Орден искателей

Ничего не предвещало ссору, но, тем не менее, она случилась. Феликс сидел, привалившись спиной к дереву, сильно хмуря брови и вжимая руки в живот, что не мешало ему бодро шипеть: — Нам нужно в Подоблачный! — Кому «нам»? — сдержанно отозвался Генри. — Тебе нужно. А нам нет, нам будет быстрее срезать через лес. — Он развернул карту и ткнул ее Феликсу в нос. Парень раздраженно вывернулся и треснул его по руке. Остальные, уставшие до невозможности и изнеможденные, наблюдали за перепалкой со скучающим видом. Шад подпер щеку кулаком и вздохнул: — А мы куда-то торопимся, что ли? Аллар, торопимся? — вскинул он брови. Аллар мотнул головой: — На рассвете отправляемся в Подоблачный. Никакого леса. Генри взглянул на него хищной вороной, а потом сплюнул и бахнулся на траву, рассыпав ругательства. От мокрой кожи исходил пар: Генри отчаянно старался успокоиться, но все равно горячился. Феликс косился на него с явным презрением и триумфом. Истеризм, с которым он настаивал на городе, пропал, сменившись дикой усталостью. Костер пускал в ночной воздух искры. — Я посторожу, — подал голос Генри, выдыхая остатки раздражения. Шенол кивнул ему: — Разбудишь меня, я тебя сменю. — Хорошо. Генри так его и не разбудил. Хоть он и устал, и мечтал о горячей ванне и теплой, мягкой постели, но заснуть не мог. Поляна отнюдь не навевала на него сон Утром он понял, что и остальные тоже никак не могли преодолеть враждебность этих земель. Даже Феликс, привыкший к холодам, едва заметно дрожал и горбился. — Ты заболел? — Мне нужно отойти, — обратился Феликс к Аллару, проигнорировав Генри. Генри излишне рвано погладил бок своей лошадки, отвернувшись. Трава сменилась грязью и камнями, деревья — низкими кустарниками и вереском, а воздух становился все более и более колючим из-за дождя. Куда ни глянь, везде — одеяло степи. Шенол и Шад всю дорогу делили между собой один шерстяной плащ на двоих, но их губы все равно были синими, а фигуры — дрожащими. — Если солнце сейчас же не появится, я сдохну, — капризно проворчал Шенол. — Сделай одолжение, — буркнул Феликс, напряженно сидящий в седле. — Я тебя сейчас… Змеюка северная. — Ох, вот как? По-твоему, мы ходим полуголые, спим в снегах и не умеет разжигать огонь? — А как же еще? — Выходит, у вас там одни деревни, отсутствует образование, а каждый второй — бедняк. А еще женитесь на своих двоюродных сестрах и братьях. — Но-но-но, — нахмурился Шад. — Кончайте, это уже сущее оскорбление. — Шенол первый начал, — пробурчал Феликс, но Шад решил не замечать это. Он поднял голову и тоскливо оглядел небо. — Сейчас бы и правда под солнышко. — Пройтись босиком по раскаленному песку, — так же мечтательно подхватил Шенол. Он хотел сказать что-то еще, но передумал. Вновь их группу опутала тишина. Однообразие убивало Генри. Он придержал свою лошадь, едва заприметив на горизонте высокую башню. Та тянулась к высокому небу, темная и таинственная, неизвестно кем поставленная в этой степи, как шахматная ладья. Остальные оглянусь и тоже остановились, недоуменно переглядываясь и глазея на Генри: темно-карие и прозрачно-зеленые, раскосые глаза Шада, открытые и ясно-голубые — Аллара, темные — Шенола и светло-карие, медовые, в обрамлении острых ресниц, Феликса. Под его глазами залегли круги, а меж бровей прорезалась морщинка. Он явно заболел: серое лицо и общая хмурость обычно появляется на лице тех, кто испытывает боль и не самые лучшие ощущения. Генри прекратил на него обижаться. Все же, если и любовь, то терпеливая и тихая. — Остановимся в той башне на