Ржавый лёд

      Станиславский однажды сказал: «любить — это хотеть касаться». И он не ошибся ни на одну буковку. А иначе как объяснить тот факт, что поздними ночами, когда Эмиль храпел, казалось, на всю общагу, и видел уже третий сон, Антон сидел на своей кровати, прикрыв глаза, и жался к своей ладони, мечтая лишь об одном: чтобы это была не его ладонь, а Арсения? Он обнимал себя за плечи, брал себя за руку и прижимал груди, каждой клеткой сердце скучая по одному человеку. По объятиям, по любому мелкому тактильному контакту, да даже по банальным рукопожатиям.       Иногда Шастун открывал окно нараспашку и курил, любуясь небом и вдыхая ночной воздух. Порой на него накатывали волны вдохновения, и он набрасывал строчки в заметках айфона, но ничего полноценного никогда не получалось. Наброски влюблённого сердца, не более.       Декабрь наступал на горло беззвучно и неожиданно. Когда Антон в очередную ночь открыл окно и увидел снегопад, то понял, что время слишком скоротечно летит. Время летит, а Шастун молчит. Чувства поедают его изнутри, но что-то заставляет его каждый раз молчать и тупо смотреть в одни и те же глаза, что с оттенком зимнего Байкала. И всё это было настолько непонятно и запутано. Он не боялся сознаться, как сильно он любит. Просто, видимо, не было подходящего момента. Или просто желания портить момент. Никто не знал и никогда не узнает, как парень дорожил каждой секундой встречи с возлюбленным.       — Надо что-то Диме дарить, — констатировал Иманов, — я даже не знаю, что. У меня в голове о Диме из знаний только то, как он бухает и в настолки играет.       — Хочешь, я у Арса спрошу? — Шастун поднял взгляд на Эмиля, наконец оторвавшись от телефона, на экране которого мелькали разноцветные картинки очередной игры.       — Спроси.       Вопрос, конечно, скорее был риторическим, потому что ещё задолго до согласия своего друга Антон начал печатать сообщение Попову. Эмиль усмехнулся и, немного помолчав, спросил:       — Вы встречаетесь?       — Нет… — растерянно ответил Шастун, пока его взгляд бегал по всей комнате, ища укромный уголок, в котором можно спрятаться от этого неловкого вопроса.       — Ты меня, конечно, извини, но я таких не люблю.       — Каких?       — Ну… геев. Для меня это мерзко и неприемлемо.       Антон нахмурился, сжав зубы до боли в скулах. Сейчас он был очень зол на своего друга. И пока Эмиль занимался своими делами, Шаст закипал. Казалось, что у светловолосого сейчас пойдёт пар из ушей, и он заорёт как вскипевший чайник. Но весь негатив быстро сошёл на «нет», и Антон сказал сквозь улыбку:       — Ну, конечно, для тебя здоровая и искренняя любовь — мерзко и неприемлемо. Ведь ты же, чёрт бездушный, не знаешь, что это такое. Ты только и можешь на свою «любимую» орать и ревновать её к каждому порыву ветра. Да и она тебя, похоже, не очень-то и любит. Ни капли твою нервную систему не жалеет, все ваши скандалы образуются на пустом, мать вашу, месте. Зато всё взаимно, знаешь. Не так уж и плохо, в общем-то. Надеюсь, когда-нибудь ты узнаешь, что такое любовь, — после чего Антон встал с кровати, мгновенно обулся и надел куртку.       — Да пошёл ты нахуй!       Шаст развернулся на пятках, улыбнулся и ответил:       — С удовольствием. Меня там хотя бы уважают, — после чего удалился из комнаты, громко хлопнув дверью.       «И чё теперь делать?» — в голове стоял лишь один вопрос. Антон явно не хотел находиться с Эмилем в одной комнате больше. Это было бы, как минимум, дискомфортно. Да и не друг он ему теперь. Безусловно, друзья не обязаны принимать твою точку зрения или тебя самого в целом, но они не должны так агрессивно реагировать на твоё мировоззрение и твои суждения. Тем более, что такого критичного в ориентации? Шастун же не включает гей-порно на всю комнату, не сосётся с парнями при Эмиле, даже особо не обнимается с ними, не навязывает Иманову, что геи — это норма. Антон просто существует. Неужели он не имеет на это право?       Эта мысль как будто затронуло что-то внутри парня. В горле встал ком, а глаза предательски щипало от подступающих слёз. Шастун шмыгнул носом, постаравшись подавить очередной приступ загонов. Хотелось поговорить с кем-то об этом, но, казалось, никто его сейчас не поймёт. Сказать Арсу равно признаться в чувствах, с Масленниковым он почти и не общался, поэтому не было уверенности, что тот не растреплет всё Попову, а все его лучшие друзья в Воронеже. Выхода не было, и Антон, достав телефон из кармана дрожащими от холода руками, мигом набрал сообщение. Ответ не заставил долго ждать, вызывая улыбку на лице у Шаста. Мигом скурив сигарету, он направился к станции метро. Путь не должен был занять много времени, но парень всё же заткнул мысли наушниками и выбрал последнюю добавленную песню «passmurny —сердце». Через провода в уши полилась прекрасная мелодия, состоящая из реверсированной скрипки, бас-гитары и нежной партии барабанов, звучащей скорее как сердцебиение. Сев в вагон и наглым образом проигнорировав абсолютно всех стоящих людей, Антон прикрыл глаза. Припев песни звучал как крик души парня. Хотелось встать и закричать: «выбери моё сердце уже наконец!». Но его всё равно не услышал бы нужный человек. Значит, это не имеет никакого практического смысла. Шастун задумался, даже не заметив, как песня сменилась на другую, он бы так же не заметил, что добрался до нужной станции, если бы по счастливой случайности не открыл глаза.       