Обратная сенсорика

Грязно-серое небо угрожающе опускается тучами, точно они вот-вот расколются гранитными плитами и распорют землю уродливыми глубокими трещинами. Такое небо не часто увидишь. Его скорее не видеть надо, а чувствовать. Чувствовать, что там, сверху — необратимо приближается нечто зловещее. То, что разглядеть сквозь грозовые невозможно. Возможно только учуять, потянув носом воздух — запах едва ли не гари, вперемешку с резью свежести холода. И кажется, что на небесах настоящая война. На небесах вместо туч — пороховой смог от сражений. Небеса вот-вот разорвет печальным рыком грома и каплями слез о потерянных детях. Рядом толкается По — укутанный в пиджак, хотя обычно предпочитает рассекать в свободной одежде. Выглядит он, несмотря на угнетающую атмосферу забавно. Точно на комикон по «людям в черном» припёрся. Он приосанивается, пытаясь втянуть живот и толкается плечом к плечу к Шаню — быстро и почти незаметно — говорит тихо совсем: — Господин Мо, вы уверены что мы правильно поступаем? Он растерян не меньше самого Шаня. Шань не в курсах сейчас что правильно, а что нет. Правильно ли было толкать родителей Цень на общение с журналистами. Правильно ли Шань вообще подписал согласие на это дело и взял его впервые в руки, когда остальные шарахались от бумажек, как от чумных. Правильно ли видеть не будущее и не прошлое, которое упирается в одного человека. И ладно бы упиралось только оно. Ещё же ведь есть чему упираться, если в видениях, на Шане остаётся хоть какой-то клочок одежды. Шань плечами пожимает и хлопает По по спине — по-дружески совсем и без этих идиотских условностей, которые обязывают держаться ровно и следовать уставу: — Пухля, это лучшее, что мы можем сейчас сделать. Шань хмурится. Потому что — нет, блядь. Наверняка не лучшее. Лучшее это бегать и высматривать Цень за каждым кустом, в каждом овраге, вваливаться в каждый дом — и совершенно похую, что без ордера от Лойда Оддинсона — и внаглую заглядывать в каждую комнату, вплоть до подвалов и кладовых. Лучшее — так логика подсказывает. Логика ведь штука нерушимая, обстоятельная, монолитная — но проблема в том, что она никак не вяжется с самим Шанем. В голове его логика есть — это правда. А вот в остальном… В его даре, в его теле — в одной лишь части его, неправильной, дурной и какой-то пришибленной части — логики нет совсем. По переминается с ноги на ногу, высматривая в толпе, как Шань ему и велел, подозрительных людей. Тех, кто выглядит странно, смотрит странно и впитывает в себя всё, скажет Ми. Остальные ребята разбрелись по периметру, чтобы никого не упустить. И всё это лишь потому, что федерал так распорядился. По спрашивает тоже самое, чем сейчас Шань себе голову вдребезги разбивает: — Публичное обращение родителей к… Похитителю? — его голос тише становится. Словно По о какой-то тайне говорит, а не об общеизвестном факте. Цень Фенфанг похищена из собственного дома среди ночи — об этом пишут утренние газеты, вынося новость на первую страницу. Об этом вещают в новостях, по радио, об этом гудит, как провода под напряжением — весь городок. Об этом из каждого дома, из каждой щели шепотом, из каждого распахнутого окна сожалеющим восклицанием. Об этом даже ветер, об этом угрожающие тучи и сама вселенная: мрачная, пугающая, мглистая. По говорит о похищении, как о тайне. Но тайна совсем не в этом. Тайна в том, что: — Это не мои слова. — Шань смотрит пристально на федерала, который стоит рядом с Ми и шепчет что-то ей на ухо, точно повторяет выученную женщиной речь. Кивает в его сторону и фыркает невесело. — Его. По хмыкает задумчиво и так же задумчиво тянет: — Уже верите федералу? На обычные слова это не похоже. Похоже на давление. Страшное, высокое, с которым без операций