Кошмары наяву

Вы слышали шёпот в своей голове? Не смотрите на меня так. Нет, я сейчас не про шизофрению или другие психологические расстройства. Нет, я не сошел с ума, чтобы втирать вам всякую ересь. Я про ваше внутреннюю злобу и доброту, которую простым взглядом не заметишь. Чаще всего их изображают ангелочком и демоненком, сидящими на ваших плечах, шепчущих сладостные речи в вашем мозгу. Неважно в какой стороне сидит каждый, потому что пока ты будешь плевать на черта, то заплюешь в незнание добряка, легче уж не верить в людские поверья и не проклинать кого-то зазря. Но не в этом суть. Вот есть у вас эти треклятые существа. Ну и что дальше? Зачем они вообще нужны? Невидимые всем, даже вам, они могут творить столько всяких вещей — представить страшно. Однако не делают. Восседают башенками в ожидании своей работы, которая непременно прискачет к ним в руки. А вот и она! Случайно задел плечом однокашника? Что же делать…? Вам вариантов посыпется целое море и гора с обеих сторон. Стой и выбирай, пока время останавливается. А человек и не замечает как невидимыми шажками становится или на сторонку света, или алеющую сторону зла. Детей же не пугать таким понятием как ад и рай. Маленькие еще, хотя глаза Марка во время маминого рассказа об их божественном господе загораются всякий раз. Значит, страшилка о пламенных кострах и коптящихся скелетов-людей в них, понадобится ему побольше чем подросткам. Так он и сталкивается с огромной проблемой — несравнимой ни с кем другим агрессией. Однако мы здесь разглагольствуем не о бедном верующем мальчике, который просто хотел чьего-то понимания и любви. Ох, я так вам другую целую историю расскажу, вместо того чтобы рассказать нужную. Всё, больше ни одного слова о Марке, только как о путеводном свете в жизни такого парниши как Сезара. Продолжаем тему спутников. Кто ж такие ангелы? Прислужники бога, или просто воображение разыгравшееся в Торресе? Он его видел отчетливо. Без ряби, словно тот был не галлюцинацией детского разума, а божьим ребенком. Сезар радовался такому приобретению в свои-то пять лет. Рассматривал со всех сторон странного мальчика и думал о том, что тот выглядел никак обычный. Крылья превышали средний размер, а тельце походило на подраставшего годовалого ребенка. Тяжел. И ему нравилось наблюдать белесые перья, всю невинность в голубых глазах и блондинистые завитые волосы. А другое плечо занимала пустота. Торрес не волновался о судьбе своего черта. Зачем думать о том, кто наворотит проблем больше чем его огромный хранитель? Не мог же он его сожрать… Сезар отбросил мысль об участи зла и устроился поудобнее у окна. Скоро начнется дождь. Кто нибудь задался хоть одной замысловатой идеей? Что ж за особенная высшая сущность, пожирающая своих противников в НЕравных боях? Думайте дальше. Торресы восхитительная семейка. Пусть Марк знает Сезара и мисс Торрес месяц, но за дни, проведенные в их доме тревожность ушла в дремучий лес. Мать друга любезничает с ним, всегда уделяет ему внимание, когда они приходят к ней и никогда не подумает о том, чтобы не помочь в дельце Хитклиффа. Дом окутывал приятной дымкой уюта, а скрипы не пугали, скорее напоминали о том как старо жилище. Лестница ветхая и на вид хрупкая, вводила в некий транс. Тогда он представлял, что взбирается по ступеням в ложе рая. Глупость, не так ли? А Марк веселился, и все его неудачи уходили на второй план. Сезар вникал в свою роль в игре и всегда ждал друга на втором этаже. С ровной спиной стоял рядышком, с серьезным лицом охранял «ворота». А после они шли к Торресу, обходя одну темную комнату. Она съедала весь возможный свет и увидеть что-либо в пространстве невыполнимая задача, не войдя туда. Гость придумывал названия для страшного местечка, но так и не знал на чем остановиться. Темница нравилась ему больше всего. Или чистилище…? Неважно. То помещение пустовало и выглядело слишком жалко. Пыльные стены, скудная мебель, состоящая из кровати и абсолютного ничего. Маленький Хитклифф бросал туда незаинтересованный взгляд и быстро отводил, придумать замысловатого монстра и не выдумаешь. Только крыса на ум идет. Писк мыши. Или обитает здесь что-то поменьше… Сезар — ангел. Не верите? А Марк докажет. Хитклифф своими глазами видел как Торрес спускался