Орден искателей

Феликс заплакал, подставляя лицо прохладному ветру. Он хотел позвать слуг, но решил, что с одеждой и вечерним туалетом справится сам, а одиночество только этого и хотело: схватилось за возможность вывернуть наружу все его тяжелые мысли. Запах красно-оранжевый бархатцев забился в ноздри. Феликс почти испуганно взглянул в большое зеркало, рама которого была увита позолоченными переплетениями дикой розы. Фелиция смотрелась в него каждый день, а теперь оно отражало ее искаженную копию, мерзкую в своих потугах походить на ее женскую мягкость и нездоровую хрупкость. Голые руки были выпущены из рукавов платья, была открыта грудь и живот — острые ключицы едва не рвали кожу, ребра очерчивали полнейшее отсутствие груди. Пояс узкий и походит на женский только благодаря недоеданию. Любая съеденная еда просится наружу — последнее время Феликса часто тошнит, а головная боль, обычно появляющаяся на время плохой погоды, теперь навещает по какому-то непредсказуемому графику. Без Фелиции само тело Феликса не чувствует себя полноценно, стараясь отыскать оторванное. Фелиция смотрела на него с глади зеркала. Лицо — одно. Те же глаза, те же брови, губы, нос, уши, волосы. Абсолютно одинаковые. Плохой знак. Несчастливая звезда, озарившая появившегося на свет Феликса и погасшая, едва Фелиция открылась миру. Одной с рождения были пророчены счастье, мягкость и любовь, идущую извне и изнутри. Второму же боль и гибель. Феликс знал, что отец хотел убить его, чтобы не искушать судьбу. Матте долго злился, когда узнал об этом. Он всегда любил своих маленьких близнецов; возможно потому, что те были не в пример ласковыми и мягкими, в отличии от колючего и злого братца. Зря Феликса не убили. Надо было убить. Феликс тут же отвел взгляд от зеркала, из которого на него испуганно глядела сестра, и закрыл лицо рукой. — Простынете же так!.. — служок бойко пролетел через покои и закрыл окно, поправил дрожащие от холода занавески и повернулся к Феликсу, уперев руки в боки. — Ваше высочество!.. — Пусть, — махнул рукой Феликс. — Как раз из покоев выходить не придется. Служок вздохнул только. Он напоминал суетящуюся птичку. Сама затея с маскарадом ему понравилась до чрезвычайности, а еще он находил особенное удовольствие в том, чтобы ухаживать за принцем и держать это все в тайне. — Хотите, я принесу вам чая с мелиссой и ромашкой? — Было бы славно, Мар. Птичка улетела, явно обеспокоенная слезами своего принца. Феликс давно заметил, что все острые предметы в покоях, будь то нож для писем, железное перо, иголки с ножницами или же вазочка со шпильками, обычно сразу бросающиеся в глаза, таинственным образом пропадали, стоило Мару похозяйничать в покоях в его отсутствие. Феликс ценил эту заботу, пускай и вызывала она бессилие и горькую тоску. «Вы же такой веселый были всегда… Ваше высочество, что ж случилось-то?..». Илария волновалась так же, но не наседала с помощью, помогая лишь малым — тоже знала, но Феликс просил не нервничать.

*

Феликс старался урвать как можно больше. Внутри разгоралось не мягкое, но кусачее тепло, едва в сознании возбуждалась странная мысль: они ведь со стороны точно помирившиеся наконец брат с сестрой, которые всего-то сидят рядом под одним плащом и рассматривают пруд с лениво плещущимися рыбами. И никто не знает всей правды, всей сути их отношений, даже они сами с трудом осознают силу, тянущую их друг к другу и не страшащуюся даже кровного родства. Ладонь брата легла на бедро. Феликс, шумно втянув воздух, свел колени, стыдливо повозился на скамье. Похоть все казалась ему чем-то лишним, на что нельзя было соглашаться. Он сам себя опустил. Гадкое осознание того, что Виттор любит Фелицию, а не его, взревела пламенем, и Феликс ощутил в горле гадкий ком, разлившийся слезами. Часто плакал последнее время. Много было мыслей, острых, как осколки, режущих разум и разрывающих рассудок. От страха, боли и тревоги Феликса могла спасти одна только Фелиция, но ее не было — и частица души отсутствовала. Виттор убрал руку и приобнял его, поцеловал в макушку. Обнимал Фелицию. Целовал ее. Осквернил ее. Любит — ее. Не Феликса, которому с рождения было предначертано быть уродом, не Феликса, который столько раз размышлял о том, чтобы уйти. То, что происходит сейчас — неправильно во всех смыслах. Любовь их запретна, и жить не должна ни в каком виде; ее должно убить. Убить. Эта мысль была такой ясной и правильной, что остальные на ее фоне казались зыбкими фонарями, потерявшимися в туманной дымке. — Виттор… — Феликс испуганно уставился в мокрый камень мощеной дорожки. Он вывернулся немного, чтобы взглянуть на свою любовь. Родинки рассыпались по его щеке и шее, как звезды. Феликс почувствовал новые слезы, и даже не попытался их сдержать. Такое желанное лицо размылось, потеряло очертание, став одной только сутью, чистым желанием, запретом, таким близким… Ядовитые змеи копошились в животе. Феликс помотал головой, судорожно всхлипнул. Настойчивая рука вновь приобняла его, забираясь под ткань платья, под кожу, под слой мышц и к самому чреву; Феликс точно понимал его желания и чувства. Однажды брат возьмет свое. Он сильнее, он давно растит в себе грешное семя, и что тогда будет делать Феликс?.. Но целовать было все так же приятно и по-своему грязно. — Виттор… — Пожалуйста… Фелиция, что с тобой?.. Осколки взрезали рассудок, раскроив его надвое: одна половина вопила, что так нельзя и это неправильно, что Виттора нужно оттолкнуть, честь Фелиции и ее саму — спасти, а себя отвадить от совершения ужасного. Вторая половина же была тихой, глубокой и безмерно бесконечной, как слившиеся в одно капли ливня, коих много, как звезд на небе. Эта сила мягко окунула Феликса в свои воды, и он коснулся губ возлюбленного брата своими, умоляя того понять. Никогда еще Феликс не совершал настолько фатальных ошибок.