не выживают — потому что сосуды под ним разрывает прочно, быстро и неожиданно — с аневризмами по-другому и не бывает. Похоже на пульс в башке, в самом мозгу — хоть Шань и знает, что в мозгу нет никаких чувствительных рецепторов. Который дробится о кости черепа, стекает мразно-теплыми ошметками по швам, пробивается сквозь уши сраным писком, свистом, пульсом. Пульсом, который вздрогом в руке — в той самой, куда Тянь вложил в видении Шаню своё сердце. Пульсом, который чаще становится, когда федерал ловит на себе нахмуренный взгляд Шаня и смотрит. Тупо смотрит. Не отводя глаза. Не моргая даже. Дышит ли вообще — Шань не понимает: не то федерал, не то он сам. Не то оба разом. Во так запросто, как сердце в руки вложить — сцепиться взглядами и не моргать, и не дышать, и не шевелиться. Только чувствовать несуществующий пульс. Чужой. Но уже такой знакомый пульс — Тяня. — Не ему. — Шань морщится, печально качая головой. Выдыхает так, как выдыхают последний вдох, перед смертью. Выдыхает, как издают последний полухрип повешенные, когда их снимают с веревки. Выдыхает тихо, но до ужаса, скручивающего жгутами внутренности в самом нутре — искренне. — Сердцу верю. Фанг всегда говорила Шаню по детству: доверяй сердцу сынок, оно не обманет. Оно не станет таить и умалчивать. Оно не станет лгать. Оно будет правдиво рваться. Оно будет правдиво ныть. И так же правдиво, сынок, оно будет искренне с тобой. Людям можешь не доверять, Шань, а вот сердцу — сердцу верь. Всегда верь, сынок. Знала бы Фанг как она права. Знала бы Фанг, как она НЕ права. Знала бы Фанг, чьему, пропущенному через мясорубку острых ножей, сердцу в итоге решил поверить Шань. По смеётся коротко и расслабленно, точно Шань пошутил: — Хахах, хорошая шутка, Кэп. — а потом спрашивает уже серьезно, оглядывая каждого, кто стоит вокруг внимательно, чтобы не пропустить ничего. — Как он вас убедил-то на эту муть? Муть — точно. Мутно это все. Загадочно. Загадочнее, чем всякие там драконы, ворующие детей. Загадочнее взгляда Ми Фенфанг, которая буравит небо, щурясь. Загадочнее дара Шаня. Мутно, бля. Убедил — ведь совсем не то слово. Убеждают словами и поступками. Убеждают жестами и взглядами. Чем угодно, но только не сердцем. Кого угодно, но только не Шаня. Который, как последний кретин — взял и поверил. Эх, знала бы об этом Фанг… Шань ведет плечом неуверенно, точно разминается, выворачивает голову так, чтобы на федерала больше не смотреть и отвечает мрачно: — Хэ сказал, что к преступнику нужно обращаться как к свидетелю. С благодарностью и уважением и тогда тот может увидеть в Цень не жертву, а человека. — взрыкивает уже себе под нос. — Бред собачий, бля. По кивает. По понимающе поджимает пухлые губы. По констатирует, даже не подозревая, что от его слов у Шаня лёгкие камнем схватывает, а в глотке гнилостным застоем застревает шершавый булыжник, который не даёт сглотнуть: — Но вы всё равно верите. И Шань зачем-то кивает. Шань зачем-то головы так и не поднимает, опуская ту низко, словно разглядывает носки берцев. Но берцев он не видит. Он видит окровавленное, израненное сердце. Почти чужое. Почти знакомое. Почти умирающее — в собственной руке Шань зачем-то давит из себя, хоть ему этого совсем и не хочется: — Всё равно верю, По. Кажется, что если Шань голову сейчас поднимет — все заметят, как сочно румянец заливает его щеки. Как кровь чужого-знакомого сердца заливает ему руку. Как вовремя По говорит, тактично не обращая внимания на чуть не согнувшегося от тотального диссонанса Шаня: — Значит и я верю. Я всегда за вас, вы и сами знаете. — и в словах ни капли лжи. В словах его ни капли ехидства. Но голос его мрачнеет, покрывается сталью неба. — Не знаю что из этого выйдет, но мне тут не по себе. Не в этом