Орден искателей

IV

Девчонка, влетевшая на постоялый двор, выглядела такой встрепанной, что вся компания напряглась, повернув к ней головы. — Цирюльника… Алевтина обеспокоенно обошла стойку, встала перед девушкой, взяла ее за дрожащие руки. — Б-брату… Какая-то тварь… — Она шмыгнула носом. — Все в крови!.. Шад возбужденно вскочил с места: — Я лекарь! — Он дернул Генри вверх: — Сбегай за сумкой. Я помогу вам! Генри, кажется, никогда еще так быстро не взлетал по лестницам. Девушка вела их за собой и все говорила, захлебываясь словами. Хоть не слезами. Дом встретил их громким стоном. Шад бросил плащ и прямо в ботинках прошел в спальню. Генри прямиком за ним. Девушка тут же рухнула на пол перед постелью, убрала со взмокшего лба брата темную, чуть вьющуюся прядь. Эдвард с даром ценителя всегда трясся и первые секунды после того, как видел больного, всегда истерично оценивал ситуацию, прислушиваясь к своим ощущениям. Шад же не колебался. Коротко приказал принести тазик воды, а сам достал нож и разрезал рубаху на парне. — Говорить можешь? Парень шумно выдохнул. — Ну язык у меня целый… Шад хохотнул. Девушка взглянула на него дикими глазами, словно возмущалась тому, что он смеет смеяться над такой ужасающей раной. Генри мягко вывел ее на кухню. — Не волнуйся. Он знает, что делает. Она дерганно кивнула, поставила локти на стол и спрятала лицо в ладонях. Плакала? Пыталась пережить шок? Генри не стал закрывать дверь, чтобы совсем не нервировать ее, и сел рядом, наблюдая за Шадом. — Меня зовут Шад. А тебя как? — Кайд. Сестру Миона. — Где ж ты был, что получил такие раны… — В лесу. Генри обратился в слух и нетерпеливо поерзал, решив, что Кайд в общем в состоянии поддерживать диалог: — На тебя напала девушка в белом платье? Шад аж оторвался от работы и посмотрел на Генри удивленным, почти ужаснувшимся взглядом. И удивление усилилось, когда Кайд хрипло пробормотал: — Да. В свадебном, легком. Ай… — Да, будет неприятно… — Она… Ну… Была не человеком. Какой-то волшебной… Кожа бледная, вены просвечивают, волосы спутанные… Будто тридцать лет не стриженные, а самой не больше восемнадцати. — Расскажи о ней еще. — Позже. — Шад чуть нахмурил брови. Генри покорно умолк. Позже так позже. — Она будто пыталась… — Шад облизнул губы. — Целилась прямо в сердце, словно хотела его вырвать. Глубокие царапины, как от рыси. Парень шумно вздохнул, поморщившись от боли. Какое-то время стояла тишина, разрываемая резким дыханием Кайда и едва слышным стуком капель, которые разбивались о окна. — Так… Какой твой любимый цвет, Кайд? — Какая разница… — Кайд не договорил: его голос укатился в звонкий вскрик. Шад, отрезавший нить, улыбнулся: — Ну, вот, все самое страшное позади. Кайд не ответил, только всхлипнул, втянул воздух сквозь сжатые зубы. — Теперь тебе нужен отдых. — Вновь рука скрылась в сумке, извлекла какой-то сверток темной ткани. — Я сейчас наведу чай, который снимет жар и боль. Вечером сменю швы. — Спросите у Мионы насчет платы… — Молчи, больной. Я не возьму денег. В темных глазах Кайда вспыхнуло что-то яркое, но тут же погасло. — А что тогда?.. — Глаза тревожно мелькнули на сестру, фигурка которой все сидела и дрожала. Шад понял его тревогу и вздохнул, промывая в тазе окровавленные руки, которые, как успел заметить Генри, ни разу не дрогнули. Да и швы выглядели аккуратно, даже красиво. Как на тканях, на которых иногда от скуки Роза вышивала цветы и разнообразные побеги, изображая их совсем сказочно. — Тебе нужен отдых, — ласково повторил Шад. — Постарайся вздремнуть. И не жди подвоха. Я скоро принесу чай. Тебе ничего не нужно? Кайд поджал губы и мотнул головой. Увидя их, Миона вскинула голову и, скрестив руки на бедрах, сжала юбку платья. — Как он? — Жить будет. Тут… Нам придется тут задержаться, — взглянув на Генри, сказал Шад. — Я не могу оставить его без присмотра. — Мне позвать остальных? — Генри повернулся к Мионе. — Ты не будешь возражать против компании из пяти парней? Девушка распахнула светлые глаза в обрамлении светлых ресниц.