привал. Может, задержимся до первых звезд. — Феликс вывернул голову, разгялядывая мощные стены и короной опоясывающие верхнюю площадку зубцы. — Коням нужен хороший отдых. Аллар кивнул и легенько тронул своего коня пяткой в бок. Узкой вереницей они двинулись в сторону башни. Вблизи она выглядела не такой уж и мрачной. Компания спешились, и Генри с Шенолом, не сговариваясь, вошли внутрь, поднявшись по ступеням, пока остальные так же молча условились снять с коней седла и почистить их. Внутри парни увидели винтовую лестницу, уносящуюся вверх. Внизу же пол был застелен деревянными досками. Опрокинутая скамья лежала, задрав свои деревянные лапы кверху. Внимание Генри привлек гобелен, висящий на каменной стене и почти не освещаемый пасмурным светом, затекающим в распахнутые ставни. Гобелен был разорван почти посередине, и его пытался сшить человек, явно далекий от искусства шитья — белые нити грубо связывали нарушенный узор, изобращающий темно-зеленые иглы тиса. Генри коснулся пальцем одного из расшитых ярко-красными нитями семян. В следующее мгновение он замер, услышав пение. Чарующее, хрупкое и тонкое, доносящееся откуда-то сверху, — оно окутывало, прикрывало ресницы и защемляло что-то в груди. Пение закончилось так же неожиданно, как и началось. Шенол решительно двинулся было в сторону лестницы, но по ней застучали совсем тихие, легкие шаги. Спустя несколько секунд им явилась девушка. Генри увидел на щеках Шенола расцветающий румянец, бросил взгляд на его приоткрытые губы и ощутил почти злорадство, смешанное с чем-то теплым и спокойным. — Добрый вечер, — чуть склонил голову Генри. Девушка поймала его взгляд, свежо покраснела и вся засияла: — Добрый! Вы тут проездом? Ищите ночлег? — Верно. — Тем лучше, — ее губы так и расплылись в юной, мягкой улыбке. Генри буквально ощущал всем своим естеством бурлящую под ее нежной кожей жизнь. — Я увидела снаружи еще двух юношей и девушку… — Мужество в нашей компании распределилось очень, очень неравномерно, — протянул Шенол. Он скрестил руки на груди, оперся о стену и воткнул носок сапога в пол. От натренированного взгляда Генри не укрылось явное напражение его мышц, хотя Шенол и пытался выглядеть небрежно. — У нас мужская компания. — Генри бросил еще один взгляд на Шенола. — Мы — белые, странствующие рыцари… — Ох ты, — выдохнула девушка, распахнув глаза. Генри уже было собрался вытягивать из себя бурные потоки утешающих слов, но ту, кажется, не смутили слова о «мужской компании». — Тут вы найдете ночлег, даже некоторые лекарства, но, увы, горячей едой я вас накормить не смогу. — Она сцепила аккуратные пальчики, кивнула на гобелен. — В храме Тиса запрещено разжигать огонь. — Храм Тиса?.. — совсем тихо прошептал Генри. Ему показалось, что в запахе пыли затерялся аромат печений, чая, тепла и балахона. Все его мышцы расслабились. — Даже свечи? — нахмурился Шенол. — Свечи, лучины, факелы, фонари. Открытый огонь здесь запрещен. — Ну, что… О. — Шад даже не сбавил хода — подплыл к девушке, наклонился и поцеловал ее пальцы так стремительно, будто до этого репетировал добрые полчаса. Шенол сжал челюсть так, что у него желваки заходили. Генри же мстительно подумал, что у Шада шансов все-таки побольше. — Добрый вечер, юная дева. — Он выпрямился, взглянул на Генри, на Шенола. На мгновение вскинул брови, сложив два и два, и шагнул от девушки прочь. — Вы уже представились друг другу? Чуть подумав, Генри сразу представил ей всех, не забыв про Феликса и Аллара, все еще возящихся с лошадьми. Прежде, чем назвать свое имя, девушка бросила тяжелый взгляд на