С неба падало что-то в духе снега. Такого мелкого, но такого надоедающего и вечно лезущего и прилипающего к ресницам и лёгкой бороде на лице Антона. Ноги предательски мёрзли даже в зимних джорданах, хоть две пары носков надевай. Душу согревали лишь шапка и перчатки, подаренные Арсом. То, что вызывало что-то очень приятное в районе сердца, хотя на деле являлось лишь простым жестом заботы.       Добравшись до нужного места, а если быть точнее, то до того самого кабинета со старым пианино и кучей нот в институте, Антон не стал медлить. Он скинул с себя куртку, шапку, шарф, перчатки, достал из кармана телефон, сел за стол и наконец-то набрал нужный ему номер. Последовало несколько протяжных гудков прежде, чем на экране появилось такое родное и знакомое лицо во всей своей красе.       — Антоша, — протянула девушка по ту сторону экрана, — я так рада тебя видеть.       Парень не смог сдержать улыбку:       — Привет, Окси.       — Никогда бы не подумала, что за четыре месяца ты изменишься больше, чем за все наши восемнадцать лет дружбы.       Антон расхохотался. Единственное, что изменилось в нём — предмет воздыхания. Ну, может схуднул ещё. Всё-таки с таким режимом питания, когда ты ешь только с утра, а потом перебиваешься какими-то булочками или шаурмой, невозможно сохранить свой вес. Возможно, ещё сейчас он выглядит чуток расстроенным — не каждый день узнаёшь, что твой, по сути, единственный друг из института и по совместительству сосед — редкостный чмошник и мудак, и теперь, возможно, придётся скитаться одному.       — Ну, рассказывай, дорогой, как твои дела? Как Москва?       — Лучше ты первая. У меня тут пиздец, — парень пожал плечами, — хочу услышать что-нибудь прекрасное о ком-нибудь не менее прекрасном.       Выглядит как разговор двух влюблённых голубков, но это привычная манера общения для этих двоих. Они лучшие друзья, в какой-то степени даже «подружки». Все свои 18 лет они провели бок о бок: вместе ходили в детский садик, в школу, вместе впервые попробовали сигареты, Оксану потом, правда, стошнило, пока Антон держал ей волосы; они вместе напились в первый раз, они даже однажды поцеловались на одной из пьянок, и, возможно, они бы и потрахались, но Оксане с 8 класса нравился один и тот же парень, пока Шастун лавировал между девушками и парнями, встречаясь то с теми, то с другими. Парень пару раз дрался за свою подругу и всегда выигрывал, потому что она — единственный человек, за которым зеленоглазый без раздумий пойдёт на край света, даже если там будет мгновенная смерть. Она ему как младшая сестра, хоть они и одногодки.       Рассказ Оксаны затянулся на добрых сорок минут, но зато она рассказала абсолютно всё начиная с того, что Дима Позов, их общий друг, уже страдает от обучения в медицинском, пока Оксана просто работает в колл-центре, заканчивая тем, как резко поменялась погода в Воронеже с наступлением декабря, как резко их завалило сугробами, и как, сука, проклятый транспорт ходил раз в столетие, создавая огромные пробки на дорогах. В Москве, конечно, с автобусами тоже туговато, но беспробочная альтернатива в виде метро спасала абсолютно всегда.       — Ты приедешь на каникулы в Воронеж? — после недолгого молчания спросила Окс.       Антон вздохнул:       — Я не знаю, честно… может, ты лучше приедешь в Москву? Покажу тебе столицу, свой институт, оторвёмся по полной тут.       — Ооой, — протянула девушка, играя бровями, — Шастик, неужели у тебя появилась причина остаться в Москве на новогодние каникулы?       На самом деле, вопрос скорее был риторическим, потому как Суркова знала Шастуна как облупленного. Она знала этот взгляд. Она знала, что парень сейчас просто не хочет отказывать своей лучшей подруге, но при этом и не хочет уезжать из Москвы, потому что тогда откажет кому-то другому.       — Ну нет, — покачал головой зеленоглазый, — ну да, но нет. Но в целом да… короче, блять, так запутано, что я даже не знаю, как оно на самом деле.       — Это то, о чём ты хотел поговорить? — Антон снова покачал головой, а Оксана сделала максимально серьёзное выражение лица.       — Ну, это связано с этим молодым человеком, — парень прокашлялся, — просто, понимаешь, я нашёл здесь себе друга. Он мой сосед по общаге, однокурсник, славный парень, с юмором, но сегодня он устроил такой пиздец. В общем, после его слов я задумался, неужели геи и бисексуалы настолько противны? Неужели я не имею права просто любить, ни кого при этом не трогая, кроме возлюбленного?       — Только не говори, что ты влюблён в этого грубияна, который натолкнул тебя на такие мысли.       Шастун покрутил пальцем у виска, а девушка спокойно выдохнула. Чисто технически, Антон никогда бы не влюбился в Эмиля. И даже не потому что Иманов — гомофоб, нет. Это скорее потому что это не совсем тот тип взаимоотношений, который по итогу ведёт к каким-то романтическим отношениям, или к невзаимной любви.       — Антош, ты прекрасно знаешь, что всё это херня, человек просто узколобый, ну либо воспитывался так. Не бывает такого, что кто-то не имеет права на что-то, просто потому что какой-то дурак сморозил ерунду. Никто не смеет указывать тебе, что правильно, а что — нет. Это твоя жизнь, твой выбор. И я предлагаю не выбирать себе в друзья такого уёбка, продолжая любить того везунчика, которому достался целый ты.       — Пока что не достался, к сожалению, — парень засмущался, широко улыбаясь, и опустил взгляд вниз.       — Всё в твоих руках, — подмигнула Окс. Уголки рта девушки расплылись в лёгкой улыбке. Она провела пальцем по экрану, как бы гладя Антона по щеке, — а расскажешь мне про него?

