50 оттенков Сереги

– На колени, – Серега надменно скривил губы и шлепнул Марину по боку коротким фоггером. – Ничего-то не умеешь делать как надо, паршивая саба! Ничего, сейчас господин тебя уму-разуму поучит и дурь из тебя выбьет! Так ему было хо-ро-шо. В черных кожаных штанах, с плетью в руке и красивой бабой на поводке. А Марина была красивая. Фигурка – закачаешься! Со всех сторон выдающаяся, а личико сердечком, губки пухлые, носик кнопочкой, светло-серые глазки большие, крашеная блондинка – интересная чудачка, как ни посмотри! Даже и не скажешь, что кандидат наук, ни с первого, ни со второго взгляда. И вообще, о науках, глядя на Маринку, не думалось вовсе, а думалось о том, как бы ее ухватить за волосы и поскорее трахнуть. Или выпороть и трахнуть. – Простите, господин! – пролепетала Марина самым что ни на есть покорным тоном и опустилась на колени. Теперь на нее открывался прекрасный вид сверху – на грудь, которую очень удачно приподнимал и демонстрировал черный атласный корсет. – Я заслужила наказание, господин, – в последней фразе все же сквозило предвкушение этого самого наказания, которое Марина не могла полностью скрыть. Серега не оказал себе в удовольствии положить хвосты флоггера на эти прекрасные волнующие сиськи и провести от края от края, позволив ремешкам потом упасть. Так было красиво. Не кадр, но вот если бы видюшку снимать – было бы эффектно. Особенно, когда Маринка судорожно вздохнула и грудь поднялась, волнуя черные ремешки. Потом он намотал поводок на руку, натягивая ошейник, и сурово сказал: – Господин знает, что с тобой делать, несносное ты создание! Учить еще меня будешь! Она снова залепетала просьбы о прощении, и Серега милостиво разрешил ей стать на четвереньки, чтобы любоваться ее прекрасной задницей, и ползти к козлам для порки. А еще в процессе можно было ее легонько попинывать и ставить на ее прекрасный зад ногу в туфле. Безумно заводяще, даже больше, чем предстоящая порка. Но, в конце-то концов, об удовольствии Марины он тоже должен был думать, не только о своем, а Марина любила шлепалку. – У меня самый строгий, самый властный господин, – сообщила Марина, подползая к козлам. И даже решилась, взглянув через плечо, кокетливо стрельнуть в него глазами. И тут же опустила голову и подползла дальше, смиренно заявив: – А невоспитанная и неразумная саба подчиняется его воле. Задницей она при этом виляла и выставляла ее так же зазывно, как смотрела на Серегу. Совершенно беспардонно, особенно для историка-медиевиста и университетского преподавателя. Соскучилась по хорошей порке, сто пудов, они долго не виделись. И, разумеется, Серега собирался ее отходить во всех смыслах. – И получит за свою невоспитанность по жопе! Больно! – пообещал он и принялся помогать ей подниматься и пристегивать к козлам. По пути Маринку можно было облапать и немного предварительно пошлепать, подготавливая к порке и разогревая. Хотя по-настоящему серьезных порок они никогда и не устраивали. Ничего такого, что не сойдет за час-полтора после сессии. Палиться перед мужем Маринка вовсе не желала, и Сергей всегда очень за этим следил, не собираясь создавать ей проблем. Убеждаясь, что она стоит как надо, Серега жестко провел ей рукой между ног, наслаждаясь ощущением власти над ней, наслаждаясь тем, что она течет, и сурово потребовал: – Шире ноги расставь! Ничего не умеешь! Придется тебя еще потом дополнительно наказать. Про это у них тоже было сговорено: не ограничиваться одной поркой, потом продолжить, чему Серега был, признаться, рад. У него пар из ушей валил, и он боялся, что и двух-то раз будет маловато, тем более, когда Маринка была вся такая аппетитная и соблазнительная булочка, а он завелся как бык производитель перед стадом, после общения с Никой. – Простите, господин! Я