Кошмары наяву

Сумерки угасали. Теплые оттенки красного забирали за собой бурые небеса. Оранжевое солнце, как одна пышная долька мандарина светила в глаза. Карабкалась вниз, у неё отсутствовало желание следить за краткою жизнью людей-муравьишек. Начинался очередной вечер. Очередного сентября. Старик-дом гудел с новыми силами, не скрипел на каждом шаге, на неосторожных касаний рук. Обивал стрекочущие доски и помазывал свои сухие суставы. Окна мазали пейзаж нестертыми отпечатками пальцев. Рамы держались на последнем издыхание, а краска смазывалась слоями. Здание обнищало. Оказалось жертвой обстоятельств и пустело всё чаще спустя пять лет. С тех пор Тэтчер стал полицейским. Вредным, занудливым, но полным забот о людских делах. Холостяцкая хижина отдалялась от человеческих условий с каждой проявленной пылинкой. Пауки заселились новыми жильцами. Паутина свисала с чердака до подвала. А за свет забывали платить за рабочей беготней. Дерево белело под чешуйками времени, доходило до миллиметрового слоя «брони». Гостей не позовешь. Смех застрял в глотке. Голова по ощущениям каталась по всему дивану. Ноги свисали ленивыми отростками, бодающие скопившейся мусор под ногами. Три пустых до последней капли бутылки пива. Звон железа и Тэтчер улыбался, очевидно, пьяным искривлением губ. Уголки тянулись под тяжестью вниз: к грусти души. А Девис веселился, подпинывал железки и руками шевелил. Бежевые макаронины обвисали, тянулись к холодному полу. Желанному, но одновременно оталкивающему. Клочья пыли блестели на одиноких лучах заката. Диван темнел и полуразваленные подушки не так манили взгляд запнуться. Вечер обещал закружительную (я так и не поняла есть ли такое слово, но пожалуй оставлю) ночку. Мир отслаивался. Сливался в одно целостное, а после отмирал, мерещась в трех концепциях сразу. Красная комната, которая Девису снилась в многих кошмарах. Зелень отбивала всякий аппетит выпить одну другую банку. А синий заглушал весь спектр, превращая незамысловатую комнатку в аквариус для гигантских птиц. Или рыб? Тэтчер дернулся от подступающих «нежных» рельефов волн блевотины. Содрогнулся от спазмов в животе и упрямо продолжил пинать бедные бока жестянок. Упрямец. Брюхо заполнялось едким ядом, опаляющим внутренности. Горящий внутри кишечник выл, дребезжал и содрогался чем и создавал мучения телу. Тэтчер реагировать не мог — уносило в космическую даль в позе лотоса. Два плюс два — пять. Мышь больше слона. Рыбы жрут дельфинов. Факторы из детства всплывали бредовыми мыслями в три часа ночи, а понимание глубины суждения пропадала с каждым словом. А он посчитал верно? Тэтчер проследил за тремя товарищами снизу и увидал еще одного. Тот спрятался от предательских снарядов и скрывался под крышей дивана. Рука нырнула вниз, Девис вдарился головой в обивку дивана. Неловкая лапа нащупала труса и сгробастала в объятья. Подняла над землёй высоко-высоко и поднесла к ужасающему лицу. Одни растрепанные патлы чего стояли с небритой бородой. Тэтчер не любил пьяных. Громкие, веселые, немыслящие о своем непреемлемом поведение, те от которых достается больше всего хлопот полицейским. Они не вселяли ни искренность, ни частичку доверия к напыщенной активности. За ними скрывались умыслы уплыть по течению алкоголя и забыться в довольно прекрасной долине «счастья». Закапать все заслуги. Забыть прошлую жизнь, которую надо вспоминать как пройденный опыт. Ломанные кости напоминалок съедались до пустоты. Она настигала их облачком. А после наседала водой, чтобы облить дождем печали. И Девис входил в их суть. Являлся таким бездельником, таким дураком среди остальных коллег. И «заслужил» повышение, о котором все мечтают. Они радуются за него, а Тэтчер рыдает, как сраное недоувлетворенное отродье, которому досталась четверка среди несдавших. Он ненавидит себя и ту слабость, заставляющую слать проклятия на свое естество. Тэтчер трясет пиво перед глазами и кляски вырабатываются в нужную надпись. Ухмылка, губы трясутся. Три пива и он готов распластаться пролитой лужей сока на диване. Вам интересно что это за волшебство такое, мои юные алкаши? Девис дразнит, трясет пальцами. Он вам не скажет. Не-а. Ни в коем случае. Ваш паспорт еще не проверяли. А вообще с кем разговаривать, если единственное, что окружает его глухие стены гостиной? Пьян. Вдребезги. Мысли теплятся в отдаленном измерение. Тонут в болоте пьянства и умирают там. Возрождаются в виде призраков галлюцинаций. Водят хороводы, заговаривают заплесноватые извилины мозга и бьются сквозь стенку алкогольной тупости. Рассказывают каждую потаенную проблему, давят на больной стержень и отламывают по частям верный ход решений. Они до ужаса хитрые. До страха сильные и проломить их одним кулаком нельзя. Вернут всё захваченное, однако трещины и дробления спрятать пластырями им не получится. Тэтчер падает на холодок пива и утоляет боль в голове. Ураган проносится и уходит в ту недостигнутую Девисом вселенную. Пьянство отступает на миг. Тэтчер