***

      Шастун вернулся в общежитие поздно вечером. Комната пустовала, а на столе красовалась записка с прекрасным содержанием: «я переехал в соседнюю комнату временно». Прекрасно, теперь коротать ночи он будет с выжившими после резкого похолодания тараканами. Они хотя бы не такие тупые, только объедают, пусть и немного.       Уже никого не стесняясь, парень открыл окно, достал из кармана пачку сигарет и закурил. Больше никто не скажет ему «фу, навонял никотином своим» или «закрой окно, не июль на улице». Больше никто не будет бубнить, вау. С другой стороны, конечно, это скучно и грустно. Больше не с кем спорить, кто будет мыть посуду или готовить. \Теперь всё сам. Как будто от мамы съехал.       Интересно, «временно» — это сколько? Неделя? Две? Может, месяц? В любом случае, было очевидно одно: нормальное общение у них вряд ли сложится, и в одной комнате вдвоём им лучше не жить. Да даже если бы был кто-то третий, лучше бы не было. Этот вопрос надо как-то решать: просить кого-то поменяться комнатами, но вряд ли кто-то согласится, съезжать на квартиру, а это невозможно, так как некуда, и нет возможности снять жильё. Антон и сам не заметил, как озадачил сам себя за пару минут. Да и вообще, что-то за сегодняшний день он слишком сильно нагружает свою голову абсолютной бессмыслицей, начиная от загонов и заканчивая пока что несуществующими проблемами. Эмиля нет — на данный момент проблема решена.       Антон закрывает окно и ложится на свою кровать. Пару минут залипаний на потолок и глаза закрываются сами. Парень засыпает со включённым светом, и это впервые абсолютно не мешает ему. Его голова находится в абсолютном покое. Никаких лишних мыслей. Никаких лишних проблем.

***

      Первые две недели декабря пролетели незаметно за счёт паники по поводу сдачи долгов и зачётов. И потому когда на календаре уже красовалась цифра «19» Арсений и Антон полетели покупать подарки Диме, ведь оставалось всего два грёбанных дня.       — Арс, — буквально завыл Шаст, — ну как я с пустыми руками приду? Давай каждый сам по отдельности будет покупать и дарить.       Попов покачал головой, тепло улыбнулся и слегка потрепал младшего по волосам. После разговора с Масленниковым он стал более раскрепощённым во взаимодействиях с Антоном. Почему он должен ограничивать себя в чём-то, если он этого хочет? К тому же, если никто не против.       — Ты мне ещё потом спасибо скажешь, что деньги лишние не потратил, — Попов сказал это так, будто уже всю жизнь видел и всё прекрасно понимает, но, на самом деле, единственное, что он понимал это то, что Шастун обычный первокурсник с самой обычной стипендией, и вряд ли у него найдутся пара лишних тысяч на подарок Масленникову.       Но Антон не принимал такую форму заботы, поэтому просто вздохнул и закатил глаза, плетясь вслед за голубоглазым.       Парни обошли порядком десяток магазинов детских игрушек прежде, чем нашли то, что им было нужно. Да, зеленоглазый тоже порядком удивился — скорее ахуел — когда узнал, что за подарком для двадцатиоднолетнего, достаточно массивного и мужественного парня они идут в магазин игрушек. В голове просто не складывался паззл. А воображение рисовало в качестве подарка плюшевого единорога. Но каково было его удивление, когда консультант принёс со склада две огромных коробки с набором «Лего», на которых красовались Железный Человек и корабль Чёрной Пантеры. У Антона чуть не потекли слюни, и пусть ему уже восемнадцать лет, и он вполне серьёзный человек, да и времени нет на сборку, но позавидовал он знатно. Арсений, заметив загоревшиеся глаза своего друга, рассмеялся:       — Нравится?       — Да это же вообще крутяк, — Шаст взял в руки один из наборов, рассматривая его.       — Надо было тебе тоже взять? — улыбка с лица Попова, кажется, совсем не собиралась сходить. Умиление брало верх над всеми эмоциями в мире. На Арса накатил неожиданный приступ нежности: это зеленоглазое светловолосое, кудрявое чудо, словно маленький мальчик, смотрел на набор «Лего» так, будто это восьмое чудо света. Хотелось обнять этого котёночка, прижать к себе крепко-крепко и не отпускать.       — Не надо мне ничего брать, — начал отнекиваться Антон, развернувшись на пятках и направившись в сторону кассы.       «Малыш», — пронеслось в голове у Попова, пока лицо, готовое трещать по швам, расползалось в улыбке.