*

Феликс не мог уловить ни одну из мельтешащих кругом мыслей. Там был жар и стыд от недавно совершенного, тоска и одиночество, тупая боль и плаксивое желание прекратить все сложности; все это смешавшалось в бурную смесь из отвращения к самому себе и вышло, конечно, парой слез. Феликс вытер руку, бросив нервный взгляд на висящий над кроватью гобелен с изображением Странника. Было стыдно, так стыдно, что щеки пылали. Так нельзя, еще и на брата. Представлять… подобное, желать, чтобы это претворилось в жизнь. Не глупо ли? Феликс сел на постели и чуть дрожащими руками закрыл склянку с маслом для рук и запрятал ее в самый угол шкафчика, куда-то под расшитые им же салфетки и платки. Голое тело, недавно извивающееся в пламени одинокой страсти, покрылось мурашками — было холодно, в камине едва-едва тлели поленья. Феликс завернулся в одеяло, крепко обнял подушку. Заснул он нескоро: солнечное сплетение пронзила острая боль, и он нервно молился, лишь бы с Фелицией все было хорошо. Иначе сам погибнет.

*

Весь день выдался на удивление солнечным, и Феликс нежился в объятьях Виттора, сидя на подоконнике. Солнце жалело, опутывало золотым жаром, золотило поцелуи, придавая им особый, сокровенный оттенок, светлый и чистый. Минуты мирным ручьем перетекали в реку часов; день прошел тихо и спокойно. Феликс мягко ласкал пальцы возлюбленного и все думал, какого будет осознать, что из-за тебя чужое сердце прекратит биться, и венка, бьющаяся на запястье, застынет вместе с кровью. Феликс целовал его руки, прося прощения за свои мысли. Не будет он убивать. Не настолько все серьезно. Все уладится, все будет хорошо. Убивать, как же. Он убивал только бабочек, и то лет в пять. Виттор напоминал нежного кота. Феликс не сомневался в его искренней любви. Да, запретной, но зато чуткой и нежной. Все будет хорошо.

*

Илария весь ужин рассказывала о своих наблюданиях в обсерватории: еще бы, ведь так редко выдаются такие чистые, яркие ночи, когда небо обнажается, сбрасывая с себя тяжелые облака. Феликс чувстовал себя спокойно и устало, и это все перетекло в грузную апатию, словно все силы он потратил на поддержания разговора с подругой. Покои встретили его знакомым полумраком и зеленью гобеленов на каменных стенах. Феликс заперся и вздохнул. Как во сне он умылся, снял все платье, надев ночную рубаху и бриджи, подкинул в тлеющий камин поленья. Мыслей не было — голова чуть болела. Ощущение того, что он остался один во всем мире, нарушилось. Феликс ощутил себя дичью, на которую направили заряженный арбалет. Он обернулся, все продолжая стоять на коленях перед разгорающимся камином. Сердце оглушительно бухнуло в груди. — Странник. — Феликс, — улыбнулся волшебник. Феликс тяжело поднялся и сел за стол перед мужчиной, сложив руки. Странник отзеркалил его позу, но сделал это с ярким энтузиазмом, который у Феликса отсутствовал напрочь. — Я скоро умру, — растерянно пробормотал Феликс, не зная точно, как к этому относиться. Странник улыбнулся, обнажая крепкие зубы, и улыбка не сулила ничего хорошего. — Нет. Я буду пытаться отговорить тебя от убийства. — Улыбка мужчины перетекла в оскал; он оперся о спинку стула, скрестив на груди руки. Все звуки замерли, замерли и огоньки на свечах, и пламя в камине. — Это будет забавно.