгоняла её сильнее. Хотелось нагрубить, огрызнуться: он не виноват, это Алёна, она появилась и напомнила Попову откуда дети берутся, а ведь Антон тогда пёкся за его сохранность! Но Эд чертовски был прав, и Шаст правда любит, любит до полумесяцев на ладонях, когда сейчас сжимает кулаки, до звёздочек перед глазами, когда смотрит в его чудесные глаза, до спертого дыхания при каждой встрече, при лёгком касании, он так хотел бы сейчас быть рядом, быть близким, он хотел бы показать, что может подарить и счастье, и достаток и... семью. - Ребя-ят, технари скинули решение на завтрашнюю контрольную ! - Мы уже на сотку опережаем физмат! — разносились по комнате новости, сопровождались весёлым улюлюканьем. - Я предлагаю поднять бокалы, — проорал на всю гостиную Журавлёв , — Не будем забывать благодаря КОМУ... всё это происходит. — да, правильно, не давайте ему забывать, какой он кретин. — Выпьем за Шаста! Нашего героя, бросившего вызов самому Арсению Попову, лучшему ученику. Точнее сказать, бывшему лучшему ученику. — он мерзко загоготал, остальные вместе с ним — Никто из этих отбросов не достоин этого звания. Они были и будут нашими подстилками. И мы должны неустанно напоминать им об этом. Выпьем же за того, кто показал им место и показал всей школе, на что способны мы. За Шаста! — За Шаста! — раздался оглушительный рокот. Ученики разом осушили бокалы, и Антон улыбнулся. Когда-нибудь искренне, но не сейчас.