***

      Масленников уже был изрядно пьян, в отличие от остальных. Но сегодня, в день его рождения, ему это позволительно. Но вот только Антон напился ровно до того же состояния, что и Дима, а Шастуну это непозволительно. Пока Попов спокойно потягивал мартини и общался со своими друзьями, Масленников и Шаст устроили соревнования, кто выпьет больше рюмок водки и не упадёт пьяный вусмерть. Арс успел лишь среагировать на мчащегося в туалет Антона, прежде чем понял, что произошло.       Алкоголь уже циркулировал в крови, поэтому от нарастающей злости на Диму Попов лишь сжал зубы до боли и вздохнул, принеся Шастуну стакан воды. Из-за спины темноволосого выглядывал Масленников, всё ещё взбудораженный от атмосферы соревнования. Попов подал стакан бедному первокурснику, развернулся и стукнул Диму по лбу:       — Ты зачем малолетку споил?       — Он сам, — глаза Масленникова округлились от удивления. Его друг ещё ни за кого и никогда так не заступался, как за Антона сейчас, — нет, это не оправдание. Он сам это предложил.       — Это правда, — с отдышкой откликнулся Шастун, опираясь на стенку спиной.       — Сиди блюй, мы с тобой ещё дома поговорим, — отрезал Попов, удалившись на кухню за новым стаканом воды.       Сказать, что Дима и Антон были крайне удивлены — не сказать ничего. Парни обменялись шокированными пьяными взглядами. Арсений действительно не пёкся о ком-либо так. И хоть он был прав сейчас, так грубо он ни с кем из них никогда так не разговаривал. Масленников надеялся, что Арс сам перебрал и сейчас от невозможности адекватно контролировать свои действия просто распыляет накопленную агрессию абсолютно на всех вокруг.       Тем не менее, дождавшись, пока Шастуну станет легче, Попов вызвал такси до дома, захватив с собой младшего.       — Ты злишься на меня? — для пьяного человека Дима звучал слишком трезво.       — Нет, я просто тебя осуждаю, — Арсений пожал плечами и, попрощавшись с другом, поспешил удалиться из квартиры, таща на себе хоть и тощего, но всё-таки тяжелого Антона.       Кое-как справившись с пьяной тушей, которая, к слову, утверждала, что может идти самостоятельно, но путалась в своих же ватных ногах. Раздражимость старшего медленно сошла на «нет». Больше всего бесила безответственность Шастуна. Кое-как запихнув младшего на заднее сиденье, Арс сел рядом, пока Антон, словно безвольная сопля, мотался по всему салону такси. В какой-то момент кудрявая голова расположилась прямо на плече Арсения и там же осталась. Волосы щекотали шею, а по телу Попова пробежались мурашки. Голубоглазый придерживал колени возлюбленного, дабы тот не разъебался в противоположную дверь. Шаст медленно проваливался в пьяный сон, будучи не в состоянии воспринимать реальность трезво, поэтому по приезде к дому парни долго не могли вылезти из машины.       — Шастун, ты на меня столько слюней напускал! — поморщился Попов.       Но Антон смог лишь выдавить виноватый взгляд, а затем скривить рот, прежде чем его снова вывернуло. Арс вздохнул и потёр переносицу, свободной рукой поглаживая младшего по спине. Шастун распрямился и заскулил:       — Не могу уже больше, уже живот болит, — на лбу выступили мерзкие капельки холодного пота, пока тело зеленоглазого колотило, словно он был подключён к сотне оголённых проводов.       — Антош, потерпи. Прочистишь желудок, и легче станет, — Попов взял младшего под руку, медленно ведя его к подъезду.       — Арс, зачем ты вообще со мной возишься? Почему мы идём к тебе домой?       — Забочусь, Антош, забочусь. Лучше уж ты отоспишься у меня на удобной кровати, чем в общаге в одной комнате с болеющим Эмилем.       — Я соврал.       — Что? — Арс нахмурился и, остановившись у подъездной двери, развернулся к собеседнику.       — Эмиль не болеет. Ну, только если долбоебизмом, — Антон икнул и снова заскулил, — ну блять. Когда это закончится?       — В каком смысле «долбоебизмом»? — голубоглазый достал из кармана ключи и, открыв домофон, пропустил Шаста вперёд, всё также придерживая его под дрожащую руку.       — Да так, неважно, — вздохнул младший.       Арсений пожал плечами: не хочет рассказывать — значит, это не то дело, в которое Попов должен совать свой нос. Парень в целом не привык соваться и копаться в чужой жизни так же, как и нараспашку всем подряд рассказывать о своих чувствах. Личные переживаниями должны оставаться личными, либо быть открытыми в кабинете психолога, либо быть доверенными кому-то настолько близкому, что после рассказанного в течение всей жизни никогда не появится вопрос «зачем я это рассказал?» в голове.       «Нараспашку что угодно: куртка, рубашка, двери и окна — но не душа»       Только вот Антон не понимал этого, поэтому его немного задела, как ему показалось, незаинтересованность Арсения в мыслях Шастуна. Младший неосознанно затаил обиду, расстроившись. Арсений не испытывает интереса к Антону. Чушь, не так ли? В данной ситуации невозможно даже и подумать о таком, но Шаст подумал. То ли от нетрезвости сознания, то ли от дурной головы. А возможно, и от того, и от другого. В лифте они ехали молча, в квартиру заходили тоже молча, молча Попов разувал ватного собеседника, молча помогал ему помыть руки, молча подал ему стакан воды. От тишины было настолько неловко, что хотелось лезть на стену, царапая её ногтями, лишь бы создавать хоть какой-то звук.       — Посидишь пока здесь? — наконец Арс нарушил тишину, но слова отзывались неприятным звоном в ушах зеленоглазого, и тот невольно нахмурился, — я постелю чистую постель для тебя на кровати и себе на диване.       Попов уже собирался вставать со стула, но Антон остановил его, взяв за руку, и поднял взгляд:       — Не стели.       — В каком смысле? — от взгляда этих зелёных глаз с полопавшимися капиллярами Арсу становилось не по себе. По-хорошему не по себе, естественно. Сейчас, ради этого взгляда, да и всю следующую жизнь, отдал бы всё, что у него есть и достал то, чего у него нет, будь то звезда с неба или даже целая Луна.       — Не надо. Ляжешь со мной, пожалуйста?       Желудок завязался в самый крепкий на свете узел, сердце билось бешено, а Арсений стоял, словно дурачок, не веря в происходящее. Он растерялся, как школьник во время первого секса. Он поплыл. Он утонул. Он пропал. И хоть его лицо не выражало никаких эмоций и он был максимально холоден, внутри пожар нещадно сжигал миллионы домов, тысячи городов, сотни стран и все континенты на планете.       — Хорошо, но всё равно подожди.       Антон пропустил мимо ушей этот холод. Ему достаточно было лишь первого слова. Всего лишь согласие, и Шастун с неподдельной щенячьей радостью остался один на кухне, допивая третий подряд стакан воды.       Руки не слушались, тряслись от волнения, не позволяя Попову перестелить постель. Ноги не хотели стоять и ходить ровно. Арсу всё казалось, что они вот-вот его подведут, подкосятся, не дав ему донести тазик до спальни. Парень провёл рукой по волосам, опираясь спиной на стену. Как успокоить себя? Какую мысль запихнуть в свою голову, чтобы она перекрыла эту влюблённую бурю? Ответ был очевиден: нет способов, чтобы успокоиться, это надо просто пережить, довольствуясь моментом.       Дверь комнаты приоткрылась, а затем оттуда выглянула голова Шастуна. Арсений выпрямился, натянув на себя маску спокойного человека, но глаза выдавали всё. Всю любовь, всё небезразличие и всё волнение за состояние Антона.       — Арс?       — Да, я уже постелил, — одним шагом Попов сократил расстояние и протянул руку собеседнику.       В мужскую ладонь поместилась холодная рука Антона, пока второй медленно и пошатываясь заходил в комнату. Весь растрёпанный, уставший, с красными глазами, он всё ещё выглядел как Бог. Бог котёночков, которых хочется бесконечно обнимать и жалеть. Ну каков дурачок! Весивший как пушинка решил посоревноваться с Димой-кабанчиком-Масленниковым, которому, чтобы напиться, нужно было выпить море водки. Шастуновская безответственность больше не раздражала Арса. Наоборот, он чувствовал себя комфортно, заботясь об этом котёночке.       Спотыкаясь о свои ноги, Антон с горем пополам дошёл до кровати и упал на кровать без сил. Он начал расстёгивать свои джинсы, пока Попов недоумённо смотрел на предмет своего воздыхания. До парня не сразу дошло, что Шастуну не помешало бы переодеться в чистую одежду. А в голове уже бегали тараканы с мыслями о том, что Антон в таком состоянии предлагает Арсу потрахаться. Когда здравый смысл взял верх, голубоглазому стало стыдновато. Он достал из шкафа самую большую футболку и шорты и положил возле пьяного тела.       — Помочь с джинсами? — вопрос, скорее, был риторическим, ведь даже ежу ясно, что Антон не справится сам.       Попов присел возле кровати на корточки, помогая зеленоглазому расстегнуть пуговицу и ширинку. Пока что всё это походило на начало самой нежной порнухи.       — Сам сниму, — отрезал Шаст, приподнявшись и лёгким движением сняв с себя сначала эти чёртовы штаны, а затем футболку.       Арс поднял руки. Теперь ему самому стоило бы во что-то переодеться, потому что спать в одних трусах как обычно — не комильфо. Парень снял с себя свитер и начал рыться в шкафу. Из ни разу не поношенного после стирки осталась лишь обтягивающая футболка, да шорты.       Антон замер, наблюдая за Поповым. На спине вырисовывались мышцы, а талия была такая… подтянутая, как раз под руки Шастуна. Словно Адонис в человеческом обличии, Арс развернулся к поплавившемуся Антону, расправляя футболку. Он опустил взгляд на Шастуна. Казалось, глаза младшего превратилось в одно большое слово «охуеть». Вскоре прекрасное тело с прорисовывающимися кубиками скрылось за чёрной тканью, а Антон, наконец-то, отмер.       Довольно улыбнувшись, Арс щёлкнул зеленоглазого по носу и, наклонившись к нему, спросил:       — Может, всё-таки помочь?       От смущения Антон лишь покраснел, молча натягивая на себя одежду для сна, которая так сильно была мала ему, даже оверсайз футболка, что уж говорить о шортах, в которых Шаст боялся даже сесть, ибо одна ошибка, и ты ошибся, а шорты разорвутся по шву прямо на жопе.       — Помочь что? Я сам оделся.       Арсений лишь хмыкнул. Да, сейчас он, безусловно, игрался. Настроение у него было такое, знаете, позаигрывать, а на утро сделать вид, что был слишком пьян. А возможно, и не делать вид, а сознаться во всех своих чувствах предмету воздыхания. Но сомнения терзали парня. Не хотелось спугнуть младшего неожиданным признанием, особенно в таком состоянии.       Антон расположился на кровати максимально скромно: то ли оттого, что боялся порвать штаны, то ли оттого, что стеснялся. Только сам Бог знает этого Шастуна и то, что у него в голове.       — Спокойной ночи, Антош, — ласково улыбнулся Арс, выключил свет и улёгся на противоположную сторону.       В ответ Шастун пробормотал что-то в духе «спокойной ночи» и моментально провалился в сон. В настолько расслабляющей и комфортной для него обстановке не хотелось ничего, тело размякло окончательно, и в дрожь не бросало.       Попов ещё долго не мог уснуть, по непонятной ему же самому причине. Сначала он рассматривал потолок, потом перевернулся на бок и рассматривал Антона: каждый миллиметр его лица, приметив для себя, что у парня достаточно потешно милые уши, снова, в миллионный раз, прошёлся взглядом по пухлым искусанным губам. Сейчас так хотелось расцеловать каждую трещинку, оставленную Шастуном во время стресса. Почему всегда так сильно хочется то, чего нельзя?       Ближе к утру под мирное сопение Арсений наконец уснул. И впервые за долгое время ему ничего не снилось. Не было тех самых стен детской комнаты, не было шума на кухне, не было маленького испуганного мальчика. Как и не было взрослого мужчины. Была чёрная-чёрная пустота. Но даже она была спокойнее, чем вспышки воспоминаний из детства, раз и навсегда травмировавших Попова. И Арс почти что дышал полной грудью, но что-то всё равно мешало ему облегчённо выдохнуть или набрать воздуха в лёгкие. Сначала неприятное давление на грудь было терпимо, но после тщетных попыток дышать свободно и спокойно, воздух стал заканчиваться. Попов открыл глаза.       На его груди располагалась голова и рука Шастуна. Вот почему дышать сложно. На удивление, именно это давление на грудную клетку успокаивало Арса.       «Интересно: он прикалывается или реально спит?» — подумал Попов, пытаясь понять, что из этого правда. Но Антон точно спал. И он точно хотел спать именно в этом положении, именно тут. Прямо ухом к сердцу старшего. Теперь, по праву, подушка Шастуна — грудь Арсения.

