Starbucks отдыхает

      Лето подкрадывается незаметно, хотя ещё месяц назад Марк молился всем известным ему Богам (а он знает, по меньшей мере: языческих, египетских, греческих, скандинавских и римских), чтобы время шло быстрее, а сейчас постоянно удивленно срывает зелёные листья с деревьев и сует под нос Женьке, как бы проверяя, не кажется ли ему. Женя чихает от пыльцы, смешно трёт нос и непременно отвечает: «так лето же».       Марк каждый раз удивляется как первый.       Марк, если честно, последний месяц удивляется чаще, чем за всю прошедшую жизнь. И то ли его жизнь стала настолько удивительной, то ли он стал настолько удивляемым.       Казалось бы, чего необычного в ежедневном пожелании доброго утра, чего необычного в мимолётных объятиях в подсобке, чего необычного в ходьбе за руку поздним вечером, когда любой встречный-поперечный не будет на них коситься.       И сейчас, когда он не отвлекается на прошлое, он видит гораздо больше, обращает внимание на то, что раньше никогда не бросалось в глаза, скрытое за общим стереотипным образом.

***

— Ты чего такой радостный? — с подозрением спрашивает Саша, когда Женя появляется возле домика. — А чего бы нет, — просто отвечает Семененко, пожимая плечами, — солнце светит, птички поют… — Пока что оно только тебе светит. — Солнце светит идентично всем, — обиженно подмечает Женя в оправдание. — Но ебанутым больше, — из-под прилавка выскакивает Марк, перепачканный пылью и кремом, и тут же испаряется снова куда-то вниз. Женя переводит взгляд с прилавка на Сашу, с Сашу на прилавок и обратно, пока Трусова наконец не объясняется: — Маркуша у нас парень ловкий, хотел эклеры расставить красиво, два уронил и загадил всю проводку. Вот, развлекается теперь.       Пожалуй, как джентельмен, Женя должен был бы вместе с Марком карячиться и помогать убираться, но он вовремя вспоминает разбитую Кондратюком любимую кружку и думает, что пусть отмывает свою неуклюжесть, а сам идёт развешивать флажки и шарики.       Женя «интроверт» Семененко на фестивалях никогда не был, поэтому на все недельное нытьё Саши и Марка скептически поджимал губы. Тем более работающим на фестивале дают двойной оклад, грех жаловаться, собственно.       Их пригнали за два часа до начала мероприятия и, как ни странно, прибыли они чуть ли не последними. К тому времени блинники напротив уже замешивали тесто, сырная лавка выкладывала риккоту и пармезан, а азиатская кухня отваривала огромную кастрюлю с рисом. В целом, это не так важно, ибо торговали они готовой продукцией, осталось разложить на витрину. — То есть не будет кофе? — хмурится Женя, когда он заметил отсутствие кофемашины. — Ты погоду видел? Какой кофе? — смеётся Марк, расписывая ценники и снизу вверх проглядывая на стоящего рядом и явно возмущённого Женю, — жара. — А зачем я нужен тогда? — Продавать будешь. — Кого? — Не знаю, попробуй Сашу, только цену больше ста рублей не ставь, а то не купят, — Марк пожимает плечами и ойкает, когда проходящая мимо Трусова больно бьет его по затылку. — Из меня продавец, как из тебя стендапер, — фыркает Женя. — Самый лучший, получается? — улыбается Марк, наконец поднимая голову и выпрямляясь. Семененко качает головой, шепчет излюбленное: «невозможный», воровато оглядывается по сторонам и целует парня в щеку, пальцами пробегаясь по оголенному предплечью. Марк довольно жмурится, на мгновение перехватывая Женины пальцы.       Постепенно начали стягиваться люди, поэтому их расставили по местам: Саша рассказывала, Женя подавал, Марк продавал и конвейер, наконец, заработал.       Первые пару минут даже было весело от беготни и хаоса, которые обходили Женю стороной. Потом стало скучно, и Семененко принялся считать поданные эклеры.       К третьему эклеру он понял, что люди даже в самое адовое пекло готовы закидываться десертами. Может быть, потому что тогда смерть от жары будет казаться слаще?       К десятому эклеру Женя понял, что если всем подряд предлагать апельсиновый лимонад, кто-то да купит из жалости к трём студентам.       К семнадцатому эклеру Женя понял, почему Саша и Марк так не хотели на фестиваль. Прошёл едва ли час, а он уже устал.       К двадцать четвёртому эклеру он понял, что его выводит из себя веснушчатая девушка с двумя хвостиками, что уже третий раз подходит к их прилавку и уже третий раз слишком широко улыбается Марку.       К тридцать первому эклеру Женя понял, как решалось 7 задание из ЕГЭ по химии.       К тридцать восьмому эклеру он понял, что лимонады уходят с гораздо большим спросом, чем его эклеры: их он стал подавать реже, чем тридцатью минутами ранее, зато количество бутылок в холодильнике стремительно уменьшалось.       К сорок пятому эклеру Женя понял, почему. По ощущениям, температура скаканула ещё градусов на десять от утренних двадцати девяти.       К пятьдесят шестому эклеру Женя сбился, и вместо этого стал проклинать солнце, которое сейчас так не кстати светилось.       К семи вечера Женя уже ничего не понимал и еле как передвигал ногами. Фестиваль торжественно обьявили закрытым и отдохнувшие гости покинули далеко не отдохнувших продавцов: — Че-то совсем не прикольно, — выдыхает Женя, раскидываясь на стуле, — я думал мы балду пинать будем за деньги, а тут…       Не меньше вымотанные Саша и Марк ничего не ответили.