гобелен. Но тут же вся тяжесть покинула ее лицо, и она вновь заулыбалась. Тепло, как обычно улыбаются матери, встречающие своих детей из дальних странствий. — Меня зовут Амелия. — Вы настоятельница храма? — Генри бы поспорил с этим: навряд ли этот храм пользуется такой популярностью. — Верно. — Генри чуть нахмурился. — Знаю, это звучит и выглядит весьма, весьма странно и в некоторой степени нелепо, но это так. Путники часто посещают этот храм, делают подношения, вымаливая у Тиса помощи и прося защитить родных. И он успешно с этим справляется. — А давно вы тут живете? — Года три. Не на постоянной основе, конечно. — Амелия сверкнула на Генри своими теплыми глазами, а затем хлопнула в ладони: — Что это я! Вы ведь все устали в дороге! Я сейчас принесу воды, и ты, Генри, ее согреешь. А еще всякой еды и одеял… Когда ее юбка мелькнула и исчезла за поворотом, Генри пробормотал: — Она вам никого не напоминает? — Самую очаровательную девушку в моей жизни? Да, пожалуй. — Шенол сел прямо на пол. — Какая же она красивая… Шад бросил на Генри игривый взгляд и закатил глаза, тут же нараспев замурчав: Убей кокетством сердце, сделай милость: Оно само в силки кудрей стремилось! Коль станешь исполнять мои желанья — Остерегись, чтоб стража не явилась! Шенол легонько пнул его в ботинок. Генри только головой покачал, вновь разглядывая южан: одинаковые, но такие разные. Генри уже давно понял, что похожи они только кожей и одеждами, а в остальном — небо и земля. Причем землей можно было назвать крепкого, невысокого Шенола, тело которого было гибким, как вяз. Генри, переворачивая лавку и усаживаясь на нее, постарался представить принца в королевской одежде. С трудом он перекроил платье королевы Демир, деликатно раздел Шенола и замотал его в алую полоску ткани, расшитую самыми разными нитями и драгоценностями, и осознал, что принц от этого стал только краше. Даже не так — его лицо, напоминающее лисье, дополняло эту одежду. Шад же тянулся в небо, к горячо любимому солнцу, и из-за своей тонкой, вытянутой фигуры был похож на какого-нибудь сервала. Гибкие, длинные пальцы, игривая фигура и такие же веселые кудряшки, прикрывающие уши. В Белых Песках солнцу отдается гораздо больше почестей: жители считали, что сияющая капля меда на небе — это пятно на небесной ткани, появившееся от игры Барса. Тот лапой полоснул по Сердцу Волшебства, и капля крови брызнула наверх, тут же засияв золотом. Солнечные лучи дарили силу, впитываясь в кожу и звеня на улыбках, серьгах и клинках. Ощущение жара, ступней, увязжих в раскаленном песке, солнечных объятий и запаха специй растворилось, когда в храм зашли Аллар с Феликсом. Генри увидел явный контраст между бледным, светловолосым, словно бы выцветшим Феликсом и двумя орденцами. — Вы уже все осмотрели? — спросил Феликс, кивком указывая на винтовую лестницу и потолок. Вся его фигура блестела от воды. — Это храм Тиса. А настоятельница… — Едва вспомнила, как правильно… Неважно, помогите, пожалуйста… — Аллар тут же сделал шаг в ее сторону, но Шенол оказался резче: рванул так, что едва не ткнулся в пол носом. Он нагрузил на себя груду свернутых одеял и пледов. Амелия, избавившаяся от груза, тряхнула головой, поправляя растрепавшиеся русые волосы. — Сейчас принесу воду… — Тебе нужна помощь? — невинно спросил Генри и отметил, как у Шенола, возящегося с одеялами, напряглась спина. — Нет, вовсе нет, я… — У вас там колодец наверху? — Что ни говори, а вот бровь Феликс вскидывал весьма красноречиво. Амелия так и застыла, поджала губы, медленно шагнула назад, прочь от