с зеленых облачков на землю. По дереву конечно, да и зелень, очевидно, крона, но на него это произвело огромный эффект. До падения. Марк вздохнул с усталостью. Переборщил чутка с фантазиями. От шипения и всхлипов он решил, что лучше они не тревожили небеса. А то так и стукнуться насмерть можно. Теперь он поможет Сезару встать и дойти до матери. Солнце слепило, лучи впитывались теплом в Хитклиффа, тот стискивал близкое плечо посильнее. Он не любил жаркую погоду. Но смотреть на запыхавшегося, раскрасневшегося друга нравилось больше. Особенно вглядываться в его солнечный лик. Когда пушистые кудри желтели и личико было столь бело, что Марк слеп. Сезар ни разу не говорил плохих слов. Пребывая в стрессе от резкого ухода отца в мир мертвых, он становился грустным, расстроенным, но всегда успокаивающих всех в округе досягаемости. Мать, которая являлась той самой подушкой, прятавшую все секреты и слезы под своим одеянием, слышала утешающие фразы и объятья, значащие, что Торрес думает больше всего о маме, а не о том как внутри свербит и сворачивается что-то злобное, мстительное. Словно в смерти близкого виноват не сам скелет в черной мантии, а окружающие. Навязчивые пальцы тыкали в плечи, руки обнимали в ненужной жалости, а губы искривлялись в подобии грусти. Сезар впитывал, как губка изречения и соболезнования чужаков. Оскорблять бесполезно, Торрес знал и поэтому молчал. Ангелок утробно урчал, напоминая наевшегося черта. Терпила. Он вздрагивал в непонятном ужасе, однако поступь пота скатывалась с виска. Изречение шло из него, но были не его вольными словами. Крылатый шептал о божественном наказание неугодного ребенка. И Сезар без контекста понимал за что. За маленькие ослушания матери, ему вернулось удвоенное несчастье — лишение отца. Сезар поступал по добру. Уличные мальчики часто называли его профаном в войнушках, так как махать палками и бить других по голове казалось им идеей более безобидной, чем озвучивать свои действия. Торрес на их дразнилки улыбался. Помогал всем просящим и не просящим. Потыкал всем коварным шепоткам помощника. Добрел с каждым хорошим словом и сам начинал верить, что и вовсе не может желать зла. Жить в радужном мире намного приятнее, чем бывать в полусгнившем куске тьмы. Теперь уверены? Не надо вам трепать еще сотню историй о том каков же мир Сезара милый, беззаботный и веселый? Продолжим рушить вашу привычную структуру. Переверну две страницы жизни. Мы на… дне рождение в честь пятнадцатилетия. Ага. Смешная ситуация. Сейчас расскажем. Моя ухмылка не предвещает ни утрат, ни боли, ни еще одной смерти. Так что спокойно слушайте, не дергайтесь, вырваться у вас не получится — кандалы из крепкого металла. День рождение самый долгожданный день в году любого ребенка. Двадцать четыре часа тебя лелеят и трепят в нежных пожеланиях, поздравлениях, дарят подарки, которые ты держал в руках, дай бог, один раз. Тебе можно вытворять все что душе угодно. Потыкать тебе будут не только родители, но и друзья. Не все счастливы в праздник, но все ждут или торта, или взросления. Здесь тоже расходятся мнения. Люди разные, а дети такие яркие, пятнистые, их не перепутаешь с друг другом. Однако никто не говорил, что мнение может сходиться. У многих расходится. Как у Марка и Сезара. Выяснять отношение в то время когда все празднуют, что-то значимое — отвратительно. Сезар наблюдал за этим на каждой вечеринке в школе. Душа сминалась в кулек, а кулаки сжимались. Хочется веселиться, скакать, прыгать, делать посредственные вещи, а по итогу он стоял, стоял, стоял. Ангел прицепил за цепь к столику с пуншем, где ссорилась парочка и Торрес их знал до дури в сердце, так что приходилось находиться рядом и молча наблюдать за откровенной сценой. Когти твари, зовущей себя «вина», исцарапали душу, исковеркали сладостные картинки двух влюбленных. Его не замечали за вспыхнувшей спичкой. Колотили колкими враками, а страдал Сезар. Нудный писк в ушах, отдаленно похожий на смех коптился, раздваивался и походил больше на демонический, чем на тот, который обычно издавал крылатый друг. Клыки заострились, а само личико произвело в себе самые отталкивающие черты. Поджатые в безумие глаза, щеки, выпирающие в уродских складках и искривленные губы в злорадном удовольствии. Торрес сопротивлялся, трясся весь, лихорадничал, но не принимал устрашающую себя самого оскал. Бледный рот двигался в немой просьбе помощи, а руки дергали чересчур идеальные края рубашки. Собачий бред на то и собачий, чтобы оказаться околесицей, попавшей соринкой в глаза. Злое веселье ушло с протертым взглядом. За ним спокойствие Сезара, горбящееся под взглядом тусклых взоров божеств. Страшно до дури.