Обратная сенсорика

Шаню не стоило этого делать. Просто не стоило. Изначально нужно было выбрать другую стратегию. Привычную ему — отчужденно-панцирную, когда работает он на сверхскоростях и крутится на месте преступления, как гончая, учуявшая нужный запах. Сейчас из сверхскоростей только ебейшее головокружение, которое размазывает мозг по стенкам черепа. И вынуждает вжаться в стену, идеально выкрашенную в роскошный бежевый, где можно нащупать пальцами крошечные пузырьки застывшей краски. Вынуждает дышать урывками, надрывно и загнанно. Совсем, как гончая дышит, поймав добычу. Только добычей тут и не пахнет. Скорее тянет чужими, роботизированными секретами, тайнами — которые скелетами в шкафах застряли в самых дальних его углах, замурованными для остальных, да и для самого владельца. Только вот иногда владельцы зачем-то их выгребают, смахивают пыль и показывают. Показывают тайно. И вовсе не Шаню, который дышать пытается. Просто дышать. Психологи говорят, что дыхательные упражнения полезны. Шань говорит, что психологам пора бы заткнуться и перестать пиздеть о дыхании. Херню ведь порют, а люди верят. Шань вон верил — теперь захлебывается гипервентиляцией, пожав руку госпоже Ми Фенфанг. Он так не делает. Обычно. Но когда женщина из стали и прочного железа прямо протягивает ему на прощание руку — выбора нет. Есть уважение к её силе и скорбь о своём бессилии — от её воспоминаний улизнуть Шань не смог. Хапнул такого, что сразу же стало паршиво. Паршиво и почему-то тяжело. Где-то там, за ребрами тяжело, словно насос окаменел, но всё равно бьётся, захлопывает каменные камеры, оставляя после себя крошево, хуярит беспорядочно увесистыми клапанами, а кислорода так и не получает. Проваливаясь в недалёкое прошлое, Шань ожидает увидеть улыбку Цень. Порошковые следы от муки на её щеках, когда мать учила печь её оладьи. Восхищение Ми Фенфанг тем, как дочь виртуозно играет на фортепиано. А увидел… Увидел то, что ему явно не предназначалось. Увидел он комнату Цень — в том же порядке, в котором её оставил сам Шань. Со сбитым одеялом у подножия, где ткань скомкана его собственным кулаком. Где небольшой след на паркете от ботинка федерала, на котором виднеется только волнообразное рифление подошвы. Увидел то, что было минут пять назад, когда Хэ скрылся из виду, а за ним устремилась Фенфанг: — Вы ведь уже осмотрели комнату, господин Хэ. — она складывает руки на груди и смотрит на федерала с подозрением. Щурится, и только сейчас, в видении, Шань разглядывает её короткие редкие ресницы. Не тронутые тушью, но угольно-черные. И щурится не только она. Хэ тоже щурится. Не на неё. На её руки, а затем неожиданно заглядывает в глаза. Заглядывает так живо, что Шань удивляется — не такой уж он и роботизированный, оказывается. Заглядывает и высматривает там что-то для себя, быстро это находя. И когда находит — взгляд его смягчается. Смягчается по отношению к Ми, но вместе с этим наполняется тяжестью, которой сковывает его самого. Шань разглядывает всё это невидимым свидетелем и из видения вырваться уже не пытается — слишком уж интересно, что в роботизированном такой всплеск жизни вызывает. Жизни какой-то непростой. Какой-то тяжкой, словно того придавило бетонными плитами. Жизнью, о которой никому не рассказывают и ни с кем не обсуждают за стаканом виски. Такое разве что с психиатром, исключительно за закрытой дверью и с подписью кровью о неразглашении в присутствии адвоката. Взгляд Тянь не отводит, только вздыхает как-то слишком уж понимающе и спрашивает, устало потирая виски, точно его секундно одолела зверская мигрень и все сосуды-провода в башке скручивает до того, что те искрить и разрываться начинают: — Давно это у вас? Ми Фенфанг сглатывает шумно, отмахивается рукой, словно это не важно. Морщится, потирая грудину ребром ладони и отвечает сухо, потому что на самом деле это важно — чертовски, блядь, важно: — Вы про рак? Узнала полгода назад. — отвечает почти так же роботизированно, как Тянь, так, словно произносила это уже не единожды. И не перед кем-то, а перед самой собой — стоя у зеркала и впившись тонкими побледневшими пальцами в кромку раковины. На повторе одни и те же слова — чтобы привыкнуть к ним. Чтобы понять — надежды у неё больше нет. Всё, что в ней осталось — внутренняя сила, стальной стержень и метастазы, пожирающие её внутренности. Отвечает она Тяню так, как сумела отрепетировать перед самой собой — стойко и спокойно. Тянь на это лишь головой отрицательно качает, кривится одним уголком рта. Но не в улыбке. В каком-то извращённом сочувствии, больше похожем на болезненный оскал. Больше похожем на понимающую скорбь. На живое что-то похожее, которое Шань в нем не видел за все утро ни разу. И это же тот вкладывает в свой