лестницы. — Да, что это я… — проронила она неловкий смешок. — Вода на потолке, вот так сказки… Сейчас схожу до родника, он тут недалеко. Я вернусь совсем скоро. Не так уж и скоро, конечно, ведь чтобы до него дойти, нужно идти минут десять. А то и двадцать. Это же не просто раз! — она щелкнула пальцами, — и наколдовать дождь в комнате. Амелия взглянула на Генри, раскраснелась, поправила рукава платья и почти выбежала за дверь. Судя по грохоту, она споткнулась на ступенях. — И все-таки кого-то она мне напоминает, — прищурился Генри. Аллар пожал плечами, оглядывая потолок и стены. Он полез в сумку, которая до этого болталась на крупу коня, и извлек из нее связку веревок. — Кого, к примеру? — Не знаю даже. — Генри поймал край веревки и уставился на Аллара. Тот указал наверх, и Генри, вывернув голову, увидел крюк, приспособленный, наверно, для праздничных флажных лент. — Нам нужно высушить плащи и рубахи. Умоемся утром в роднике. Едва заслышав это, Шенол с Шадом взвыли дурными голосами, в агонии растянувшись на одеялах. Генри взгромоздился на лавку. — У меня на Родине есть сказка про девушку по имени Флориза. Она как раз похожа на Амелию. — Вообще мимо, — тут же встрял Феликс, закрывающий ставни. — Флориза была дурнушкой, пускай и счастливой. — Но ее матушка выбрала в дар от Джоанны красоту и несчастье, и росла Флориза в деревне, распускаясь благоухающим цветком. Генри ничего не ответил, только задумался пуще прежнего. Амелия — перерождение Флоризы? Тогда какую цель она преследует? Они повесили веревку и поспешили снять плащи с рубахами. Шад с Шенолом слишком буйно отстаивали право спать в мокрой одежде, а не голыми, но Аллар их быстро потушил, и парни сели, привалившись друг к дружке: злые и замерзшие, затерявшиеся в полумраке. Феликс и Аллар обменялись какими-то непонятными взглядами, а после Феликс молча вышел за дверь. — Он на улице спать, что ли, собрался? — Шенол крякнул, потягиваясь, шмыгнул носом, чем вызвал у Шада возбуждение. Тут же на его коленях оказалась сумка. — Скажи, что мы его не тронем. Даже пальцем. Даже если очень захотим. — Успокойся, наследный принц, — пробормотал Шад. Полумрак окрасил его фигурку в темно-синюю глубину. — Тебе не положено даже думать о женщинах. Ну, или юношах. — Он щелкнул Шенола в кончик носа, и тот опять зверски шмыгнул. — Семя беречь нужно. — Зато ты с какого-то хрена этому дурацкому наказу следуешь так, будто сам на трон собрался. Шад хохотнул. Генри показалось, что это нервный смех. Распахнувшаяся дверь окатила сидящих на полу южан волной холода, и те заверещали хуже потревоженных воробьев. Амелия, которую не смутил ни мрак, ни полуголые парни, ни импровизированная вешалка для одежды, бойко сунула Генри чайник. Тот, некстати вспоминая вечер у Свана, обнял его, прижав к голому животу. Предаться плохим воспоминаниям не вышло — мысли прервали две пары раскосых глаз. Их обладатели переглянулись и хищно направились прямо к Генри. Амелия в это время взмахнула юбкой своего нежно-голубого платья, расшитого белыми цветами, и тут же башню озарил теплый свет болотных огней. Они застывшими, золотыми звездами повисли в воздухе, переливаясь. Генри настолько поразили преобразившиеся внутренности башни, что он очнулся только тогда, когда Шад с Шенолом рухнули на скамью по обе стороны от него и положили ему щеки на горячие плечи. — Герой, — восхищенно выдохнул Шад. Шенол утвердительно шмыгнул носом. Вмиг новыми красками заиграл и гобелен: у Генри защемило сердце от воспоминаний о доме. Когда Шад открыл крышку чайника и бросил туда травы, в