Помогите мне... увидеть свет

Отрывистым движением распахнув дверь, Петр вошел в их с соседом комнату. Он сорвал со стула свою накидку и вылетел в коридор, даже не взглянув на ошарашенного Алексея. Дверь жалобно заскрипела, покачиваясь на петлях. — Это он так обиделся на мое предложение успокоиться?.. • • • Петр очень торопился. Шлепая по лужицам едкого, слабого позднеосеннего снега, изрешетившим дороги, он то и дело проклинал себя за неспешность. «Господин Нихей сказал приходить во столько же, сколько и вчера! Если опоздаю…» — он живо и с ужасом представил хищную улыбку начальника полиции, которому, предположительно, и отдаст Нихей папку с компроматом на Петра Белова, если решит, что тот проигнорировал его просьбу, или, вернее, приказ прийти вовремя. Первый приказ. Петр не мог допустить провала на первом же «задании», каким бы незначительным оно ни казалось. — Смотри, куда прешь! — Его грубо оттолкнул какой-то прохожий сомнительного вида, когда он в спешке влетел прямо в него. Проглатывая слова извинения, Петр уже даже не шел в сторону консульства, а бежал, ощущая на шее ледяной воздух. Когда до здания с высоко поднятым флагом уже оставалось совсем немного, он сбавил ход, так как появляться перед Нихеем красным и вспотевшим от бега было бы неуважительно. Хотя причин для уважения к нему у него пока не появлялось. Охранник снова не захотел впустить его внутрь, даже после того, как Петр тщательнейшим образом вытер ноги о коврик в фойе, дабы не наследить на зеркальной поверхности кафельной плитки пола. — Говорю вам: меня вызвал господин Нихей. Спросите его самого, если не верите! — Он тщетно пытался пройти мимо крепкого, коренастого мужчины с пышными усами. Но тот лишь крепко держал его за плечо, не позволяя придвинуться ни на шаг. Петр отступил назад с побежденным видом. Перед грубой силой он всегда пасовал; неспособность противостоять этому шла еще из детства. И снова на выручку пришел Иноуэ. Мысленно обругав Петра всеми словами и сложными грамматическими построениями, какие только мог вспомнить, он подошел к ним и подтолкнул Петра ко входу, сказав, что его вызвали сюда для важного дела. Как только они отошли по коридору на достаточное расстояние, он остановил Петра. — Как ты собираешься работать в консульстве, если не можешь справиться с таким пустяком? — Встретившись с непонимающим взглядом Белова, Иноуэ недовольно закатил глаза. — Ты же пришел, чтобы согласиться на условия Нихей-сана? — Да. Разве у меня есть выбор?.. Но мне кажется, что портить отношения с персоналом консульства в самом начале работы здесь было бы не лучшим решением. — Ловко парировал Петр, дернув плечом и направляясь прямо к кабинету Нихея. На этот раз он не отступит. Он не может рисковать своим благополучием, когда только-только добился спокойной жизни. И никто ему не помешает. Дайчи Иноуэ какое-то время стоял на месте, глядя в спину удаляющемуся Петру. «И ведь запомнил, где тут что…». Рука, по привычке сжатая в кулак, непроизвольно расслабилась и обессиленно повисла вдоль тела. Он весь как-то согнулся и покачал головой: — Ты даже не знаешь, на что идешь… Идиот. Да лучше на лесоповал, чем… Он вздохнул и снова выпрямился, догоняя уверенно шагающего Петра. Иноуэ не должен сомневаться. Это не приведет ни к чему хорошему. Когда он позволил себе такую роскошь, как сомнение, единственный раз в жизни, это едва не стоило жизни его матери. С тех пор он отодвинул свои чувства на задний план… Да и почему его должно волновать положение какого-то мальчишки? Дверь в кабинет Нихея была не заперта. Как только Иноуэ открыл ее, пропустив Петра перед собой, консул поприветствовал его легким кивком головы. — Белов! А я уж думал, что ты не придешь. — Промурлыкал он приторно-сладким голосом. Петр рассыпался в извинениях. — Прошу прощения, господин Нихей, я… — Можешь не утруждать себя объяснениями. Ты же еще не принят на работу, верно? Вот когда мы все обговорим и я тебя официально приму, тогда и будешь мне отчитываться за каждое свое движение. А теперь — проходи, не стесняйся. Ну, не стой столбом. Вон там есть стул. Петр придвинул стул с деревянной спинкой ближе к столу. Нихей знаком