V

Руки Феликса, как понял Генри, могли не только быть красивыми во время стрельбы из лука, но и замечательно утешать тоскующих девушек. Они тут же нашли общий язык, разговорились, и Генри моргнуть не успел, как уже сидит и наблюдает за их веселой игрой в карты. Шенол дремал в углу, запрокинув голову. Витал запах крыжовника. Любопытных жителей, заинтересовавшихся в том, что тут творится, вежливо прогнал Аллар, который сейчас занимался тем, что сосредоточенно изучал письмо от отца. — Откуда оно? — Скриплер доставил. Шад пропадал в спальне. Постепенно смеркалось, и Миона зажгла повсюду свечи и лампы. Пушок на ее щеке причудливо подсвечивался пламенем от свечей. Генри предложил затопить печь. Вскоре стало тепло, так что Феликс поспешил снять повязку. Запрокинув руки, начал заплетать свои волосы, резво орудуя аккуратными пальцами. Миона удивилась способу плетения косы, попросила Феликса ее научить. Генри чувствовал себя, как в каком-то сне. Было тепло и уютно. Тесновато, но так по-домашнему и тепло. Разогретые на плите вареники, залитые вареньем из смородины и крыжовника показались ему лучшим ужином. Феликс помогал Мионе готовить и накрывать на стол. Шенол даже не так шипел и дичался. Генри списал это на его общую сонливость. Или на влияние тепла. Аллар все нахваливал ужин, спрашивал про хозяйство, про жизнь, да вообще про все. Шад вышел из спальни весь всклокоченный. Генри ему кивнул и сам пошел туда, слыша тихое, успокаивающее мурчание: «На ночь мы вас оставим, а утром я приду и поменяю повязку, научу тебя, что нужно делать. Тут есть цирюльник?..» Пахло целебными травами и воском. Генри тихо сел на край постели, и Кайд, уже сидящий и опирающийся на подушки, посмотрел на него, готовый к вопросам. За окном звенели первые звезды. — Та девушка… — Явно какая-то необычная, — кивнул Кайд. — Расскажи про нее. Пожалуйста. — Я… шел по окраине леса, калину собирал, а потом услышал какую-то… Песню, наверно. Стихи, в общем. Это она читала. Затем увидела меня. И набросилась. — Щеки зарумянились. — Повалила на траву, поцеловала в шею, а потом полоснула по груди. Я ей врезал, отполз, а она испугалась. Сказала что-то… — Что? Что она сказала? — Что, э-э… Перепутала. И пробормотала, что ночью будет ждать или сама придет. Не знаю, как-будто вслух говорила… Т-ты в порядке?.. Генри почувствовал, что в комнате стало до безумия тесно. Он вскочил, задел и уронил стул, пронесся через небольшую комнатку и вылетел на улицу, по звукам поняв, что кто-то не растерялся и припустил вслед. — Ты чего это? — Шенол не отставал, бежал рядом. — В лес. Нам надо в лес… Генри боялся смотреть, боялся дышать и думать. Просто бежал, слушая чужое дыхание и топот, шелест и гробовую, ночную тишину. Шенол осматривал все вместе с ним. — Ты че такой дерганный? — Друг… Шенол не стал ничего спрашивать. Ничего не было слышно, ничего не видно. Ночь, звезды, луна и паника, окутывающая все тело. — Или придет сама… — Чего? Эй!.. Да куда ты опять драпанул?! Паника цеплялась за сапоги переплетенной, сухой травой, и Генри впервые задыхался во время бега: было трудно, больно, тяжело. Постоялый двор встретил его жужжанием разговоров. Генри взбежал по лестнице, встал перед дверью номера Свана и… И замер. Все показалось ему диким и странным. Что он вообще творит? Неужели правда собирается выбить дверь, нарушить покой друга?.. Шенол встал рядом, плечом к плечу. Генри посмотрел на него, взглядом попытавшись извиниться. — Ну?.. Противная беспомощность зацарапала шею. За той дверью — неизвестность. Пугающая, отвратительно мерзкая. И грохот. Словно кто-то свалил стол, и с того осыпались все чернильницы, чайник, кружки и бесчисленное множество листов. Шенол оттеснил Генри, и тот не стал возражать. Выбитая дверь распахнулась, и Генри не успел даже подумать — Шенол мелькнул темным пятном, схватил девушку за волосы и скрутил ей руки. Сван же так и сидел в окружении листов, перед открытым окном, зажимая свежую рану