голос: тихий — который Шань улавливает только напрягаясь — словно они о тайнах разговаривают: — Давно вы отказались от жизни? И сразу становится понятно — вот почему он так тихо. Тихо и печально. Вот почему он так — оглядываясь на дверь, чтобы удостовериться, что за ней нет никого. Вот почему у него на лице всё то же бесстрастное выражение, а в глазах тонны мрачного траура, которого хватает, чтобы Шаню трахею переламывать начало. Хватает, чтобы понять, что роботизированными просто так не становятся. Там сложно всё, там ведь по контракту отказываются от всего: от чувств, эмоций, от жизни отказываются. Хватает этого Шаню, чтобы немного — совсем чуть-чуть, ему на хуй вообще-то этого не надо — федерала понять. Хватает, чтобы устойчивость почти потерять, но смотреть-смотреть-смотреть беспрерывно, не моргая, не пропуская и доли секунды — не позволяя себе в реальный мир вернуться. И впитывать зачем-то в себя его это живое — ещё не успевшее затянуться проводами, не успевшее перемолоться поршнями да измолоться в пыль изгнившей системой шестерёнок. То живое, что Тянь скрывает так, словно это самое поганое, что в нём осталось. Так люди скрывают свое пристрастие к алкоголю и наркотикам. Так люди скрывают глухую депрессию, притворяясь нормальными — улыбаясь всем и утверждая, что всё у них путём. Тянь скрывает себя настоящего за остекленевшей маской безразличия, когда внутри всё ещё остаётся она — больная, изломанная, изувеченная жизнь. И этой жизни он позволяет вывалиться наружу, вывернутой наизнанку, изуродованный густой тоской — перед Ми. Перед Ми Фенфанг, которая руки на груди скрещивает и голову слегка поворачивает, уходя от внимательного взгляда Тяня: — О чём это вы? И ёжится она не от холода. И сотрясать её начинает не от нервяка. И дышит она носом, усиленно вдыхая аромат свежевыстиранных простыней не от того, что кислорода ей не хватает. И растирает ладони она не от того, что их смертным холодом сковало и покрыло толстой коркой непробиваемого льда. И спину ровно держит она уже на исходе — словно вот-вот рухнет, как подкошенная множественными трещинами статуя. Ей уже просто не хватает сил. Ей уже просто не хватает терпения. Ей не хватает выдержки, потому что она понимает о чём речь. Она-то понимает, а Шань пока не совсем. А ему и не надо. Ему бы удержаться тут ещё чуток, когда вытягивает из воспоминания буквально путами, липкими щупальцами, стальными цепями. Тащит и тащит, туда, наверх, а Шань упирается — тут же самое интересное начинается. Тут же вон — что неживым казалось, сейчас живое. Болезненно живое. Трепетно живое. Живое настолько, что Шань эти шипастые щупальца игнорирует. Игнорирует тянущую боль, расползающуюся по всему телу. Игнорирует простреливающую от цепей, которые впиваются в глотку. Игнорирует всё, кроме этого вот живого. По-настоящему сейчас живого. Тянь напрягается всем телом, кривится, отрицательно качая головой — не верит ей. И кивает на её руки, которые та тут же почему-то прячет за спину, как стыдливая школьница: — Я наблюдательный. Видел следы на ваших руках. — внимательный взгляд направленный на Ми, прошибает и самого Шаня. Его тоже вот так же сейчас потрошат. Его тоже сейчас вот так же пришпиливают к разделочной доске и разрезают размашисто от основания до самой глотки и внутрь неприятно заглядывают. Заглядывают и видят. Видит Тянь то, о чём говорит. — Порезы. Ми выдыхает резко и почти истерично. Выдыхает так, словно её в отчаянии уже утопили и этот выдох был последним в её жизни. Выдыхает глухо и разбито. Смотрит она на Тяня растерянно. Изламывает болезненно брови и непонимающе моргает. Часто-часто. Но в руки себя всё же по привычке берет. Спину ещё сильнее напрягает, словно в ней натянуто все до предела и вот-вот оборвутся эти провода, оставляя вместо Ми тряпичную куклу, гулко падающую на пол. Голову вздергивает наигранно горделиво, как наверняка научилась, живя на этом районе для богатеев. А вот голос её подводит. Голос её звучит заевшей, изжеванной пленкой — почти неразличимо и искаженно: — Вы могли их заметить, только если у вас рентгеновское зрение. Руки она так и держит за спиной, словно Тянь сейчас резко к ней метнется и потянет вверх рукава. А за спиной ладони сцеплены мертвой хваткой до того, что пальцы треморить начинает, а суставы и жилы выворачивает. Тянь подходит ближе, отчего Ми Фенфанг отшатывается, но упирается плечом в шкаф — бежать ей некуда и оба они это знают. Но вместо опасности от Тяня несёт сожалением, с которым он приподнимает свои руки. И неожиданно даже для Шаня, с усилием закатывает рукава, протягивая их к Ми. На её глазах ужас вперемешку с беспокойством. А на глазах Шаня сейчас чертовщина какая-то. У роботизированного шрамы выше запястий. У