А сделать нечего. Сезар любил природу. Любил читать. Да он всё любил — входило в личный принцип. Однако игнорировать некую наглость повзрослевшего Марка труд, который не вытерпит никто. Конечно, доля преувеличения присутствует, но правда тоже живет в сложном сплетении отношений. Как объяснить резкие слова и выражения, так и сыпящиеся на Торреса? Ведь Хитклифф хоть угрюм, но также добр в своей манере. А в свои четырнадцать, как с катушки слетел. Так и лезет оскорбить да лишний раз поспорить и поссориться. Сезар в первый раз выскажет такое словцо — он отчаянно невзлюбил Марка. Не ненависть. Симпатия к другу плещется внутри сердца искренним пламенем. Отчасти моральные устои сыпались под влиянием их разговоров. Вот как жить теперь, когда всю долгую дружбу они не сталкивались с такими переменами? Сезар задавался вопросом каждую ночь. И единственное что служило ответом — похрапывание, незнающего в людских делах ангела. Лгун. Сезар с кошмарами на Вы. Они ночевали у Марка частенько, как и Торрес — свидетель всех кошмарных теней, преследующих во сне друга. И он терялся от вида плачущего Хитклиффа. Простыни мялись под ворочающимся коконом, а всхлипы касались болезнетворными болями в разуме Сезара. Наблюдать за мучениями и не знать в чем твоя помощь будет полезна — клокочущая боязнь Торреса. Теплый бок и руки, прижимающие ближе отдавали в омут радужных сновидений. Он вздыхал с облегчением, переворачиваясь поудобнее и ближе. Перед самым радостным днем в году ему посчастливилось знать ужас ночи, как закадычного приятеля. Объятый ужасом и мраком, Сезар вливался в черную грязь, темень своих мыслей и эмоций. Барахтался бревном и плыл по искаженному страхом миру. А очутившись на кровати понял, что день рождение не такой особенный праздник. Если именно в него приснился весь кошмарный запал смерти.И предательства. Не то чтобы Сезар верил в суеверия «вещих» снов, но попросить сонник у матери, запылившийся за стопками книг, он попросил. Сквозь омерзение к сырым страницам, маленьким букашкам и притаившимся паучкам, пролистывал тонкие листы и сверялся с каждым подпунктом. Всё до глупости странновато в разгадках, а четких ситуаций нет. Вороны, ножи, кровь, слезы… Ничего путного. Сезар долистывает до корочки и сверлит в обложке дыру. Словно лазеры из глаз льются. Событие же не исполнится в-точь-в-точь? Солнце укрывалось за пуховым одеялом небес, так и надежда Торреса скрывалась с каждым потерянным лучом света. Исполнится. Гам. Топот. И неуспевающая накрыть на стол мама. Циферблат твердил о трех часах дня, стук стрелок поддакивал вслед. Сезар мялся на диване посреди обширной гостиной и не знал куда себя деть. Помочь хочется — не дают всеми силами, сажают обратно и с заботой, переходящий рамки усталости объясняют, что сегодня его день. Его день. Торрес от формулировки хмурится, рот открывает и закрывает в тот же момент. Редкая улыбка на лице матери сияет с прежним блеском детства. Он ощущает ту самую свежесть ребяческой радости и утихает. Как минимум день мисс Торрес. Стол пополняется новыми закусками и блюдами. Будь Марк здесь, то половины меню не осталось с первым смачным стуком посудины. Торт ложится в середине и превышает габариты нормы. Единственные украшения дома — праздничные шапочки да дуделки, раздражающие Хитклиффа, который дудит в них, как в последний раз. Противоречие на противоречие. Телевизор разговаривает с зрителями с фамильярностью, переходящей все рамки приличия. Холодильник журчит страстью сытного животного полного пустого места. А на втором этаже мяучит кот, просящий всеобщего внимания. Идиллия тихой жизни Торресов. Сезар чуть не засыпает под какофонию кухни. Мамина фигура выбирается с очередной тарелкой и он считает посуду, словно те овцы, перепрыгивающие через загон. Колпак на голове придавливается от подлокотников и съезжает в бок на кудрявой