***

      — Дим, ты же говорил, что никогда не вернёшься к ней, — осуждающе произнёс Арс, глядя на Масленникова исподлобья.       — Я и не возвращаюсь! — возмутился Дима, — она просто попросила перевезти её вещи из общежития в новую квартиру.       — И ты согласился?       — Ну да.       Попов стряхнул пепел с сигареты и устремил свой взгляд куда-то под ноги, вздохнув:       — Я осуждаю тебя всё больше и больше с каждым днём, братан.       — Прости, — Дима виновато поджал губы, как будто ему действительно было жаль разочаровывать своего друга, — ну так что, поможешь? Просто спустишь вещи, я её довезу сам, — Масленников перевёл взгляд на друга и, издав смешок, пихнул его локтем в бок, — к Шастунишке зайдёшь.       Арсений даже перестал закатывать глаза от таких шуток, потому что он к ним привык и более того, он чувствовал тепло, когда его упоминали в предложении где-то рядом с Шастуном. После той ночёвки он не стал задавать каких-либо вопросов, пустив всё на самотёк. Со временем это всё поднимется на обсуждение, и они обязательно к чему-то придут. Конечно же, Арс надеялся, что не потеряет Антона. Ни как друга, ни как возлюбленного. Иначе Земля взорвётся.       — Ладно, помогу, — Попов затянулся в последний раз и бросил бычок на асфальт, затушив его носком ботинка.       И вот сейчас, стоя в комнате Полины, он снова и снова вспоминал разговор с Димой, проклиная себя за то, что согласился на это. У Савекиной не то, чтобы много вещей, их буквально дохуя. Четыре огромных сумки, рюкзак, куча пакетов… на секунду Арсений засомневался, уместится ли это всё в гелендваген Масленникова, или всё же придётся вызывать грузовик. Вещи девушки всё никак не заканчивались, а осознание того, что голубоглазому придётся всё это тащить с пятого этажа пешком, морально убивало его.       — Так, Димка уже подъехал, — пробормотала Полина, положив телефон в задний карман джинс, — давай ты вот эту сумку потащишь, а я вон ту.       Глаза Попова полезли на лоб, а самолюбие разбилось в щепки. Он понесёт одну сумку, а она — другую? Нет уж! Девушка если что-то и понесёт, то только свой телефон.       — Не, так не пойдёт, — запротестовал Арсений, — ты продолжаешь собирать свои вещички, а подключаю этого наглого кабана и мы вдвоём относим это в машину.       Савекина не успела и рта раскрыть, как Попов лёгким движением схватил две сумки и удалился из комнаты. Правда, через пару метров понял, что знатно погорячился, и ему хватило бы одной, но уже ничего не поделаешь.       Масленников стоял на парковке прямо напротив общежития. Наряженный весь, надушенный, как будто ебаться едет, а не бывшей помогает переехать. Даже машину помыл. Закинув две сумки в багажник, Арс уговорил Диму помочь ему. И после этого движение молекул с огромными сумками, заполненными вещами, по маршруту «комната Полины — машина Димы» ускорилось.       — Чувак, спасибо, — на прощание Масленников обнял Арса, довольно суша дёсны.       — Обращайся, Диман.       Проводив чёрный гелендваген взглядом и три раза перекрестив друга в спину, Попов достал из кармана телефон, печатая сообщение.