***

— Вкусная пицца, — мямлит Марк, дожевывая кусок. Женя согласно кивает, — особенно по бартеру за четыре лимонада. Пожалуй, лучшая сделка в моей жизни, — и отпивает этот же самый оставшийся лимонад, предварительно перелитый в стакан и перемешанный со льдом. Женя лишь ещё раз кивает, откидываясь на спинку дивана, не в силах вымолвить хоть слово. Марк хмыкает, собирает посуду и уносит на кухню. Возвращается, жестом просит Женю подвинуться и укладывает голову тому на колени, растягиваясь вдоль дивана и привычно ластиться, когда тёплые пальцы зарываются в волосы.       На фоне что-то про гуся говорит Куплинов, и по телевизору мелькают картинки, но Марк смотрит на это в расфокусе, сосредоточиваясь на тихих-тихих мыслях в своей черепной коробке и громких-громких стуках сердца в Жениной грудной клетке. — Знаешь, — вдруг начинает он, поворачивая голову к Жене и смотря на него снизу, — если ты — это награда за все мои страдания, то, в целом, оно того стоило.       Женя как сидел неподвижно, так и продолжил, лишь глаза открыл. Он долго-долго втыкает в одну точку, будто робот после включения, которому нужно время прогрузиться, и наконец сводит брови к переносице и говорит: — Это, конечно, романтично, — тянет он, — но… — Без но, — перебивает Марк, — никаких но. Я бы ещё столько же отстрадал, если бы знал, что в конце концов с тобой встречусь.       А потом его как-будто переклинивает, и он подлетает на диване, резко садясь и взглядом упираясь в Женино лицо. Жене такой изучающе-думающий взгляд кажется до ужаса знакомым, но тут Марк для равновесия упирается ладонью в его бедро, и все мысли в голове резко пропали. — Можешь, пожалуйста, закрыть глаза? — хрипло шепчет Марк, а в голубых глазах пугающе пролетают искорки. Женя списывает это на отражение лампочек. — Зачем? — Можешь?       Вместо ответа Женя закрывает глаза. Для него проходят мучительные мгновения, когда для Марка несколько секунд, чтобы решиться. Потом тёплое дыхание возле лица и сразу понятно, к чему это идёт. Женин разум кричит, что нужно прекратить, что нельзя допустить ошибку…       А затем целомудренное прикосновение мягких губ, и в этот момент весь мир прекращает движение. Все становится на свои места, все становится просто, понятно, словно ради этого Женя жил столько времени, даже сам не подозревая этого.       Это даже поцелуем назвать трудно — Марк просто прижимается к его губам своими и сбивчиво и часто дышит.       Женя запоздало понимает, что происходит, пытаясь собраться по кусочкам: ладонью ведёт по спине, пробегается пальцами по позвонку и зарывается в волосы на затылке, легко оттягивая. Марк выдыхает ему в губы и Женя собирает последние остатки сил, чтобы не сорваться и не слететь с катушек прямо тут. Он прижимается губами ближе, надавливая, но в любой момент готовый прекратить, лишь Марк пожелает.       Но Марк, судя по всему, желает совсем другого.       Он тонет в Женином тепле, тонет в нежности и ведь спасение рук утопающих — дело самих утопающих? Поэтому он осторожно целует сначала верхнюю губу, потом нижнюю, проходится кончиком языка и отстраняется. Сердце невыносимо бьется, разгоняя по венам что-то тёплое и вязкое, а Женькины блестящие глаза и влажные губы лишь подкидывают одну единственную мысль, которую надо непременно исполнить: Марк целует ещё раз.