голове. Веревка потирает подбородок и Сезар щурится с недовольством, вот вам и неудобства взрослой жизни. Ведь шапочке лет пять уже. Торрес оборачивается к больному от огромной ноши плечу и подмечает утрату своего мифического мракобесия. Бестия улетучилась. Плут посажен в клетку. С известием Сезар не напрягает спину, не горбится, чтобы предотвратить сближение с ангелочком. Смех, удручающей причиной возникновение не будет. Перьев, на перебой сыпящихся из крыльев нет. Тухлый запашок злобы и зависти исчез. Он свободен от совестливых дум. И он счастлив один день в году. Мама садится рядом. Ее руки теплые. Глаза тоже. А душа холодна, словно камень средь зимнего пейзажа. Сезар не признает ускользающую от него маму. А мать не примет, что Торрес от нее убегает. Пока они обнимаются в нежности любви за ними шествует смерть питомец, урчащий о добавке. Женщина хихикает от прожорливости кота и крадется за еще одним угощением. Неугомонный. Сезар вздыхает полной грудью, до отрезвляющей боли. Все неудачи пропадают разом. В голове заселяется не тот озлобленный на весь мир козел в обличие ребенка, а самый настоящий ангел. Настоящий. Рвущийся из Торреса. Юный, быстрый. Триумфальный в своей чистой доброте. Лжепредатель уходит. Испаряется. Скрывается. Варится в котле. Приход Марка валится на голову снежным шаром с горы. Неожиданным из-за тишины вершин и тихого рта Сезара. Судя по неторопливым шагам, мама не услышала звонок. Он поднимается с объятого теплом дивана и стоит у двери, заглядывая в глазок. Марк. В белой (не серой! О чудо) толстовке и джинсах. С лохматыми волосами — укладкой заниматься Хитклиффу лень. С прозревшим взглядом. Выспался. Первый подарок в копилку. Дверь чуть не сшибает растерявшегося Марка. Он придерживает ее ладонью, с испугом рассматривая деревяшку. Сезар фыркает. Ждет состыкующуюся панику в расширенных глазах. Видит руку — попрыгунья, прячущая что-то позади, за спиной. Хитклифф скрывать не умеет — Торрес без всяких ухищрений может разглядеть спрятанную коробочку. Сюрприз? Сезар отступает назад, чтобы пропустить долгожданного гостя и все еще кидает взгляды на Марка. Он и без этого понимает любопытство Торреса, но раскрывать все карты — интереса не прибавит. Рановато для даров. Хитклифф ступает на порог, хлопает дверью усиленно и закрывает на все возможные замки. По щелчкам насчитывается пять. А только потом тянется обнять повзрослевшего на год друга. Ему с львиными силами отвечают. Виделись вчера, а обнимаются как в последний раз. Сезар скрывает облегченную улыбку, ресницы, порхающие словно крылья бабочки от легкости ветра. На душе спокойствие, а в руках близкий друг. С такой жизнью, можно и про подарки забыть навсегда. Зачем нужны материальные вещи, если есть вокруг родные? Они отпускают друг друга, но ненадолго, довести же до стола незнайку надобно. Сезар берется за локоть Марка и провожает до дивана. Хитклифф рассказывал всё новые произошедшие истории с ним и с Сарой, а Торрес лыбился от уха до уха, будто дурачок. Со стороны так и скажешь. Марк высказал мысль вслух. Теперь они оба валялись радостные-радостные, беззаботные-беззаботные. Драчливые-драчливые. И лупить в приступе недовольства пришедшего друга у Сезара стыд не вызывает. Мама выходит из кухни с нескрываемым беспокойством. Бегает бусинами по шальным лицам и успокаивается. Шуточные бои подушками перешли в сражение щекоткой, неравное во всем, потому что Марк ее не боялся. Сезар валялся побежденный, ощущал фантомные пальцы и посмеивался, еле отходя от битвы. Невидимый для любых взглядов, кроме Хитклиффа развевался флаг воображаемого королевства. Мисс Торрес улыбалась. Она мазнула руками по пушистым волосам гостя и присела на край. Сезар с неведанной ему прытью подскочил к выключателю и помещение померкло в темноте. Свет из кухни проникал мягким блеском, а свечки на торте колебались под вздохами кислорода. Торрес уселся обратно, в серединку, поближе к гипнотизирующему огоньку. Умелые ладони Марка не упускают ни одной, поджигают пятнадцатую и Хитклифф осторожно отклоняется назад. Лишнее дуновение — и всё заново, как в игре. Свет гаснет. Сезар не выдержал и задул всё разом, по-видимому загадав желание еще до этого часа. Марк усмехнулся, но все же запел поздравительную песню, которую