Вы:

Ты в общаге?

      Ответ последовал практически сразу, стоило только Арсению достать пачку сигарет из кармана. Антоша: Да.

Вы:

Я подойду, можно?

      Попову было достаточно только согласия и координат, как он положил пачку сигарет обратно, забив на потребность покурить. Антон жил этажом ниже, чем Полина, поэтому достать до Шастуна было легче. Парадоксально, что Арсению достать до самой главной звёздочки как рукой подать.       Осторожный стук в дверь. Широкие шаги. Дверь открывается, а за ней стоит лохматый Шастун, который, судя по всему, только проснулся. Моргая медленно, как сонный совёнок, Антон жестом пригласил голубоглазого войти.       — А как ты… ну, здесь оказался? — удивился светловолосый, присаживаясь на край своей кровати, — да ты сядь, не стой. Что как не родной?       Родной. Самое подходящее слово, чтобы описать, что парни чувствуют друг к другу. Именно этот тип связи, когда вам кажется, что вы всю прошлую жизнь вы шагали рука об руку, и в этой жизни всё будет ровно так же. Какие котики? Какие солнышки? «Родной» греет сердце больше любого ласкового слова.       — Помогал бывшей Димы съехать отсюда, — Арс сел на стул, стоящий напротив кровати, и начал рассматривать комнату, — а где Эмиль?       — Съехал в другую комнату. Не хочу об этом.       Попов поджал губы: Шастун снова закрылся в себе. Что там случилось такого оставалось для старшего загадкой, но лезть и доёбываться без разрешения он не будет. Как он подумал на выходных, так и осталось. Позиция не меняется, как и не меняется Антон.       Общежитие, признаться честно, снаружи выглядело не очень, а внутри — ещё хуже. Но Шаст успел развесить плакаты с Железным Человеком и Человеком-Пауком над кроватью, и, в принципе, его уголок выглядел вполне уютно. На столе валялись какие-то бумажки, судя по всему, с домашкой, на некоторых всё было перечёркано так, будто иногда на младшего накатывали дикие приступы агрессии, и он уничтожал всё, что творил сам. На подоконнике лежала пачка тонкого «Парламента» с кнопкой и зажигалка. В углу комнаты стояла гитара.       — Антош, — завершив самостоятельный рум-тур, сказал Арс, — а споёшь мне что-нибудь своё?       Шастун нервно сглотнул: «давай, Антон, это твой звёздно-любовный час».       — Я только проснулся, — растерялся младший, — давай по кружечке чая выпьем, и спою, идёт?       И так как выбора у Попова не было, он, конечно же, согласился. Как оказалось, у Шастуна была целая чайная коллекция: и чёрный, и зелёный, и белый, и красный, и с какими-то добавками. Как только он достал несколько упаковок чая разных фирм, у Арса разбежались глаза, но он собрал их в кучу и выбрал самый простой зелёный чай.       Электрический чайник закипел очень быстро, ровно так же, как Антон осушил целую кружку чая. Ладони предательски потели, поэтому приходилось вытирать их о серые спортивки. Младшему даже казалось, что на лбу выступили маленькие капельки пота, но он просто накручивал себя. Ему было не совсем понятно, чего он боится: после дня рождения Димы все точки встали над «и». Чувства однозначно были взаимными. Просто спеть песню, посмотреть на реакцию, а потом уже волноваться, если Арсений не так поймёт.       А Попов, как назло, прожигал своим льдом в глазах. Смотрел в упор, не отрывая взгляда. Антон взял гитару, сел обратно на кровать, проверил, настроена ли она.       «Перед смертью не надышишься, Шастун» — подумал младший, посмотрел на собеседника и запел.       Запел про весну дождливой осенью, про ранний розовый рассвет, про слепящее тёплое солнце и глаза голубые как лёд, прожигающий грудную клетку Антона, про верного зрителя, про лишний шум на тусовке, мешающий сердцам услышать друг друга. Голос дрожал, но Шаст сделал вид, что так задумано, ударяя по струнам снова и снова. Ми минор, си бемоль минор, ля минор и ре мажор. Всё.       Арсений, казалось, не дышал. Потому что когда младший закончил, сердце нещадно забилось, как птица в клетке, а дыхание участилось. Голубоглазому не хватало слов. Он прекрасно понимал, к чему они пришли. Вот он — момент «икс». Антон написал целую песню про Попова после первой же встречи. Ахуй вышел за все границы.       — Антош, — в голове было лишь четыре слова, но смелость, а точнее, её отсутствие не позволяло их озвучить.       Обнявшись с гитарой, Шастун просто ждал ответа. Он и сам не знал, как сказать, как это выразить, когда он уже всё сказал в своей песне.       Антон сдался. Мурашки пробежали по телу Арса, а щёки залились румянцем, когда он почувствовал, как тёплые и пухлые губы накрыли его губы. Поцелуй получался скомканным, неумелым до тех пор, пока Арсений не запустил свою ладонь в кудрявые волосы, притягивая младшего к себе. В голове Шастуна отзывается лишь тяжёлое дыхание его возлюбленного, но он всё ещё не уверен в своих действиях и не верит в происходящее. Светловолосый хватает Арсения за футболку и тянет на себя, падая на кровать. Тяжесть чужого тела на себе завязывает сотни узелков внизу живота Антона, а в штанах становится тесно. Не стесняясь ничего, руки блуждают по всем доступным участкам тела Арса, пока тот уже окончательно расслабляется и размякает в руках Шаста.       