подозвал Иноуэ, приглашая его присоединиться к обсуждению. — Итак, Белов, с какими ты пришел новостями? Надеюсь, ты достаточно серьезно обдумал мое предложение? — Конечно. — И к какому же выводу ты пришел? — Я… — Петр ненадолго запнулся. Правильно ли он поступает? Он ведь даже не знает, что ждет его после согласия. Но Нихей ждет ответа. И он его получит. Петр отогнал последние сомнения и твердо ответил: — Я согласен. Я буду на вас работать. Нихей хлопнул в ладоши и откинулся на спинку своего кресла. — Отлично. Право, просто замечательно. Я знал, что ты примешь верное решение. Теперь нам следует обсудить то, что касается твоей дальнейшей работы. — Что я должен делать? Вчера вы говорили о каких-то «небольших поручениях». — Объясню тебе максимально коротко: твоя задача заключается в том, чтобы быть моим… скажем, «агентом». Ты будешь моими глазами, моими ушами и моими руками. Все интересное, что происходит в твоем окружении, ты должен будешь докладывать мне. Время от времени я буду посылать тебя к моим людям, чтобы что-то им передать или получить распоряжения. — То есть… — Давай условимся на том, что ты будешь просто помогать мне следить за порядком в обществе, хорошо? Петр кивнул с облегчением. Странно… Он, конечно, ожидал такого расклада, но требования Нихея оказались гораздо более безобидными, чем он представлял себе по дороге в консульство. — Хорошо. А… Мне нужно подписать контракт или что-то такое? — Нет. Письменные свидетельства создадут только ненужные риски. Мне достаточно того, что ты принял решение для себя. Ты же не станешь меня подводить? — От лучезарной улыбки так и веяло угрозой. Даже без контрактов Нихей имеет над ним огромную власть и непременно ей воспользуется, если что-то в поведении Белова ему не понравится. — Конечно, нет, господин Нихей. — Хорошо. Связываться с тобой я буду либо через Иноуэ, либо вызывая тебя напрямую. — Главное, чтобы в общежитии ничего не заподозрили. — У вас следят за тем, кто приходит к студентам? — Не то, чтобы следят, но… Постоянные визиты одного и того же незнакомого администрации человека не останутся незамеченными. — Хм. Тогда сделаем так: каждую неделю ты будешь приходить сам за получением указаний. К примеру, в понедельник. А всю оставшуюся неделю ты будешь сам выбирать, когда тебе прийти, если захочешь поделиться продвижением дела или если тебе понадобится помощь с заданиями. — Да, так будет удобнее. — Иноуэ будет приходить только по срочным вызовам. — В таком случае, Иноуэ-сан, не могли бы вы говорить, что на работе завал? Ну, что нужно поторопиться с переводами. Иноуэ кивнул. — Твой сосед не приставал с расспросами? — Нет. Я объяснил ему, что вы вызывали меня по поводу работы переводчиком, как вы и советовали. Нихей нахмурился. — Даже если он настолько глуп, чтобы поверить в эту чушь на слово, будь осторожен. Не давай ему никаких поводов тебя в чем-либо заподозрить. — Да, разумеется. Но он мой друг и я не хотел бы, чтобы моя работа как-то затрагивала его. Могу теперь я… попросить вас кое-о-чем? — А ты не промах — свои требования выдвигать. Я тебя слушаю. — Пожалуйста, не трогайте моих друзей. Я буду делать все, что вы от меня потребуете, но пусть это не касается их. Кустистые брови консула поползли вверх. — А разве у тебя есть друзья помимо Смирновского? — Я имею в виду всех — одногруппников, преподавателей, соседей. Не хочу, чтобы они о чем-то узнали. — Мне это и не нужно. Достаточно того, что ты теперь с нами. Еще вопросы? Петр задумался. Потом, немного замявшись, спросил: — Вы говорили об авансе. Нихей, не ожидавший этого, сначала опешил на мгновение, а потом засмеялся прямо в лицо Петру. — Я же говорил… Ха! Мне нравится твоя деловая хватка. Сразу думаешь о выгоде? Так держать. Только люди с таким складом ума и выживают в нашем мире. Конечно, я не забыл о твоем «авансе». Сейчас, минутку… — Он наклонился и открыл маленьким ключиком шкаф своего стола, вытащив оттуда довольно объемный сверток. На вопросительный взгляд Петра он кивнул: «Да, да, открывай сейчас». Петр медленно развернул шуршащую бумагу и вытащил оттуда два пакета. В одном был аккуратно сложенный серо-голубой шарф. В другом — стопка