затерли до дыр все кто мог. Мисс подпевала, очарованная его тихим пением. Скрытым желаниям, словам в них. Сквозь песню прорывались самые глубинные мысли Хитклиффа, и Сезар впервые видел такой откровенный взор, неотведенный от его глаз. Марк смотрел и сопел всё дальше, утягивая друга в позитивные позывы. Темнота вокруг и опасность подбитого колена о стул — не беспокоили, они тихо гудели, подвывали и закончивали сей оркестр. Сезар под чарами хлопает пару раз и замолкает. Ощущения разнятся и Торресу впервые хочется заплакать не от горя, а от хорошей жизни. Не трепать труп в гробе, а забыться здесь и сейчас. Так он и сделает, для начала включив лампу. Предположение Сезара сбывается — Марк сметает со стола всё что не движется, чуть не заглатывая вместе с едой тарелки. При этом успевал разговориться с хозяйкой дома и подглядывать за сверкающим Торресом. Между ними разгорается ожесточенный спор и Сезар сидит в непонимание, как он дошел до такого, сидя здесь среди горящего костра. Марк отвечает по-своему, с неловкостью перед взрослым человеком, но твердая решимость виднелась в жестах. А мисс Торрес пыталась перебороть соперника, зная, что ей важнее всего доказать свои знания. Доказывать, что потаённая причина в скучных днях, в которых серость превышает лимиты — глупость, потому что вы разговариваете со стеной. Сезар переводил стрелки от одного на другого и гадал насколько затянется драка умов…? Белые флажки потянулись с двух сторон одновременно, и как единственный судья и свидетель Торрес подтверждает, что побеждает дружба. А теперь очередь странных теорий заговоров. Мама нашла себе сообщника по мнениям. Завтра Сезар проснется от звона шапочек из фольги и пресловутых треугольников с глазами… Цирк на колесиках — билеты не понадобятся, ваша больная фантазия и ничего более. Сезар не успевает углядеть за сценой. Мама уходит на кухню, оставляя наедине друзей. Мчится просмотреть слезливый сериал и передохнуть. Гладкая тишь заполняет гостиную. Шторы скрывают ночь, лунный фонарь и невольных зрителей птиц. Окружение в позе сна, храпит бесшумно и топчется в состояние лунатизма. Торреса оглаживают грезы, на лицо струится ленность. Зевок. Клацанье зубов заглушает храпящую коробочку и Марк предстает перед ним с чернильным пиджаком. Подарок выглядит сошедшем с обложки модного журнала и Сезар готовится упасть в усмерть. В руках оказывается шелковая ткань и четыреста долларов канут в карман. А до выпуска еще три года. — Если он не налезит на меня потом, — Сезар шепчет, сдерживаемые эмоции льются слезами в уголках глаз, — я тебя убью. — Не за что, — Хотеть — не вредно. Так говорит Марк и покупает на последние деньги дорогущий костюм. Отдает с скрежетом челюсти доллары, однако с любовью раглаживает послушные складки и заворачивает в подарочную ленту, — Я натяну его на тебя в любом случае, так что успей приготовиться. — Конечно, — Сезар фырчит от низкосортной шутейки и отворачивается в ложной обиде. Подлюка. — Я думаю мне пора? Мама говорила, чтобы я шёл домой, а не оставался на ночевку, — Сезар потирает лоб, губы сгибаются в недовольной полосе, копируя брови. Приятное впечатление портится об отсутствие провожаемого Марка транспорта. И как же он отпустит его в ночную чащу, которую тот боится с детства? — Извини, что так резко… Тишина гладкая, бездвижная, вдруг вскакивает и накаляется с каждой недовольной мыслью в черепушке. Падение теней становится неизбежной вещью в озлобленной гримасе Сезара. Марк ловит пристальный взгляд, пробирающий до костей. Вязкая причина поведения послана телепатией и Хитклифф невольно встает с дивана. Вот те на! Злым Торреса видеть — восьмое чудо света. А расстроиться из-за простой вещи, в которой отказали скорее ему, чем Сезару — чушь потерпевшего. Что на него нашло? Марк подходит к двери, разом отстегивает все замки и заглядывается назад, на Сезара. Свежий ветер ночи расшевелит и развеет застуженного в прострации Торреса. Или он проведет его чуть дальше, чем порог квартиры — успеет оправдаться в своей немощи сопротивляться маминым капризам. Сезар встает, на вид более дружелюбный и успокоенный за секунды молчков и мчится на выход в тонкой футболке. Марк сверяет его неодобрительным качанием, однако дверь проталкивает. Сквозняк