Тот, кто смеётся последним

Войдя в двери после яркого снега, меня ослепил полумрак цеха, я закрыла глаза и замотала головой, привыкая к смене освещения. А когда открыла их была поражена открывшимся мне видом. Огромное пространство, уходящее глубоко под землю, маленькие мостики, словно спичечные конструкции, трубы и провода, как змеи стелились по стенам, разбегаясь в разные стороны, исполинские механизмы, издающие стук и гул. Моë потрясëнное выражение лица немало позабавило Гейзенберга. Смешно тебе, да? Даже интересно, какое лицо у тебя будет, когда узнаешь, что я девятихвостая лиса… Хе-хе… Мы шли по коридорам, мостикам, через развилки, казалось, Гейзенберг мог бы даже не глядя дойти куда ему нужно, ведь мне, видевшей эти коридоры впервые, хватило первых трëх развилок, чтобы дезориентироваться. Наконец, перед нами распахнулась металлическая дверь, местами покрытая ржавчиной, и мы вошли в небольшую комнату, где стоял стол, заваленный чертежами и мелкими деталями, а рядом стул, повидавший многое на свои веку. Гейзенберг размашистым шагом подошёл к стулу, и поставив рядом свой чудо-молот, уселся на сиденье, закинув ногу на ногу и облокотившись о спинку, уставился со зловещей улыбкой на меня, мол, дерзай. Сказать, что я нервничала, ничего не сказать. Ситуация мне очень не нравилась, даже не могу сказать чего я боялась больше: Гейзенберга или молота? Начинать я решила из далека, в этом и заключался мой подход к клиентам, сначала узнать, что за человек, какие преследует цели, и потом уж решить, какую цену с него содрать. — Расскажите, пожалуйста, о себе, — навесив доброжелательную улыбку, начала я, — с уверенностью могу вас заверить, всë, что вы скажете, останется только между нами. — Ха-ха, я настолько тебе интересен, что спрашиваешь на прямую? Не страшно, а? — засмеялся мужчина, и только сейчас я заметила, что он не воспринимает мои попытки договориться, он думает, что мои слова были блефом. Он снял очки с тëмными стëклами, и наконец-то я увидела его глаза, светло-серо-зеленоватые, почти светящиеся, надменные, понимающие своё положение хозяина. — Страшно? А сам как думаешь? Тем более, спрашиваю о вас, потому что я должна понимать что мне предложить, — начала раздражаться я. Злило же меня то, что, похоже, он действительно не воспринимает меня всерьëз, и просто играется, — например, найти человека, устранить кого-то, выиграть в лотерее, получить хорошие пути в карьере… Многое просят… — О, какие примеры… Да ты сама-то веришь во что говоришь? Ты с воротами справиться нормально не можешь, а уж устранить кого-то… Не трать моë время, я занятой человек, в отличие от тебя, детка, — засмеялся Гейзенберг, но в его голосе послышались стальные нотки. Тут я действительно очень разозлилась. Эх, что правда, то правда, нервишки ни к чему, совсем расшатались… Ха, он мне не верит, ну и ладно, сам напросился. — Если б не могла, не предлагала бы. Дай пару минут, сейчас фокус покажу. Он промолчал, но с каждой секундой, улыбка превращалась в разъярённую гримасу, похоже, ему не понравился мой ответ. Я же смотрела в упор на него, пытаясь высечь в памяти его образ во всех подробностях. Всë осложняла моя плохая память на лица, и когда образ стал достаточно ярким, а Гейзенберг собирался вскочить со стула, я опустила голову закрыла лицо руками, и замотала головой. В следующий момент, на Гейзенберга смотрел мужчина в шляпе, в плаще, с седоватыми волосами до подбородка, щетиной на щеках, и с дьявольской улыбкой на устах, так хорошо ему знакомой. — Ты что, блять, такое? — взревел Гейзенберг, вскочив со стула, и прежде, чем я успела среагировать, прижавший меня к стене. Его рука давила мне на горло, и естественно, я начала задыхаться, обратно приняв собственный облик, я забилась в агонии и упëрлась в него руками в отталкивающем жесте. Я не слабая, но ему, как видно, не ровня, мне не удавалось его оттолкнуть, в этот момент я пожалела о своем поступке, но сделанного не воротишь. В глазах заплясали искры и решение пришло как-то само, даже не удостоив посещением мой разум, я со всей своей дури, которой, как видите, много, двинула коленкой вверх. О это незабываемое чувство от удара, мстительное удовольствие, с уже не сдавленным горлом, жадно глотала воздух, опираясь на полусогнутые колени. Гейзенберг же, которому похоже сейчас было не до меня, корчился в муках боли. Не представляю, каково ему, но надеюсь, что очень больно. Кто в здравом уме кидается душить собеседника? Правда, когда этот собеседник принимает облик тебя… Я, надышавшись, по стеночке стала пробираться к выходу, и, уже у дверей, обернулась, мужчина до сих пор находился в согнутом состоянии и в мою сторону доносился мат, приглушëнный из-за скорченной позы побитого. — Больно тебе, а? Я была рада знакомству, аuf Wiedersehen*, де-етка! — протянула я это резавшее мне слух обращение, ведь кто из нас ещё детка-то, м? Пока Гейзенберг не вернул себе мобильность, я быстренько почапала к выходу…но к выходу ли? Лишь помню, что как только я выскочила из комнаты, в дверь, что так удачно закрылась, со звоном, врезалось что-то металлическое. Чего и следовало ожидать, я заблудилась. А ведь всë должно было пойти не так, я должна была пафосно выйти наружу, и удалиться куда подальше, но реальность жестока… Похоже я спускаюсь всë ниже и ниже, но вернуться боюсь, мало ли что… За такое не прощают, а в особенности такое не прощают дяденьки в солнечных очках зимой, имеющие способность с лëгкостью таскать одной рукой здоровенный молоток. Как жаль, но я не выберусь отсюда в ближайший час, я потеряла направление, и не смогу вернуться к побитому, даже если бы захотела. Теперь остаëтся два варианта, первый, я каким-то чудом выйду отсюда, второй, меня найдëт сам хозяин фабрики, чтобы придушить.