клеветнических свидетельств соседей его отца. Ком тошноты подкатил к горлу. Петр сжал руками шею с паническим вдохом. Нихей просто так отдал ему то, что могло разрушить ему всю жизнь. Все сфабрикованные доказательства его греха. Зачем?.. — Это… Эти вещи… Нихей наклонился к нему через стол и доверительно прошептал: — Я хочу доверять тебе, Петр Белов. Это — мой тебе приветственный подарок. Прими его и всегда оправдывай мое доверие. — Вы… Это правда теперь принадлежит мне? — Мне же лучше, если, работая со мной, ты будешь чувствовать себя комфортно. Не думаю, что ты станешь проявлять особое рвение, пока у тебя колени трясутся от страха за свою шкуру. Надеюсь, мы сработаемся. — Он пожал безжизненную руку Петра, удивившись тому, какая она у него холодная. Петр снова сложил пакеты и завернул их в бумагу. Нужно поскорее пойти домой. Нихей усмехнулся. При свете тусклой керосиновой лампы, которыми консульство запаслось на случай инфляции, его зубы показались Петру острыми и кривыми, как у горгулий на фасадах музеев. Сказав Белову, что по любым дополнительным вопросам он может обращаться к Иноуэ (тот на этой фразе презрительно фыркнул), Нихей выпроводил их обоих из кабинета. • • • Домой Петр шел в угрюмом молчании. Случайных встречных он одаривал таким убийственным взглядом, что они спешно отводили глаза и терялись в догадках: не несет ли он в этом свертке самодельную бомбу?.. Сверток Петр прижимал к груди так же крепко и бережно, как мать прижимает к себе в объятиях свое дитя. Но ни одна мать не ненавидела своего ребенка так, как Петр ненавидел содержимое этого бумажного листа. Поднявшись к себе, он с удивлением обнаружил, что Алексея дома нет. Но так даже лучше: никто ему не помешает. А если он еще и успеет вернуться домой раньше соседа, то у него даже появится повод упрекнуть его, вместо того, чтобы снова оправдываться насчет работы в консульстве. Не переодеваясь, он взял что-то со своего стола и спустился на кухню, где попросил у кухарки коробку спичек. — Зачем тебе спички, сынок? — Пожилая женщина в чистом белом переднике приложила сморщенную от старости руку к груди. — Мне нужно зажечь лампу. Забыл дописать задание, а в комнате уже слишком темно. — Тебе нужна именно лампа?.. Разве у вас в комнате свет не работает? — Мне не хотелось бы никого будить. — Ну, что ж… возьми. Только не забудь потом вернуть. — Спасибо. — Он склонился в легком поклоне и быстрым шагом направился наружу, оставив кухарку в недоумении. Пройдя несколько маленьких улиц, он втиснулся в какую-то выемку между домами — тесное, грязное, дурно пахнущее место, коих в городе в последнее время развелось предостаточно. Идеальное место. Белов поежился от нервов и холода. Температура на улице и в его озябшей от смятения души была одинаково промерзлой и гадкой. Спичка загорелась не сразу. Собственно, перед тем, как искры метнулись в сторону на манер перепуганных светлячков, он успел поломать несколько длинных, сильно отдающих серой спичек — руки, охваченные волнением, двигались, как несмазанные механизмы, неловко и с трудом. Наконец он поднес пылающую головку к листу бумаги, который взял со стола у себя дома. Бумага сразу начала чернеть и извиваться в огненном танце чертенка во власти экзорциста. Когда весь лист был охвачен пламенем и Петр уже чувствовал жар от огня на своих пальцах, он аккуратно опустил его на сухое место на земле и положил сверху сверток, обмотанный льняной бечевкой. Как завороженный, он смотрел, как язычки апельсинового пламени вкрадчиво поднимаются по веревочкам, держась за руки и танцуя в этом темном переулке, оставляя после себя на бумаге опаленные следы. Он смотрел, как сгорает доказательство его несуществующей вины. Когда огонь добрался до шарфа и старая ткань начала трещать, скидывая сгоревшие нитки и разваливаясь по швам на маленькие квадраты заплаток, сердце егоо болезненно сжалось. В этом шарфе Петр Семенович отправлял его на поезде в школу. Этот шарф он заботливо завязывал на его шее своими теплыми сухими руками.       