штормит. Торрес не на удивление покрывается мелкой дрожью и стремится кануть в владения улицы побыстрее. Хитклифф рассматривает неугомонную фигуру, стоящую подле входа и захлопывает за собой. Дерево хрипит безудержной болью, передающейся в скрип суставов на лице. Марк затевает игру с свистящим воздухом и покачивается вслед дуновениям. Малый ребенок. Сезар приглядывается к темному парку поблизости и беспокойство толкается с усиленным волнением. Как отпустить? В мраке скрывается вся страшная нежить мира, так говорит Хитклифф на очередной проповеди, однако боязнь горит в Сезаре. Бесстрашный дурак ли он? Да и перед кем выпячивать грудь, ведь он первый кто узнает о новоприобретенных страхах и убеждениях. — Может лучше останешься? — Сезар переминается с ноги на ногу. Холодно, — Ты далековато от меня живешь. — Нет, Сезар, — Марк — столб, неподвижный под горящим куполом толстовки. Тепло, — Мама беспокоится скорее о чем подумает бог, пока я буду лежать в чужой кровати. — Но ведь раньше все равно было, — Сезар останавливается в потугах затащить друга в берлогу Торресов. Стоя здесь, ему уже ничего не хочется, — Хотя если вспомнить какая она иногда вредина, то ладно… — Он хихикает. Прерывается на полуслове и падает. Смачный хлопок по щеке. — Не говори так про мою мать, — Глаза огромные-огромные, зрачки прячутся в масляной тьме злости. Крик глушащий всё живое, но Сезар катится назад, опираясь на локти, — Не смей, Сезар! А потом молчит потрясенный. Сезар валяется, незнающий что отвечать, что делать, что думать. Неожиданный удар (от Марка!) приобретал кровавые краски. Щека пульсировала, покрывалась сияющей болью гематомой. Торрес не плакал. Вздор! Он принимал вину в колком высказывание, хоть оно и было шуточное — Марка спровоцируешь на легке от дыхания в сторону близких. Камень хладный, покрывал коркой мурашек, а загнанный в угол самим собой Марк вызвался уколом разума. Ты виноват. Виноват же. Так и извинись же, встань, обними. А Сезар лежал, лежал и вглядывался в жалостную картинку слёз, красных щек и испуганных рук, которые боялись своей сущности. Бить обидчиков нужно. Тех кто принижает, тех кто ересь городит. А Марк вопреки своим мнениям стукнул лучшего друга в его день рождение. Вот дурачье. Позорище. Хитклифф отпрянул, споткнулся об неосторожный выступ ступени и убежал без извинений. Темень покрыла укрытием дребезжащего от внутренних всполохов Марка. И он всё бежал и бежал. А Сезар тупо глядел. Наконец окончательно лёг на порог. Зарыдал обидчик. Хождения деревьев с места на место, растрепало их крону. Листочки танцевали вальс и отпрянули друг от друга в неудачном прыжке. Живые кусты шелестели, словно в них обитали страшные звери, а на самом деле касались их руки ветровые и ничего более. Луна сравнялась с фонарями в плохом свете, который не доходил до земли вовсе. А холодящая земель притягивала, утаскивала в погребения мертвых. Так и Сезар сидел без мысли, без лица, буквально закрыв его руками в невиданной никому тьме. По ощущениям пожара на правой стороне, пытался составить полное событие, произошедшее пять минут назад. Коленки дрожали, но щека, щека синюшная, фиолетовая, красная, там и оранжевый притаился на опечатке, шевелилась с болью душевной, а не физической, ненужной внимания. Глаза глотали слезы, облегчение не наступало, те бесполезны. Зачем сказал? Надавил на послушного пред матерью Марка для выгоды внутреннего успокоения. Эгоист! Как можно назвать жучка скребущего кору столетнего дерева, когда он там не надобен? Сезар Торрес собственной персоны, забалованный любовью не видит преград перед собой. Урок преподали знатный, теперь Сезар не освобожден от цепей совести и топит себя, словно только-только рожденного котенка. Мать, которого проурчит от удовольствия смерти. Тело мерзнет. Душа гибнет. А Торрес раскалывается между раскаянием и пустотой. Забыть легче, чем помнить. Но его прерывают скрежетания когтей на спине и хлопок крыльев. Перья грязные, в бордовом отлетают. Сезар отрывает руки и вглядывается в странные листья. Весна поменялась с осенью…? Или же помешанность настигла его посреди безымянной улицы. Замыленность прибавляла неясный вид летунов. «Ангелок» вернулся в новом обличии. Клыкастый, с кровавыми на корне крыльями и хладными