на плече. — Сван… — Отпусти ее!.. — Сван, она же… — Любовь… — выдохнул Сван, не поднимая головы, крепче сжимая окровавленное плечо, кровь с которого капала на пол. — Любовь требует жертв… Всегда… — Да ты спятил?! — проорал Генри. Ему хотелось схватить Свана за волосы и как следует ему врезать. С истерикой борются именно так. — Ты хоть слышишь себя? — Она пожертвовала крыльями. — Сван перестал горбиться и сел, уронив раненую руку меж колен: видать, боль прекратила грызть плечо. Голос звучал тускло. — Я же пожертвую ради нее крупицей себя. Генри облизнул губы. Не хотелось втолковывать Свану, почему это все — сущий идиотизм, нелепица. Генри ясно понимал, что никакие слова тут не помогут, никакие удары и никакая боль не переубедят. Это как возмущаться, почему пятилетний ребенок не понимает, из-за чего его родители часто ссорятся, а мама так не любит папу, когда он приходит поздно ночью. И почему папа бьет маму, а мама ничего с этим не делает. Шенол все сжимал руки валы, а та уже не вырывалась. Сидела, опустив голову и сложив ноги под рваным, белоснежным платьем. Волосы занавесили лицо. Феликс стоял рядом с Генри, Шад же по другу сторону, несомненно, оценивая тяжесть повреждений. Двое влюбленных смотрели в пол. И никто не знал, что за мысли у них в головах и какие чувства кипели в сердцах. — Это же так романтично, — тихо проговорил Сван, поднимая голову. Взгляд валы обратился к нему, и та подалась вперед, обмякла; всем телом плавно рвалась к нему, как кошка к интересной бабочке. — Жертва за жертвой, и любовь становится все ярче и ярче. Сначала она принесла в жертву крылья, чтобы принадлежать мне, затем свою невинность, лишь бы слышать мои стихи… Она забрала у меня часть сердца. — Любовь не должна причинять боль, — тихо подал голос Феликс. Вала еще раз потянулась вперед, слабо пытаясь вырваться, и Шенол глянул на Генри. Генри кивнул. Вала тут же отползла от Шенола, в каком-то шоке севшего на кровать, и, сложив руки на животе, оказалась в объятьях Свана, который обвил ее своими чуть дрожащими руками, положив подбородок ей на макушку. Он смотрел куда-то в пол. — Без боли любовь будет не полной. Боль — это разлука, осознание того, что вместе вам никогда не быть, что сердце любви занято другим человеком. Испытания. — Ты спятил, — покачал головой Шенол. — Звучит, как бредни сумасшедшего. — Или просто влюбленного. — Сван закрыл глаза, поцеловал ее волосы, что-то совсем тихо ей прошептал. — Я никогда и никого так не любил, и буду рад умереть от ее руки. — Она даже говорить не может. — Могу, — тут же отозвалась вала тихим шелестом. — Могу, но не вижу смысла. — Уходите. — Сван поднял голову. Генри увидел в его оленьих глазах самую настоящую тоску и боль, мольбу и смирение. — Сван… Сван на мгновение зажмурился, нахмурясь: — Не надо меня спасать, ничего не говори, мне не нужна никакая помощь! Генри сжал зубы. Шенол повиновался его взгляду. Спуск по лестнице показался Генри кошмаром. Он не знал, что происходило за дверью номера, и это выводило из себя, бросало в ледяную воду. Неизвестность бесила, ужасала. — Я, как хороший лекарь, должен был обработать царапину. — Переживет, — буркнул Генри. Феликс жался к его плечу своим, и в дверях они неловко столкнулись, от чего Генри чуть не наорал на него, но вовремя сжал кулаки. — Жертва… — Аллар вздохнул. — В чем-то он прав. Мы с Амбер не можем быть вместе, потому что она — простая фрейлина. — И чем твой отец недоволен? — Мне нужна невеста под стать, — проворчал Аллар. — А, да, точно. Шестнадцатилетняя девчонка подходит просто прекрасно. — Ну, что поделать? — Да я понимаю, что ничего тут не сделать. Только вздыхать. — Не хочу делать вид, что влюблен в Фелицию, но при этом любить совсем другу девушку. Амбер будет считаться любовницей, а это просто ужасно. — Думаю, все обойдется. Ты еще докажешь отцу, что любовь не всегда жертвенна. — Да заткнитесь вы наконец! — рявкнул Генри. — А ты не веди себя, как придурок! Генри