грызется с напыщенным внутренним эго и трясется в ярости. К черту. Дрожь хватает руку, не отпускает от морози подступающей из нутра. Очередная банка летит к остальным и гебы облизывают мокрые губы. Горько. Подбородок пачкается в алкоголе, отвратительное искажение пьяницы проскакивает на отражение и Девис не выдерживает. Топчет пяткой, не щадит томные позывы прекратить у ног. Сплюснул. Стало легче. Но неоспоримый вес улегся на него и обвяз живот тугим узлом. Печень отказывала в дальнейшем обслуживание. А контактировать со своими сожителями в виде желудка с легкими не соглашался. Те в виде эгоизма возносили себя по важности выше, а надавить на их беспомощность стало возможностью. Кишки понаворотили круги, завязали бантиков по всей округе и сминались в правом богу, коптились болью, разминали страдания душевного сердца. Поджелудочный сок растворял проблему и был той самой лимонной долькой, разбавляющей всю пьяную чехарду в горле. Картинка сложившаяся тремя банками смешила похабную морду Тэтчера. Утихает армагеддон, подбирается хладок под кровным насосом. Настигает пустота. Выветривается громким чихом. Пыль сказывается. Телефон на низком столике загорается. Дребезжит, пододвигается к краю, что-то говоря этим Девису. Телефонная трубка стремиться ближе, чтобы избавится от своих слабых мучений. И Тэтчер подбирает с ловкостью тюленя, чуть не роняя из слабых щупальц. Звон в последний раз бьет в висок и он кривится, готовый раздолбать всё в этом сраном доме. — Я думал ты мне не ответишь уже, — Веселый тон — обычный для звонившего засоряет уши. Кажется, Дейв, — Ты как? — П… плохо, — Резко привалившее желание гавкнуть на доброжелателя меняет все планы. Злость падает кирпичом на голову, — Настолько, что видеть тебя не хочу. — Вау, — Ли перебарщивает с удивлением. Сарказм просачивается сквозь расстояние, — А кажется кто-то получил повышение, разве не радоваться надо? — Он-но мне не ну-ужно, — Тэтчера трясет. Злость подкрадывается и вулкан на верхушке головы взрывается яркими фейерверками. В небе рисуется череп, — Я устал от этой неоднозначности, в-вчно (специально)… — Пиво или вод… — Заткнись Ли! — Тэтчер вскакивает с дивана. Желочь разрастается, — Просто закрой свой блядский рот и послушай меня! — Язык секунду назад волочившийся с усилием остр, как иголка, — Твои цирковые представления мне не помогут ни капли. А ебанные наставления как мне жить, я засуну тебе в жопу при первой же встрече, тупой ты дебил. Тишина на том проводе отвлекала. Белый шум заполнял ушные препонки. — Да, я пьян, да, я, блять, переборщил, — Тэтчер тычит пальцем в грудь, — Но послушай меня хоть раз, хоть один чертов раз, когда я пытаюсь перед тобой раскрыться. Ничего. Абсолютный штиль. — Какой же ты, блять, эгоист, — Тэтчер хихикает, — Ладно, приму это за «да». Отчаянье разъедало. — Я устал. Каждый новый день я оглядываюсь назад и думаю. Что я сделал хорошего, для того чтобы находится здесь? На высоком посту, среди хороших друзей и отзывчивых коллег, которые не обсуждают меня за спиной. Меня пожирает вина. С каждым днем я слышу всё новые запросы об альтернативах, слушаю испуганные возгласы, крики. Крики о помощи. О моей, о чьей-то другой, не важно, они нуждаются в ней. А я даю нож в спину и дослушиваю их последние вздохи в родном доме. Я-я, — Тэтчер сбивается, — хочу спать. Уснуть и не проснуться в один из дней. Не чувствовать сраную усталость, не думать о том как им плохо, Дейв. Ты же помнишь своего племянника… — Девис пожалеет, но им движет лишняя банка пива, — Как ему за три чертовых дня никто не пришел, ни помог ему в этом аду. Как родная мать насрала на него с большой колокольни и захотела развеять его пепел на ветру. Я виню себя. Я думал, если бы ко мне попал именно его звонок, именно на один из этих дней я бы спас его. Сдох бы вместе с ним, но попытался добраться до комнаты. Люди винят нас во всех проблемах, в том, что мы не помогаем, а усмехаемся над их смертями в офисе. Нет. Я так же боюсь за тебя, я также боюсь за Рут. Да я блять боюсь за каждого прохожего на улице, которого я вижу впервый раз. И наверняка не вижу на следующий день. Я боюсь. Я просто чертовски испуган, видя все эти манипуляции нашего начальника и тех кто выше его. И я решил помочь завтра тому, кому нужна будет помощь. Я выйду за эти гребаные рамки и наконец-то избавлюсь от своей беспомощности. Задумчивое молчание. Так Тэтчер называл Дейва, который не издавал ни одного звука. Шестерёнки двигались, шумели, и Девис отчетливо представлял их движения. — Я скоро буду, — Слова пролетают, как поток ветра в трубке. Дейв сбросил. Озвученные намерения казались абсурдом из-за темных улиц, выглядывающих в окна. Ночь наступала стремительно и Тэтчер успел пожалеть о своих словах. В дверь постучали. Девис на последок выпнул из-под себя трехэтапное произведение искусства. Всё тело ныло, и печень протестовала до сих пор. Тэтчер согнулся в приступе рвоты. Со всем этим разбираться будет Дейв. Не повезло.