Арсений отстраняется, чтобы посмотреть в эти прекрасные зелёные глаза, что до чёртиков испуганы, но при этом в них читается лишь желание. Сейчас старший излучает всю нежность, всю любовь, всё возбуждение, что в нём есть.       — Я, наверное, поменяю несколько строчек в песне, — откашливается Антон, приподнимается на локтях и отползает.       И всё. Лёд сжигает, но с ржавчиной. Арсений сразу меняется в лице, натягивая на себя маску безразличия. И сейчас он уже не излучает нежность, он излучает холод. Самый нещадный. Словно противный ветер в Питере зимой.       Это лишь пугает Антона. Ему точно не стоило целовать голубоглазого. Нет никакой взаимности, есть лишь холод, а теперь презрение. Шастун снова всё испортил и теперь, видимо, потерял последнего близкого человека в этом городе.       Арс моментально встаёт с Антона, поправляет задравшуюся кофту и безразлично отвечает:       — Я пойду. Спасибо за чай.       «И за испорченное настроение» — хотелось бы ему добавить, но нет, так нельзя. Даже в таком дерьме не стоит закапывать себя ещё глубже. Не желая слушать то, что дальше скажет Шастун, Попов разворачивается, оперативно обувается, хватает куртку и просто убегает из комнаты, выбегает из общежития и бежит, куда глаза глядят. Лишь бы не обратно, лишь бы не в этот ужас зелёных глаз, что всё это время так грустно смотрели ему вслед. Хуй с ним с этим Шастуном, у него в голове бедлам. Адекватный человек не полезет сначала целоваться, потом не упрётся своим стояком тебе в бедро и не скажет в самый неподходящий момент какую-то хуйню про песню, не отползёт от тебя, как от огня.       Забежав в какой-то двор, Арсений плюхнулся на скамейку, кинув рядом куртку. Ему глубоко плевать, что сейчас, вообще-то, холодно. Ему, блять, жарко от этой ущербности, ему противно, ему неприятно. Антон — ребёнок и жалкий трус. Хочется кричать, хочется ударить что-то или кого-то, а желательно — Шастуна. Но Попов держит себя в трясущихся руках, что так нервно выкидывают скуренные и достают новые сигареты из пачки.       Темноволосый закрывает ладонью глаза, уже болящих от слёз. Мерзость. Он курит и курит, лишь бы выгнать запах младшего, лишь бы на губах было что-то другое, но не вкус этих сладких, пухлых губ.       Истерика сменяется апатией. В пачке кончились сигареты. Надо напиться, чтобы забыть этот день и никогда больше не вспоминать в своей жизни. Арсений встаёт со скамьи. Вибрация в кармане заставляет его остановиться. Дима.       — Алло? — стараясь не шмыгать носом и не выдавать своего дерьмового состояния, отозвался Попов.       — Арс, ты где? — Масленников звучит расстроенным, — пожалуйста, давай я тебя заберу, ты мне очень нужен, Арс. Я без тебя не справлюсь, я… пиздец.       В телефонной трубке раздаётся вздох.       — Я возле общежития. Что случилось?       — Да блять! — ругается Дима, — давай при встрече, пожалуйста. Я не выдерживаю. Скоро буду.       Попов плетётся обратно к общежитию, стараясь не смотреть на него. Становится резко холодно и, поёжившись, он вспоминает о куртке, что так безвольно болталась в его руках. Масленников подъезжает моментально. Его лицо выражает сильнейшее разочарование и грусть, и тогда Арсений начинает понимать, в чём дело. Он молча садится в машину, приобнимает друга за плечи, пока тот буквально ревёт навзрыд. И Попов сдаётся. По горящим щекам одна за другой льются слёзы. Успокоившись и выревев всю жидкость, они отправляются за алкоголем в ближайший магазин за алкоголем, а затем в квартиру Димы, рассказывая друг другу, что за пиздец произошёл за последние несколько часов.       Два разбитых сердца в одной комнате. Две пьяные в хлам морды, злые на весь мир.       — Сука, — ругается Масленников, — она так быстро нашла мне замену в каком-то долбоёбе. Сидит, блять, довольно улыбается, рассказывает мне, как он её возит в рестораны, на отдых, как денег отстегнул на съём квартиры.       — Дим, ну ты посмотри на себя, — Арс пьян, как никогда. Точнее, когда-то он уже так напивался, но в худшие времена своей жизни, — посмотри, какой ты ахуенный. Чё ты из-за неё сидишь тут нервы себе мотаешь? Знаешь, сколько их таких красивых будет у тебя ещё? Тебя мама растила, чтоб ты по какой-то дуре убивался?       Масленников кивает головой и тянется к пачке сигарет, которые он никогда не курил в своей жизни. Но сейчас нервы сдавали так, что хотелось сделать с этим уже хоть что-то.       — Почему так больно? — сорвался с уст Димы риторический вопрос.       — Потому что ты человек. И я…       — В таком случае, я б предпочёл быть навозным жуком.       — Не могу не согласиться, — заключает Арс и наливает в опустевшие стаканы виски, — нахуй Полину.       — Нахуй Антона, — подтверждает Масленников и хватается за стакан.