конкретном месте, а вообще. Видится всё время разное… Ненормальное. И Шань по идее должен был уловить эти слова. Слова по идее важные. Слова по идее верные, потому что не по себе в этом городке станет любому, кто сюда попал случайно. По идее. Потому что взгляд снова цепляется за федерала, который спокойно поправляет галстук, одергивает рукава так, чтобы запястьями не светить и мутит что-то с микрофоном, давая понять Ми, что время пришло. И рукава эти… Рукава в покое не оставляют. Рукава, которые федерал к себе приклеить готов. Рукава, которые так и не дал с себя содрать в нереальном, невозможном, не будущем и не прошлом. Рукава, которые у Шаня в печенках уже сидят. В мыслях сидят. Внутри где-то сидят, резано-рваным интересом. Впитываются в атомы, уродливыми искажениями цепочки ДНК. — Давай позже, Пухля. — Шань отрывается от федерала кое-как. Кое-как, с титаническим трудом, концентрирует внимание на женщине, когда смотреть хочется не на неё, а на того, кто прячет себя настоящего под рукавами. — Ми готова говорить. Ми стоит, точно запертая в вакууме собственного мира. Словно за стеклом, через которое не пробивается ни единый звук, ни единое слово, под небом, которое рушится ей на голову. И на фоне именно такого неба разрывает саму Ми Фенфанг, когда она стоит под прицелом десятка камер. Под прицелом журналистов-пираний, которым из подробностей нужны только кровавые — самые чудовищные и уродливо-слезливые. Под прицелом пронизывающих глаз, которые все на неё с интересом. С неправильным. С жадным. Жаждущим душераздирающей речи матери, убитой горем. Наверное, поэтому Ми глаза прячет. Не смотрит ни на кого конкретно. Зеркалит масляно-ртутными глазами грязно-серое небо и тоже, наверняка, опасается, что оно упадёт. А она вслед за ним, так и не найдя самое ценное, что было у неё. Не найдя свою жизнь, заключённую в одной маленькой и пропавшей девочке. И Шань замечает, что взгляд её суровым становится, точно предупреждает грозовую мощь неба: только попробуй. Только попробуй сейчас обвалиться и всё испортить. Только попробуй и я затащу тебя в ад своими руками. Нет — не грозит она даже. Она не упрашивает — нет. Она приказывает. А над головой её — низко-низко описывает круг ворон. Черный, рассекая воздух острым грифелем крыльев. Орет во всю глотку и тут же, в подтверждение нарыву грозы с сухих, голых веток — больше похожих на скрюченные пальцы — срывается целая свора. Они глушат звенящую тишину, пролетают совсем низко над головами стервятников-журналистов. А одной, самой выделяющейся из всех — в красном строгом костюме и с кичливыми блестящими заколками на голове — и вовсе задевают волосы, окончательно портя прическу. Та присоединяется к во́ронам — верещит, срывая глотку и Шань невольно замечает злорадные, ничуть не сочувствующие взгляды остальных — таких же, как она. Кажется, не замечает всего этого только Ми Фенфанг, до сих пор угрожая небу. Из ступора её выводит Тянь, мягко касаясь её локтя. Тянь, наверное, вообще на многое способен. Способен скорбящих из вакуума вытаскивать голыми руками. Способен сердце свое незнакомцу отдавать, и частью этого самого незнакомца ненамеренно становиться. Ми смаргивает пару раз, хмурится на журналистов, точно только что их заметила. Оглядывается вокруг, ошарашенная тем, сколько народу перед ней собралось. Весь городок припёрся. Весь городок ждёт. И она начинает. Начинает громко и уверенно, несмотря на то, что по её лбу скатывается ледяная капля пота: — Я уже не раз выступала перед своими студентами вот так же с трибуны, и страх сцены меня не пугает. — жёсткая у неё интонация. И взгляд жёсткий, который тут же ломает журналистов, что затыкаются, словно их выругали за проступок. Ми вздергивает подбородок гордо и Шань