буду стараться, господин! – заблеяла Маринка, как нежная овечка. Кто бы видал ее сейчас из студентов, которые у нее на лекциях строем ходят, не поверил бы, что это Марина Степановна. Но и слава тебе, боженька, что не видали. Она принялась расставлять ноги, снова поглядывая на него через плечо, только теперь пугливо, глазищи свои на половину лица округлив и хлопая ресницами. Серега не выдержал, тут же шлепнул ее и поцеловал в губы, страстно жестко, толкаясь в рот языком и в том же ритме сжимая рукой ее шикарную задницу. – Всю накажу! За то, что пытаешься соблазнять господина, чтобы уклониться от наказания, – особенно накажу, – пылко пообещал он ей, еще немного потискал и стал в рабочую стойку. Как бы там ни было, какая бы по счету она в его жизни ни была, а порка – это всегда серьезно. Доставить удовольствие своей сабе, не навредить, быть достаточно жестким, чтобы ей было хорошо, и достаточно аккуратным, чтоб никаких синяков не оставить – это искусство. И оно требовало внимания. Первые удары – всегда послабее, чтобы разогреть, потом чуть сильнее и чуть быстрее, пока не войдут в обычный и привычный ритм. А главное – смотреть, обязательно смотреть не только на прекрасную пылающую задницу, но и на всю Марину, чтобы видеть, что ей хорошо, а не плохо, что все идет как надо. Это было сложно и это было чертовски возбуждающе, всегда. Ощущать, насколько она в его власти, и насколько в его власти подарить ей это особое, ни с чем не сравнимое удовольствие. Маринка ахала и вздрагивала после каждого удара, она вечно была бурной и адски выразительной. Еще приговаривала: «Да, господин! Я заслужила, господин!» – потом, правда, перестала, зато принялась громко красиво стонать и выгибаться, когда по ее аппетитнейшей заднице проходилась шлепалка. Это был верный признак того, что Маринка «почти готова», но еще не совсем. Стоило добавить еще покруче и посильнее, напоследок, чтоб с перчинкой. И ощущала, как зад горит. А потом Маринка перестала выгибаться и буквально растеклась по козлам, и Серега понял, что ей стало совсем и окончательно хорошо. Только не хватало чпокнуться, но уж это он был готов ей предоставить немедля. Торопливо расстегнув штаны, он мельком порадовался, что презик не нужен, спираль Марины позволяла не париться, и вошел, ощущая, как ему крышу сносит оттого, что можно наконец забить на все, наконец-то просто трахаться, не грея мозг от ответственности. Серега положил руки на Маринкины бедра и просто входил и выходил, ощущая, как она подается под ним, упиваясь ощущениями, ее стонами, спрашивая: – Наддать? Наддать еще, непокорное ты создание? – он не задумывался над словами, игра была так привычна, что продолжать ее не стоило труда, но если бы она сказала «не надо», он бы сбавил обороты. В любом состоянии Серега помнил, что секс – радость для двоих. Впрочем, Марина хотела того же, что и он – и в ответ на его слова с придыханием шептала: – Да, господин! Да-да-да, господин… – а потом стонала так выразительно и громко, что мурашки по спине бегали. И добавляла еще, срываясь на стон: – Я заслужи-и-ила-а, – а потом выгибалась и сама подавалась к Сереге навстречу. Это все было слишком хорошо. И как Серега ни жмурился, как ни читал про себя Евгения Онегина, пытаясь отвлечься от слишком соблазнительных прелестей Марины, он все же кончил раньше. Но он прекрасно знал, что нужно делать в таком случае – просто продолжить, даже наддать сильнее, чтобы ощущала, что ничего не прекратилось, что ее властный господин все еще владеет ею, и могла кончить тоже. Ей, впрочем, не потребовалось много: еще парочка движений – и Марина кончила следом, с особенно громким стоном, подавшись ему навстречу со всей силы. – Самый суровый и властный господин, – довольно пробормотала она и