глазами-колючками. Ноги как у стервятника, с острыми когтями хватались за Сезара, но не ранили. Торрес не верил. Избавление вышло неправдой и теперь он у крыльца, без выбора своего поведения. Настоящий характер не скрывается, высказывается мерзопакостным голоском в уши и Сезар мчится в постель. Скрыться в добрых снах от ужаса настоящего. Закрывается одеялом от монстра уже повзрослевший и читает молитвы, в неведение того, что он прикрывает тварь в своем же барьере. Так и засыпает в бреду, уставший от набожных причитаний и распятый лапой твари, откусивший кусок привычной тихой жизни Сезара. Марк и Сезар мирятся на следующий день. А Торресу все еще сложно скрывать свою жалостную вину перед ним. Лучистая доброта — показанная всем обратная сторона монеты. Гнев, недовольство, ленность — правда, прикрытая ребром серебра. А когда всё смешивается в огненном коктейле, внутри всё распирает, бушует. И Сезар протестует также, не думая о последствиях сопротивления. Против себя не попрешь. Три года мчатся поездом среди пустых полей, также быстро и незаметно с тусклым небом. Мир меняется, округ перекрашивается весь и Марк становится более усидчивым и неконфликтным. Сезар не растет ни физически, ни психологически. Муки разгораются в кошмариках, а грязная доброта чернеет. Превращается в чернущную дырку меж ребер Торреса и исчезает, оставляя напоминающее хорошее чувство. Кругом становится опасно. Не то чтобы земля заросла джунглями и у нас скачут макаки да гепарды по домам, однако вместо них есть подобие людей. Мучеников, тех самых грешников, мечущих страх среди невинных. Марк предупреждал об их скором нашествии и Сезару чудилось, что тот чуть-чуть помешан на библии. Но не до этого нам. Альтернативы заселили округ и предупреждения по телевизору распространялись. Знание, что Хитклифф лишний раз не выйдет посреди ночи из дома грела душу и Торрес не думал проверять свою теорию. Ведь верить, что к тебе не проникнет ни одна тварь, пока все входы закрыты не постыдно. Вера — штука личная, так что судить человека, перекрывшего воздух и выходы будущего места смерти, получается, глупо. Сезар хранил игру в молчанку при закрытии всех окон и дверей. Подвала в том числе. Но жизнь выбрала его первым страдающим еще пред пятнадцатилетием. Выбора не оставалось. И Торрес не испытывал совесть в миг смерти. Замечали смерть в застывших глазах? Черепа на сетчатке глазниц и жучки белесые скрывающиеся за белком, первые признаки бездушья. А зноющее ничего в затуманенных зрачках? Пустыня с взором. Полотно прикованное к бледному личику. Шея искривленная в нескольких позвонках синела, фиолетовила, и болезненный желтый густел на тонкой кожице. Губы искосые, потрескавшиеся, кровь тонкой струйкой замерла на конце. А брови то как подняты с размаху, словно крылья эдакой птицы. Сезар в последний раз любовался матерью. Искал все признаки живности, не натыкаясь на них, утыкался ухом к груди, к сердцу. Биение пропадает, теплота, живость уходят вслед и Торрес понимает. Мама мертва. Слетела с лестницы кувырком и окончилась семейная жизнь Торресов. Чуть увеличим обзор и поглядим на рубеж морского побоища слез. Ну-ну, чего тебе плакать, Сезар? Взрослый уже, на ноги пора маму ставить. Ах да, свежий труп выполняет функцию смрадной гнили, от которой избавляются огоньком иль крышкой лакированного гроба. Одно другому мешает. Окоченевшие ноги больше не стоят, как и мертвецы не дышат. Торрес утыкается в волосы, задыхается от перемешанного с трупным запашком духов. Мертва, мертва. Бесповоротно и второго шанса ей не дано, как и ему. Сезар оборачивается в сторону звуков. Слышит зов «матери» и в панике отпускает тело. Мертва? Мертва? Тогда что скрывается в их доме, рыщет повсюду ради еще одной смерти? Альтернатив. Проклятый богом недочеловек. Подобие мисс Торрес, искаженное в своей простоте и доброте. Мама никогда так протяжно не выла, зовя к себе в объятья. Сезар замер. Прислушивался запуганным зверенком и не торопился убегать. Нож. И он крадется на кухню за спасением ложным. Комната, комната, шторы, темнота. Всё накрывало голову опасными галлюцинациями, проходящими за секунду. Скрывается за опасным поворотом комнаты. В углу. За шторой. За диваном. Сезар обходил тщательно, примерялся к следующему шагу и ступал