нос Генри ударил пар, пахнущий — да что же это такое!.. — волосами Эдварда и субботним вечером в гостиной у камина. Генри прикрыл глаза и увидел племянника, который увлек себя тем, что внимательно рассматривал гобелен, подаренный королем Департье, с вышитым на нем крохотным сюжетом: маленькие девочки с золотыми кудрями до пят заплетают Алфорду волосы, вплетая в пряди крохотные цветки полевой хризантемы в знак благодарности за то, что волшебник подарил им понимание своих даров и смысл жизни. Как сейчас Генри увидел искусно вышитую улыбку, сплетенные пальцы, лежащие на коленях, русые пряди, блестящие и густые, слегка вьющиеся… Внезапная догадка словно окунула Генри в воду, и это было сродни панике — вода в чайнике забурлила так, что крышка затанцевала, а парни с шипением оторвались от него, потирая слегка обожженные стороны. — Ну ты че?! — Заснул, что ли? — Амелия! — Девушка, наводящая порядок на полу и вьющая гнездо для того, чтобы все могли сесть в круг и поужинать, вскинула голову. — Ты в двух шагах от меня, — осторожно сказала она и вернулась к возне с одеялами. Феликс, поджавший под себя ноги, нарезáл хлеб и печеночную колбасу. — Вовсе незачем так вопить… Генри обрушил чайник на пол и сам сполз туда же. — Откуда у тебя это? — Он ткнул в руки Феликса. — Я живу тут не первый день, — просто ответила Амелия, пожав плечами. Она скромно улыбнулась — и Генри опять вспомнил гобелен. — Олден, отстань ты от девушки. Генри повернулся к Шенолу и узрел угрозу, сверкающую отблесками от болотных огней. Он вдохнул запах чабреца и мяты, повернул голову к гобелену, грубо сшитому белыми нитями. — А как… — Он прокашлялся. — Как выгнать на ночь огни? Амелия весело улыбнулась одними губами, макнула два пальца в чайник и прыснула каплями на ближайший огонек. Тот зашипел раздраженным котом, угас и рассеялся витиеватым дымом. — Вот так вот просто. — Могу я задать не совсем скромный вопрос? — спросил вдруг Феликс, который уже вытирал пальцы о салфетку. Амелия кивнула ему, положив руки на свои колени. — Я думал, что… Что символом уюта считается камин, а тут нет даже его следа. Амелия нежно ему улыбнулась: — Уют — это удобство, душевное тепло. Это не только вечерние посиделки у камина с книгой в руке. Душевная гармония, спокойствие, хороший отдых, запах трав, мурчание кошек и их теплые, пушистые бока. — Голубые глаза Амелии скрылись за ресницами. Теперь она выглядела мечтательной, нездешней, спокойной, как река. — Найди гармонию внутри. Хорошенько выспись, поешь чего-нибудь вкусного и не забудь про сладкое. Помни про людей вокруг себя и не забывай тех, кого с тобой давно уже нет рядом. И тебе тут же станет тепло. Это и зовется уютом. После ужина Амелия удалилась на второй этаж, пожелав всем сладких снов. Аллар помог Феликсу затушить болотные огни. Юноши завернулись в одеяла. Первыми затарахтели южане, а после засопел и Аллар. Феликс жался к его боку поясницей, свернувшись клубком. Генри заснул, чувствуя себя убаюканным младенцем. Проснулся Генри от легких, но настойчивых пинков в лодыжку. Он тут же открыл глаза и с каким-то удивлением обнаружил, что прекрасно выспался. Амелия указала ему на дверь и вышла сама, проплыв бесшумно, будто ступала босыми ногами. Генри выпутался из одеяла и снял с веревки высохшую рубаху, пахнущую чем-то сладким. На улице только-только занимался рассвет, разрезая серые облака белым светом — словно кто вспорол их тупым мечом. Природа еще спала. Генри увидел в небе блеск глаз Эдварда, и это вызвало где-то в горле душащие слезы. Приятные, щемящие слезы. Амелия