видит, как сложно ей это даётся. Шань видит, что ей прямо тут повалиться на пол хочется, сдирая колени в кровь, закрывая голову руками. Шань видит, как ей взвыть нечеловеческим голосом хочется и спрятаться. Ото всех спрятаться. От всего спрятаться. И побыть слабой. Побыть не железной. Побыть боящейся. Но себе она этого не позволяет, смело смотря на журналиста, который отвратительно чавкая, жуёт жвачку и глядит на Ми, как на сенсацию, а не на человека. — Меня не пугают ваши глаза, хоть передо мной уже и не студенты, а взрослые люди. Меня не пугают камеры и эти во́роны, их крики. — она вздергивает руки, точно сама этих воронов и контролирует, а те орут сильнее прежнего, от чего множество длинных навесных микрофонов начинают сбоить писком. Но Ми на это внимание едва ли обращает. — И ваша тишина меня тоже не пугает. Меня пугает одно — моя девочка, Цень — не рядом. — голос её мгновенно меняется, ржавеет, разлагается животным страхом. — Неизвестно где. Неизвестно с кем. — и то, что она произносит следом, даётся ей куда сложнее, чем облучения и дерьмовое состояние после них. У нее в горле ком. У нее в глазах ярость, страх, скорая смерть, которой она не боится. Она боится ошибиться в словах, которые велел ей выучить Тянь. — Быть может, этот человек о ней даже заботится. Кормит её, приносит ей воду и… — она сглатывает, морщась, но тут уже вдыхает поглубже, в надежде, что хоть немного легче станет. Ведь говорит она не то, что ей хочется сказать. А то, что велели. Заверили — так лучше будет. И она, как Шань, тоже поверила. Она старается изо всех сил голосу мягкости придать, придать доверительное что-то. — Не даёт ей погибнуть. — смотрит прямо в камеру. И под этим её ломает. Её крошит. Её стирает. Её выворачивает, но она говорит несмотря ни на что. — Я хочу обратиться именно к нему. Я знаю, что вы хороший и не хотите зла моей дочери. — подносит дрожащую руку к груди и чуть не сгибается пополам, когда ее придерживает за плечи Тянь. — Моей жизни. — а потом она болезненно улыбается, вспоминая что-то. — И вы уже наверняка успели узнать, что Цень послушная, искренняя девочка, которая ещё не видела многих вещей в этом мире. — Ми поднимает голову, и Шаню кажется, что теперь небу улыбается она печально. — Сейчас дождь пойдет. Цень очень любит дождь. Любит гулять под ним, потому что она научилась его слышать. — вдыхает и закрывает глаза, подставляя лицо нарывающимся мелким, но острым каплям, когда остальные втягивают готовы, прячась от дождя. И так и не раскрывая глаз, она говорит. — Слышать его музыку. Вы ведь наверняка, добрый человек, уже узнали от неё, что она играет на фортепиано. Если вы позволите ей, она сыграет вам эту мелодию дождя, которую услышала год назад, когда мы с ней спешили домой в ливень. А она… — и вместо слов, Ми приподнимает треморящие руки, которые танцуют в воздухе, как в видении Шаня танцевали пальцы Цень перед сном. Лицо Ми уже мокрое всё не то от дождя, не то от слёз, которые уже и в голос пробиваются горчащим отчаянием. — Она меня остановила, прижала палец к губам, чтобы я ничего не говорила, закрыла глаза и слушала. — и руки её обессиленно опадают. Сама Ми сдувается, горбится так по-старчески, что Шаню страшно, что она прямо тут от старости погибнет. И тихо говорит. Душу своими словами наизнанку выворачивает. — Я ей не мешала. Я позволила ей слушать и это превратилось в настоящий музыкальный шедевр. — и глаза она открывает. Смотрит убито. Смотрит в самое нутро. В самое сердце смотрит, которое у Шаня в руке жалобно сжимается. — Вы должны понимать, что она уникальный ребенок. Она слышит капли, она слышит ветер, она слышит птиц и воссоздаёт всё это. А вы… — её ноздри раздуваются в гневе. Она знает к кому обращается. К тому, кто