так, что не один скрип не пробьется сквозь толщу молчания. Кухня. Стойка с ножами так глубоко, что если он зайдет, то больше не выйдет. Пасть существа замкнется на его усилиях, без веского труда. Столик, холодильник, затихший на время, посудина, весь ассортимент хозяйки. Час ночи — стук престарелых часов. Торрес подходит, дыхание сбивается на хватке средних размеров оружия и поворачивается. Ночь привыкла к нему, а Сезар к ней, так что увидеть фигуру в ясном одеяние не стало проблемой. А лучше бы была ей. Выпуклые глаза, клыки и улыбка ехидная, смеющаяся над страданиями людскими. И эти огромные зрачки, заволокшие всё пространство «белков». Страх. Неизведанная, странная и молчащая «мама» давала подпитку внутренним вздорам, испугам. Рука металась то за спину, то вперед ближе к груди врага, но ножом не касалась. Меж ними два шага и преодолевая их, Сезар почует благовонную землю вперемешку с перетертыми костями, с их пеплом. Холод зимы, которому так не симпатизировал. Шаг. Два шага назад. Шаг. И он прижат к стене надломленный, капризный, руки беспомощно машут перед ним, но нож отбрасывают. — Сеза-а-ар, — Оно смеется, рычит и плачет в одном лишь имени. Сезар дрожит, но стоически смотрит в большие дыры глаз, — Помоги своей матери, позвони Марку. Позови его к на-ам. На ночевку, я так буду рада видеть его у на-а-с. — Нет… — Сезар отворачивается в исступление, мажет ладонями вперед в отталкивающем жесте, — Только не Марк… Нет. Ухо горит и Сезар ревет. Шепот, щепотки, куча голосов, которые являются одним двоящимся. Ангелок твердит, лелеет мысль отомстить, а Торрес кричит, заглушает всю истеричную шалость лезущую из него. — Мама же просит тебя, Сезар. Умоляе-ет. Твои страдания закончатся после искупления твоего любимого дружка Марка-а. — Нет же, — Сезар плюёт существу в глаз, — Нет! Бес скачет по плечу, обжигает своими ступнями и кожа бурлит, сводит в вулкане боли. Сезар оттягивает одежду царапает плечи, валуны ожогов, пока по ним пляшет НЕЧТО. Оно дьявольски смеется с языком навыкат, касаясь незамысловатых узоров огня. Облизывает метки смерти, убитой при родах жертвы. Они воют оба в унисон. Но рад лишь один. Месть. Месть. Предательство. Предательство. Алый. На кафель стучат капли красного и Сезар просыпается. Ревет, всхлипывает от рвущейся руки. Целый фонтан вот-вот хлынет, но лапа «матери» придерживает с огромной силой, такой, что кость хрустнет быстрее, чем кровь потечет из раны. Подсознание в тумане, но заснуть не может — жизнь держится на волоске. — Позови Марка-а, — Грохочет голос. Сезар не различает реальность, — И мама встретит тебя в раю у самых ворот. А сказка столь сладка. Как плод яблока средь темных деревьев. Россказни ангела такие же. Но более радостные и благополучные. Прощение грехов блудного Торреса и он попадет в царство божье. К отцу, к матери, а после к ним присоединится Марк. Сезара дотаскивают до телефона. Бордового, блестящего. Промаргивается. Набирает домашний номер Марка и ждет. Дожидается своей желанной кончины. Мысль, тягучая проскакивает в голове молнией и Сезар раздумывает, что это единственная здравая идея. Лишь бы Марк не пришел. Лишь бы не ответил. Лишь бы стукнул трубку телефонную как его лицо. Лишь бы мать была рядом и придержала здравый смысл. Среди ночи Хитклифф отвечает ему. Разговор не долгий, напряженный. Голос Марка сквозит потерянностью и непониманием, но он все равно принимает приглашение. Потому что друг в беде. Потому что что-то плохое затеять Сезар не мог. Не мог. Рука дрожит, отворачивает трубку в сторону шумных вздохов твари и его последний слова насчет коридора утопают, так и не услышанные. Хитклифф же сконфузился, да? Он не придет. Не придет. Не умрет от наглого возжелания Сезара жить с мамой вновь. Связь прерывается с смачным стуком и он падает навзничь. Руку не держат. Кровь плещется сгустками водопада. Торрес молчит и замирает без мук. Он мертв. Предплечье изрезано вдоль и поперек, а чтобы картина смотрелась привлекательней, Альтернатив притаскивает хладное оружие жертвы. Самоубийство. Идеальный грешник. Сезар встречает коптящиеся котлы. Плакаты «преступника». И одиночество. У каждого есть демоненок. И если принять его. Он достаточен плох, чтобы казаться на фоне ангела хорошим. От себя не убежишь.