обмякла на козлах с тихим вздохом, прикрыв глаза. Серега ненадолго растекся по ней, продолжая ощущать, как вздрагивают ее мышцы вокруг члена. Разрушать эту посткоитальную негу было бы свинством, так что можно и нужно было обоим полежать, пока она не дернет бедрами, без слов намекая: катись, Серега, дай вздохнуть и отвяжи еще! Что ж, вскоре он ее отвязал, чтобы поволочь привязывать снова, уже не ремнями к козлам, а веревками к стене в новой позе, которую они еще не пробовали, благо фантазия мировых бондажистов была в их полном распоряжении, и новое можно было пробовать часто. Не особо сложная вязка, а поза забавная: обеими руками и одной ногой Марина привязывалась к стене, а вторая нога веревками тянулась к рукам. Покорно, беспомощно, красиво. Фотоаппарат стоял наготове в углу, сразу на штативе, надо было лишь скомандовать: – Голову опусти, саба! – чтобы Марина, прикрыв волосами лицо, была готова к короткой фотосессии. У Сереги не было ни одного фото с ее лицом, чтобы никогда, никакой случайностью, эти фото не могли ей навредить. Он сделал фото, глянул на результат, переставил фотоаппарат на пару шагов вбок, подправил жалюзи, улучшая боковой свет, и примерно с четвертого раза получил ровно то фото, что хотел. В чем Серега никогда не признавался: что от фотосессий у него встает больше. На удачных фото все было настолько предельно красиво, что он заводился от мысли, что теперь может трахнуть вот эту модель, о которой другие будут лишь мечтать. Покорную, сидящую на полу, в красивом, подобранном им корсете, который Серега же на нее и надел, на его сабу. Марина смиренно сидела на полу, опустив голову, пока он фотографировал, и даже немного после. Но услышав, что Серега перестал возиться с фотоаппаратом, подняла на него взгляд и снова глазами захлопала, трогательно и зазывно. – Господин простит свою нерадивую сабу? – проворковала она и еще трогательнее и зазывнее приоткрыла рот. – Удостоит несчастную своим вниманием? Это была, конечно, сущая наглость, скрытая за маской покорности – не ждать, пока он подойдет, а самой просить. И Марина знала, что нарывается, и, очевидно, нарваться хотела. Кокетничала и заигрывала с ним. Еще и задышала так глубоко, выразительно, так что грудь, стиснутая корсетом, принялась очень обольстительно вздыматься и опускаться. Так что Серега этих соблазнов, конечно, не вынес – святой бы разве на его месте спокоен остался, а он – нет, не святой. И, подойдя к Марине, наклонился, сжал эту волнующую грудь, помог рукой выскользнуть ей из корсета и выкрутил сосок. – Рано тебя прощать, наглая ты и распутная женщина! И тебе придется очень постараться, чтобы я тебя простил! Розгами бы тебя отходить! Постараться ей и впрямь пришлось: когда связаны обе руки и для оральных ласк остается лишь рот, не так-то просто довести верхнего до оргазма. И они оба это понимали, и в том был особый медленный кайф, когда Серега помогал ей, жестко схватив за волосы, надеваться на член, абсолютно безжалостно, с садистским удовольствием. Позволяя Марине ощутить себя совершенно и полностью несчастной, целиком в чужой власти, связанной, зажатой у стены и насилуемой. Ровно то, что ей было нужно. Да и ему тоже. Серега знал о себе, что он тот еще мудак, которому только бы хватать, волочь и зажимать. Всё, что он мог с этим сделать – выбирать тех партнерш, которым это нравилось не меньше его. Кончив, он привалился к стене и минуту простоял так, приходя в себя. На вопрос Марины: – Вы довольны, мой господин? – он ответил уже совсем другим тоном, тихим и ласковым: – Конечно, доволен, Мариночка, как можно не быть довольным, когда ты такое чудо? – и, торопливо застегнувшись, принялся ее отвязывать и на руках уносить на диван в большую комнату. Хотя «большой» эту комнату можно было