Как так получилось, что этот синий символ надежды теперь начал свидетельствовать против него?.. Почему все обернулось именно так? Петр устало сел на какую-то картонку, прислонившись спиной к стене дома. Почти инстинктивно он протянул ладони к огню; приятное тепло растеклось по конечностям и вызвало волну легкой дрожи. Он закрыл глаза. Доброе лицо его спасителя ожило в воображении, несмотря на количество прошедших лет. «До свидания, Петя. Я знаю, что у тебя все получится» — говорил Петр Семенович, опускаясь перед мальчиком на колени и похлопывая его по плечу. Для этой поездки он купил ему новую одежду, теплое пальто и ботинки — в том тряпье, в котором он его нашел, ехать было невозможно. Мальчик обнял спасителя, уткнувшись носом в его шарф. Запах опавших листьев и горячего кофе навсегда отпечатался в его памяти. «Нет… Прошу, не оставляйте меня, Петр Семенович!..» — но мальчик не хотел ехать. Они его найдут, эти люди. «Почему все хотят от меня избавиться? Я не хочу от вас уезжать!». Петр Семенович Цой, он же Чжэхён Чхве, стер слезу с бледной щеки ребенка и серьезно посмотрел ему в глаза. «Ты не должен так говорить, Петя. Я не хочу избавляться от тебя. Пойми… Здесь я ничего не смогу тебе дать: ты только окажешься в опасности из-за моих недругов. Я уже договорился с директором той школы, в которую тебя отправляю. Он примет тебя с радушием. Пообещай мне, Петя, что будешь стараться и верить в себя. А я никогда не тебя не забуду и буду гордиться твоими успехами». Всхлипы прекратились. «Вы будете ко мне приезжать на каникулах?» «Конечно. Буду приезжать и привозить тебе подарки». Чхве встал и ласково взъерошил волосы мальчика. Потом помог ему донести чемодан с вещами, которые обязательно понадобятся ему в новой школе. Когда Петя уже поднялся на ступеньки своего вагона вместе с сопровождающим, человеком Петра Семёновича, тот снял синий шарф со своей шеи и повязал его на худенькую шею ребенка. «Пусть он напоминает тебе, что я люблю тебя и жду домой» — с улыбкой закончил добрый человек. А потом стук колес усыпил мальчика и заставил его забыть о многом из того, что там происходило. Но мальчик помнил наставления своего спасителя и берег этот шарф. Берег даже тогда, когда директор школы оказался лжецом и отправил его в другую школу где-то на краю города, после чего он потерял с Петром Семёновичем связь. Берег и тогда, когда дети травили и задирали его и ему не на кого было положиться. И в тот день, когда ему вручили диплом об окончании школьного курса, на нем был все тот же шарф — уже изрядно выцветший, с первыми появившимися на нем заплатками, но такой же ценный. Петр даже помнил, как горевал, когда вернулся домой в самых расстроенных чувствах после злополучной встречи с отцом, и обнаружил, как где-то потерял свой символ надежды. Так почему же теперь он не рад увидеть его снова? Почему он так его ненавидит? Пламя колыхнулось от порыва ветра. В разреженном воздухе почувствовался слабый горьковатый привкус паленых кофейных зерен. Петр закрыл глаза руками. Наконец он понял, почему Нихей так просто отдал ему что-то столь ценное. Это не было подарком или жестом щедрости, нет; он просто хотел поиздеваться над ним. Эти вещи и подложные показания не играли никакой роли. Все уничтоженные им сфабрикованные улики были ничтожно бесполезными, когда у кого-то вроде Нихея оставались его связи и власть. Ему доказательства были не нужны. Одного слова хватило бы, чтобы снести к чертям его общежитие и всех его обитателей отправить в Сибирь по выдуманным обвинениям — неважно, каким. Ему бы поверили, даже если бы он обвинил их в чем-то абсурдном. Теперь Петру стало до ужаса страшно. Он больше не имеет никакой власти над собственным телом и разумом. Теперь он сам, все его действия и мысли целиком и полностью принадлежат вездесущему дьяволу с ласковой улыбкой. А Петр своими руками уничтожил то, что так тщательно старался сохранить. Все это время он молча наблюдал, как горит, корчась в адском огне, его последняя надежда, подарок единственного человека, который верил в него и искренне боялся потерять.       На улице «…» еще долгое время были видны легкие ленты дыма, стелющиеся по земле, как первый зимний туман. Всхлипов слышно не было: в этот раз Петр рыдал бесшумно. Он больше не мог слышать собственный голос.