роботизированного неровно затянувшаяся кожа, с бугристой, плотно зарубцевавшейся поверхностью. Кое-где даже зашито. Неумело, словно человеком, у которого ведущая рука правая. Словно Тянь этот вот глубокий шрам сам на себе шил, стягивал нитями и кажется — даже не морщился, протыкая иглой слои кожи. У роботов так не бывает. Их после такого наверняка сразу в утиль на полную замену искусственной кожи. А теперь Шань понимает — в утиль себя Тянь собственноручно отправил: без замены и возврата. И говорит он всё так же тихо. Не то, чтобы Ми Фенфанг не спугнуть, не то, чтобы не услышал никто, кроме неё: — У меня такие тоже есть — для таких, как мы и рентгеновского зрения не нужно. И после вообще непонятное происходит. После Тянь смотрит ровно в ту точку, где Шань стоит. И слова эти как будто ему говорит. Смотрит так, что всё тело искалывает разрядами не то электричества, не то омертвевшей энергии, которую Шань иногда в морге чувствует. Смотрит Тянь прищурившись, слегка даже ошалевше, а потом головой взмахивает, точно ему показалось и слушает Ми, которая после потрясения в себя приходит: — Для таким как мы… Хах. — она усмехается нервно и так же нервно, убирая руки из-за спины, растирает через одежду свои запястья, на которых наверняка вот такие же шрамы. — Наверное, вы правы. Свои всегда видят своих, правда? — она опускает глаза виновато и с сожалением добавляет, больше на Тяня не смотря. — Да и обычные люди нас различают. Видят, что с нами что-то не так, что мы сломанные, которые пытаются походить на живых. - фыркает мрачно, кивая на закрытую дверь, за которой ее муж сидит. Вместе с Шанем сидит, который этого ни видеть, ни слышать не должен был. Шань для неё живой. Живой, который сейчас наблюдает за разговором погибающих или уже давно погибших. Она потирает лоб устало, произносит хрипло. — На этих живых и целых. — но тут же цепко смотрит на Тяня, словно больше не боится этой изуродованной правды о них обоих. — А вы — вы отказались от жизни? Тянь пожимает плечами уже не так лениво, как Шань успел запомнить. Нервно скорее. Обречённо от чего-то: — От части. — добавляет, понимая, что Ми не поняла его. — От очень большой её части. И она понимает — кивает медленно, точно заторможено. А следом смотрит на кровать со сбитыми одеялом, обводит опустевшим взглядом стены, на которых развешаны ноты и говорит так, что всё снова переворачивается и Шаню кажется, что от таких внутренних мертвых петель его может прополоскать прямо сейчас: — Моя жизнь — это Цень. Ни часть, ни кусочек, ни половина. Она и есть моя жизнь. — твердо. Решительно. И с той самой материнской любовью, которую топит скорбью. Тянь заправляет рукава так, чтобы не было видно, что к ним вообще прикасались. Укладывает руку на её хрупкое плечо: — Я знаю, поэтому мы сделаем всё возможное… Но она эту руку смело смахивает и смотрит на Тяня серьезно. Ей сейчас ни сожаления, ни поддержка, ни жалость не нужны. Ей другое нужно. Жизненно-необходимо. Потому что Цень это ее жизнь — ни часть, ни кусочек, ни половина. Она и есть вся её жизнь, за которую Ми Фенфанг так отчаянно цепляется и не уступает даже жрущим всё, на своем пути, метастазам: — И невозможное, детектив Хэ. — она хмурится сурово. — Невозможное. — в её голосе появляется гнев помешанный на страсти. В её голосе снова вселенская сила. — Врач сказал, что я не доживу до лета. А уже глубокая осень — я уделала этого мерзавца на целых 6 месяцев. И уделаю ещё, до тех пор, пока вы не сделаете всё невозможное. И удерживаться в воспоминании Шань больше не может. Его не выталкивает, как оно обычное бывает — а вышвыривает пережеванным, оголенным комком нервных окончаний, когда каждая клетка тела вопит от острой рези. А ладонь всё ещё прожигает рукой Ми Фенфанг, которая на Шаня смотрит испуганно. Дёргает она руку, видно, что уже не в первый раз и только сейчас ей удается вырваться. В комнате тишина стоит совершенно омертвевшая и слышится только сбитое дыхание Шаня. Слышится шорох одежды, когда Ми потирает руку, точно пытается унять в ней ломоту. На кухне закипает чайник. Свистит, выпуская горячие струи пара, но никто на это внимания не обращает. И свист тот всё громче и громче — переходит почти в ультразвук, дробя децибеллами швы черепа. Но все смотрят на Шаня, который сейчас зачем-то смотрит на федерала. Шань это не специально. Это как упереть остекленевший взгляд в первое, что ему попадётся. Неосознанно. Ненамеренно. Это как, стоя на сцене перед огромной толпой найти тот взгляд, который морфином по венам и быстро действующим седативным под язык. Удивительно спокойно. Потрясающе нужно. И это всё, бляха, странно. Потому что федерал смотрит с подозрением то на Шаня, то на руку Ми Фенфанг. Смотрит, и кажется — о чём-то догадывается.