её ребенка забрал. У неё забрал. Из жизни выдрал. Почти убил саму Ми Фенфанг. И ей бы сейчас его на хуях как минимум протаскать, но вместо этого, она проглатывает гордость, проглатывает гнев, как проглатывают отвратительно горькое лекарство. П родолжает учтиво настолько, что Шаня начинает мутить. Насколько сейчас мутит саму Ми — даже дьявол не знает. — Вы, господин, который её нашел, когда моя Цень потерялась ночью — услышьте меня. Услышьте, как она слышит дождь и ветер. Услышьте, что я по ней очень соскучилась. Услышьте, что она вся моя жизнь. Услышьте, что ей нужны её мама и папа — она любит нас. — Ми принимает из рук Тяня фотографию Цень, где та с идеально ровной осанкой сидит за фортепиано и сосредоточенно читает ноты, стуча пальцами по клавишам. Вторую, где Цень на кухне, перед ней тарелка с глазуньей, а на лице морок ото сна. Третью, где девочка счастливо жмурится, загадывая желание перед именинным тортом. Ми старается на фото не смотреть. Ми старается задеть жалостью в голосе похитителя. — Она наверняка хочет домой и мы, господин, будем ждать, когда вы решите привести её обратно. Привести её домой. Я ни в чём вас не виню. Я ни в чём вас не подозреваю. Я всего лишь прошу — пусть с Цень всё будет хорошо. Пусть она останется живой и здоровой. Пусть она останется с нами — с её семьёй. Я уверена, вы тот, кто смог её найти и уверяю — полиция не станет препятствовать вам вернуть её. Вы ведь просто неравнодушный господин, который увидев маленькую девочку на улице — решил спасти её от холода и темноты. Полиция называет вас свидетелем. А я назову спасителем, если вы приведете Цень к нам. Она резко прикрывает микрофон рукой, а Тянь подаёт знак, что съёмка окончена. И каким-то образом рядом с журналистами и операторами возникают люди в гражданском, которые уводят тех под руки. Кто-то пытается вырваться, кто-то выкрикивает вопросы, выворачиваясь всем телом, кто-то орет о том, что это не по правилам. Но правила сейчас мало кого интересуют. По тоже куда-то делся, пока Шань слушал речь. Шань стоит посреди этого живого людского месива и зачем-то начинает продвигаться к Тяню, убеждая себя, что пробивается к Ми. Не к нему. К ней. Убеждает себя, ускоряясь, уворачиваясь от любого, кто ненароком чуть не успевает его задеть. Уворачиваться для Шаня уже привычно. Будь то люди, пули или прикосновения. Увернуться он не успел только от одного — от того, за кем сейчас его волоком тащит. Хуй знает зачем. Ему просто надо. Ему не хочется даже. Ему просто — просто, сссука, просто, непонятно зачем — надо. Надо вот за эту живую высоченную изгородь, куда федерал повел Ми, которая на ногах еле стояла. И действительно — ноги её подвели — когда Шань изгородь огибает, видно, как ту согнуло пополам. Видно, как из её рта неконтролируемым потоком рвоты вырывается вся проглоченная злость и чудовищная боль потери. Видно, как её выворачивает наизнанку, как её гнёт к земле, в которой она уже полгода, как гнить должна была. Видно и ещё кое-что. Конверт в руках Тяня, который тот сжимает с силой. Испачканный в засохшей грязи, смятый пальцами федерала. Так же сильно тот сжимает челюсти и Шаню кажется, что целых зубов у него не останется — они все друг о друга в костное крошево сотрутся. И голос федерала шершавый, доносится до Шаня, пронзая его колючим взглядом нереально серых — грозовых, мглистых, у людей таких вообще не бывает — глаз: — Этот конверт оставили у нас за спинами, никто не знает кто и когда. Там письмо. — он потирает лоб, морщась и говорит мрачно. — От Цень. И сердце в руке судорожно глотает кровь-воздух. Сердце в руке Шаня сжимается болезненно, зная, что впереди только мрак и полный — полный, блядь — пиздец. И этому сердцу — черт бы его задрал — Шань доверяет.