захлебнулся возмущением, схватил Шенола за воротник, рванул локтем, но Шенол подставил предплечье и выкрутил ему руку. В следующее мгновение земля ударила Генри по коленям, а в плечо вонзилась боль. Генри тяжело дышал. — Ну? — Боль усилилась, и он шикнул. — Будешь дальше истерить? Я помогу, врежу пару раз. — Я спокоен. — Не рыпайся. Генри зарычал, вдавливая голову в плечо. — В норме я, пусти! Шенол отпустил, отпихнул его и отступил на шаг. Генри поднялся. Смотреть кому-либо в глаза было почему-то стыдно. — Нам нужно как следует выспаться, — тяжело сказал Аллар. Генри кивнул. В постели он ворочался и никак не мог заснуть. Лег, скрестив руки над одеялом, и уставился в потолок. Все еще было как-то тяжело и противно. — Ты волнуешься за него? — шепотом спросил Шад. Генри повернул к нему голову, вжавшись ухом в подушку. Шад приподнялся, оперевшись на локоть. Волосы занавесили часть лица. — С ним уже ничего не поделать. Принял свою правду. Генри понимал это. И все равно на душе скребли кошки. Генри вяло наблюдал за тем как Шад наклонился, полез в свою сумку и извлек оттуда склянку. — Вот. — Та рухнула Генри под бок. — Снотворное. Нельзя верить едва знакомому человеку, но в голосе Шада, в его внешности, словах и жестах почему-то было какое-то дружелюбное спокойствие. Генри привык, что такие обычно становятся предателями, но Шад для чего-то подобного был слишком сильным. Генри поставил пустую склянку на пол у кровати и отвернулся к стене, слушая самозабвенный храп Шенола и разглядывая узоры дерева. Узоры сменились чернилами, затем тьмой, а после тело провалились в расслабленную неизвестность.

VI

Генри неловко прочистил горло, стараясь не смотреть на лес по ту сторону реки. — Я, ну… Не знаю никаких молитв, и волос у меня нет, да и первый поцелуй я Розе давным-давно отдал. И ты мне не очень-то и нравишься… — Полегче, парень. Генри почувствовал, что улыбается. Повернулся к Джоанне. Ее губы изгибались в усмешке. — О чем ты хотел просить меня, о, храбрый герой? — Сохрани любовь Свана. Джоанна вскинула брови. — Ты… — Не хочу знать, — мотнул Генри головой. — Просто… Если его сердце еще бьется, то пусть оно будет наполнено любовью. Джоанна кивнула. — Что-то еще? — Нет. Хотя… Передай отцу привет. Джоанна закатила глаза и растворилась в воздухе, осыпавшись в воде мелкими бриллиантами. Генри какое-то время взглядывался в лес, боясь или наоборот желая увидеть белое мельтешение, но так ничего и не заметил. Медленно он направился в деревню, слушая галок и пытаясь избавиться от тревожных мыслей. Заставляя себя не думать. Компания уже вывела коней. Аллар сидел на новом, сером, и что-то хмуро черкал на листе блокнота. На земле под ним сидел скриплер. В конюшне Генри встретил Феликса, который что-то шептал песочному коню. Завидев Генри, Феликс сглотнул и направился к нему. — Закрой глаза. Генри нахмурился, оглядел Феликса, обратив яркое внимание на колчан на его бедре, длинный кинжал на поясе и нож, заткнутый за голень высокого сапога. — Не буду я… — Я хочу, чтобы ты закрыл глаза, — настойчивее повторил Феликс и на мгновение отвел взгляд. Генри собрался уже просто уйти или перевести тему, потому что ситуация показалась ему глупой и неловкой, но вдруг понял. Жертва во имя любви. Мысль была такой странной. Вывернутой, внезапной и непонятной. Но Генри позволил себе закрыть глаза, но приготовиться сжигать плоть ладонями, причиняя этим самым боль еще и самому себе. Ты привык быть начеку, и без этого ты сойдешь с ума, ты ищешь подвох даже в легкой симпатии. Так пойди на жертву. Закрой глаза. Волку придется смириться с тем, что его кормит человек, ведь без этой подачки он сдохнет от голода. Щеки коснулось что-то влажное, теплое. Коснулось и тут же исчезло, растворившись в удаляющихся шагах и моросящем дожде. Волк не хотел смиряться, но человек потрепал его ухо, и хвост сам собой застучал об пол. Генри почувствовал, что улыбается. Наверно, так и ощущается та самая окрыленность.