стояла, облокотившись о перила. Прохладный ветер тянул ее за платье и выпавшие из русой косы пряди. — Как тебе спалось, Генри? — ласково спросила она. Генри встал рядом с ней, окунаясь всем естеством в это утро, в это небо, в этот ветер и обращаясь в теплое, мягкое пламя. Это пламя не кусает — оно танцует, ласкает и поет на свой, трескучий мотив. — Очень хорошо. — Славно. Прядь ее волос покачивалась, упруго отскакивая от щеки. — Каждый мой день напоминает хождение по разбитым зеркалам босыми ногами, — забормотала она. — Все так сложно, никак не привыкну. Я устала и не понимаю, что мне делать. — Она вздохнула и будто стряхнула с себя пыль тоски, залезла в карман платья. Амелия протянула Генри конфету в яркой обертке, и Генри зажмурился, крепко ее обнял, смеясь непонятно чему — будто нашел то, что очень, очень долго искал. — Ну-ну, медведь, раздавишь же… Я тоже рада тебя видеть. Генри отстранился, сжал ее плечи и выдохнул, наконец все поняв. Амелия так похожа на Алфорда потому, что и сам Тис, если бы был ровесником своего брата, имел почти все его черты. Генри подумал сначала, что перед ним сам Алфорд… — Почему ты не появлялась в своем доме? Амелия медленно покачала головой: — Все слишком сложно, Генри. Магия такая непостоянная… Ветренная, как моя сестренка. Мертвое должно умереть, а оно все вот так… Я решила, что будет лучше жить так — в тишине и спокойствии, помогая путникам и прихожанам моих храмов. — Ее ладонь была теплой. Теплой и нежной до невозможности. Генри вжался в нее, как кот, прикрыл глаза. — Ты так вырос… — Тис… — Амелия, — покачала головой девушка, и Генри вздохнул, сжал ее запястье. — Я буду скучать. — Мы сможем увидеться в любом моем храме, Генри. — Какие цветы тебе принести? Амелия тихо рассмеялась: — Эдельвейсы! Как тебе? — Необычно. — Как и все кругом. — Ужас философии, — шепнул Генри. Какое-то время они разглядывали друг друга, чувствуя свободу птиц и отсутствие шепота сомнений и усталости. — Что ж… Пошли будить твоих друзей, Генри.

*

Лес выглядел так дружелюбно и сказочно, что у Генри душа пела — если бы кто ему сейчас сунул в руки бумагу, чернильницу и перо, то он тут же… Замер, не понимая, как описать хрупкое ощущение единения с деревьями, изумрудной травой и чудесным днем. Тучи на небе наконец рассеялись, и лучи золотили мертвые листья. — Мы уже почти добрались до Подоблачного, — бодро объявил Аллар. Его романтичная фигура прямо-таки светилась под солнцем. — Этот лес является собственностью города. Тут запрещена охота и собирательство без лицензии, так что нам ничего не грозит. «Грозит», — возразил какой-то резкий звук. Пропела тетива. Сердце Генри ударилось о ребра. Феликс упал с лошади, будучи со стрелой в солнечном сплетении. Ласковое солнце с тревогой наблюдало за воцарившейся суматохой. Лошади заржали, забеспокоились, фигурки людей испуганно носились по поляне, гонясь за животными, и только двое осели на землю. Солнце все пыталось утешить их своим золотом… Феликс дышал поверхностно, и даже сумел процедить: — Жить буду, она не… Не глубоко вошла… Убери руки!.. Генри сжал зубы, влепил Феликсу пощечину, схватил его плечо — узкое и хрупкое, — вжал в землю. Быстрым, рваным движением он порвал на нем рубаху. И замер. Солнце окатило медовым теплом напряженно застывшее тело, зиящую дыру прямо в соединении ребер, темную жидкость, так похожую на вино, и порванные, распустившиеся бинты, измазанные в этом же вине и открывающие вид на аккуратную женскую грудь. Генри поднял взгляд. Испуганные карие глаза, отливающие медом, наполнялись слезами.