Орден искателей

Юбка едва слышно шелестела перебираемыми ветром листьями, волочась за ней по темно-зеленому ковру. В гомоне этого было не слышно, но Виттор был столь поглощен разглядыванием ее юбки, кажущейся сшитой из блестящих листьев и папоротника, что слышал даже ее дыхание. Видел, как вздымалась ее грудь и тихо, раздраженно царапал вилку ногтем, потому что на платье не было выреза. Но он помнил, что грудь у нее была белой, не испорченной ни крестьянскими веснушками, ни грязью родинок или родимых пятен. Белоснежная кожа, на ощупь, что удивительно, не ледяная, а теплая. Теплая и мягкая. Острые ключицы и часть лебединой шеи были скрыты платьем, вышивкой в виде клубящийся змей. Серебряный пояс с изумрудами, кольца на пальцах. Осанка, прямая и строгая, хотя улыбка на губах всегда скромная. Скромность эта изображала не покорность и готовность опустить светлую голову, увенчанную диадемой, а вежливость. Служанки улыбались так же, но за этим они скрывали бедность своих разумов. Она осторожно обошла стол и лучезарно улыбнулась придворным, невозмутимо облюбовав стул меж двух бугаев, поедающих говядину, индюшатину и свинину с таким видом, будто вилки в их руках — сущее оскорбление их личностей. — Ваше высочество, — любезно поприветствовала ее подруга легким наклоном головы. Буйные кудри скользнули по плечу, закрывая его и ее белую грудь. К великой жалости облизывающих ее изящное декольте придворных. Все кругом — серебро и зелень, холод и неживое ожидание чего-то неизвестного. Виттору жарко. — Здравствуй, Илария. — Фелиция улыбнулась одновременно и подруге, и бугаю, который поспешил пододвинуть к ней тарелку с нарезанным мясом кролика, выложенным аккуратным веером около пиалы с брусничным соусом. Глаза Фелиции блеснули. Вилка с насаженным на нее небольшим кусочком мяса, ярким из-за соуса, скрылась у нее во рту. — Как дела в обсерватории? Виттор поспешил отвести взгляд, ткнулся взглядом в свою тарелку. Там лежал хладнокровно растерзанный вилкой цыпленок, тонущий в томатном соусе. Аппетита не было. Мясо ощущалось во рту как что-то неприятное. Вода вообще на вкус была, как металл. Все равно, что монету лизнул. — Да в общем-то никак… Небесные светила ничего не говорят, только молчат и кружатся, — вздохнула Илария. Интерес сидящих рядом юношей к ней порядком возрос, когда она убрала волосы за спину. — А к чему же им разговоры? — Фелиция вновь благодарно улыбнулась бугаю, который налил ей вина. Виттор скользнул взглядом по ее шее, понаблюдал за тем, как она делает маленькие глотки, своими тонкими пальчиками сжимая ножку бокала. Разговоры. Ее голос. Тихий, глубокий, скатывающийся в шепот. Розовые, влажные от вина губы, произносящие слова. Юркий, как у змейки, язычок. Горячее горло… Улыбка, чуть приоткрытые, мягкие губы… — Король?.. — Бровь Иларии изящно взметнулась вверх. Виттор вслушался. — Ему все еще плохо, — вздохнула Фелиция. На подбородке осталась розовая капля вина. Виттору захотелось податься вперед и пальцем убрать эту каплю, тронуть розовую губу. Но она сама осторожно смахнула ее. — Опять же, осень сменяется зимой, а для нежных телом людей это всегда плохой период. Головные боли, все прочее… — Ну… Феликсу тоже плохо в это время. — Илария с тоской посмотрела куда-то в стол. — Скучаешь по нему? — ласково спросила она, подняв взгляд. Фелиция лишь кивнула, прикрыла свои ресницы. Даже бугаи притихли, не желая насмехаться над горем принцессы. Виттор не скучал. Молча встал, пробормотал извинения, вышел в коридор, но перед этим встретился взглядом с Фелицией. В саду было прохладно, и он пожалел, что не взял мундир или не накинул на плечи плащ. Выложенная камнями дорожка уносилась прочь, преображаясь в ступени, поросшие мхом. Он спустился, считая их себе под нос. Одна, вторая, третья… … Двадцать четвертая, двадцать пятая… Вымощенный камнем пол беседки. Холодно. За бортиками террасы — обрыв. — Эй! — Звонкий голос рвет тишину. — Эй, Фиса! Фиса, ты где?.. Виттор поворачивает к нему голову. Приходится отвести все внимание от Фелиции которая уже в юном возрасте начала показывать свой по сути никакой характер. Феликс, увидев сестру, бросается к ней, хватает за руку, и у Виттера замирает сердце: две капли воды. Возраст пока никак не отразился на их детских телах. Наряди хоть Фелицию в брюки и рубашку, хоть Феликса в платье: две куколки. Виттор облокачивается о бортик, смотрит на них. Видит спускающегося Матте. Сердце пронизывают ледяные иглы. — Виттор. Ты не был в театре. — Звучит насмешливо. Всегда звучит насмешливо. Солнце заставляет переливаться его русые волосы, мажет бликами по тонкой диадеме. — Не было желания, — раздраженно, тихо. Смотрит на Фелицию, на ее надоедливого близнеца. На брата. Отводит взгляд, надеясь, что не краснеет, и злится, злится так, что шею перехватывает невидимая, ледяная змея. Злоба на этого Феликса, который должен был утянуться пуповиной еще в утробе матери, злоба на братца, на губах которого навеки отпечаталась насмешка в сторону Виттора, злоба на юную Фелицию, не понимающую, наивную, злоба даже на это яркое, горячее солнце, которое он ненавидит вопреки всему королевству, ведь солнце у них — ласковые, редкие объятья после истеричного дождя. Виттор нервно огладил шею. Дождь шумел где-то в черепе. Солнца не было. Скоро выпадет снег. Нет и надоедливого братца. Ледяная, невидимая змея обвила живот, затянула, причиняя боль, своим ядом заставляя пылать внутренности. На губах нервная улыбка. Виттор тяжело дышал, зарывался ладонями в волосы, но сомнений он не испытывал. Только лишь давно посеянное в его едва бьющимся сердце желание. — Виттор?.. Он повернулся к ней. Фелиция стояла, неловко вложив друг в друга свои аккуратные ладони. В сером воздухе ее платье и не думало источать изумрудное сеяние. Поблекло. — Ты что-то хотела? — неловко спросил он. А вдруг она догадалась?.. Смотрит так, словно все о нем знает. И улыбается так же. — Нет. Ты просто так неожиданно ушел, что я… Ты в порядке? Опять жарко. На этот раз жар исходит от ее ладони, которая накрыла его лоб, мягко убрав волосы. — Фелиция… Душно и холодно, хорошо до подгибающихся коленей и плохо до жгучих слез. В детстве странное поведение можно было списать на детскую шалость, желание познавать этот мир. Но навряд ли желание познать чужое тело можно будет объяснить. Особенно, если это тело — родное. Виттор почти не чувствовал, что накрыл ее талию своей рукой. Был рад даже этому. Повел ее к ступеням. На большее он пока не способен. Слишком труслив.