назвать разве что в страшном сне, ничего большого в этой квартире не было вовсе. Крошечная: с одной проходной комнатой, с совмещенным санузлом и четырехметровой кухней – она была тесной и ностальгичной. Серега тут вырос и в большой комнате оставил все так, как было заведено бабушкой. Он лишь выкинул раздолбанный диван, но новый прикрыл старым покрывалом, чтобы смотрелось почти как было. А мебель, ковры, посуда в буфете, все сохранилось старое. Ему хотелось оставить все так на память о воспитавшей его бабушке. Еще он завел везде жалюзи, чтобы солнце не выжигало его памятный дом. А позже провел везде химчистку, обработку от древоточцев и завел климатическую установку, как в музее. Когда выяснил, как лучше хранить старые вещи. Спальню зато вынес нахуй, превращая ее в комнату для сессий. Та была скучной, ничего такого, о чем можно жалеть: пузатый, слишком большой шкаф и слишком огромная кровать, не созданные для этой тесноты, делали комнату просто-таки убогой, в ней можно было пробираться только по краям, обходя раскидистое чудовище. Советское «что достали» тут сыграло на органе. Достали вроде и хорошее – немецкое, только немцы таких мелких клетушек в роли квартир небось и не воображали, потому вышла полная хуйня. Так что спальню было не жалко, а так и повод был выбраться сюда не раз в год, а почаще, на встречи с Мариной. Укладывая ее на заранее разложенный и застеленный диван, Серега принялся нежно целовать ей лицо. – Как ты, милая? Тебе чаю принести? С пирожным? Или пока так полежишь? – Пока та-а-ак, – протянула Марина, прильнув головой к его плечу и обвив рукой за шею. – И ты рядом полежи, пожалуйста. А потом чай… Агрессивный и ненасытный самец, – последнее было сказано с совершенно нескрываемым удовольствием и даже умилением. И Марина кокетливо улыбнулась, скосив на него взгляд. – Совершенно ненасытный, моя сладкая булочка, – согласился Серега и поцеловал ее еще раз, прежде чем улечься, устраивая Марину у себя на плече. Так тоже можно было успокаиваться – через нежные прикосновения, ощущая, что в них нет ничего страшного, снова возвращаясь к мысли, что все было понарошку. И самое время было признаться: – Ты такая вкусная, что я тебя и ванильно хочу тоже. – И правда ненасытный, – снова лукаво улыбнувшись, ответила Марина, запустив пальцы ему в волосы. А потом проницательно добавила: – И какой-то особенно романтичный сегодня, прямо с ума сойти. Разве я могу перед таким тобой устоять? – а потом в подтверждение слов подалась к нему ближе и потянулась губами для поцелуя. Серега поцеловал ее со всей нежностью, думая, что с умными бабами хорошо, но сложно, и разрываясь: признаваться ли ей прямо сейчас или чуть позже. Хотя из него рвалось наружу, неистово, будто чувства были не нежными, а тиграми в клетке, яростно стремящимися наружу. И выбора эти тигры не оставляли. – Кажется, я влюбился, – признался он, улыбаясь, что дурной. – Даже не думал, что я вообще могу! А тут прям с ума сдвинулся! Пока ждал тебя – стихи писал! Марина первым делом вытаращила на него глаза, будто Сереге на голову инопланетяне приземлились, а потом расплылась в широченной улыбке. – Стихи-и-и! С ума сойти! – восхитилась она. А потом очень решительно потребовала: – Немедленно рассказывай мне всё! Кто она? Какая? Как вы познакомились? Я желаю знать всё про женщину, вознесшую тебя на крыльях любви! И еще очень за тебя рада, очень-очень, – и чмокнула его в губы. Диковато со стороны выглядело, если вдуматься, но такие уж у них с Маринкой были отношения, что для них оно как раз было в самый раз. Серега расплылся в улыбке, как зубастый синий чеширский кот, и, разумеется, рассказал – про все, начиная от прерафаэлитов и заканчивая Никиным задорным хвостиком, за который ее очень хотелось оттаскать. Но он бы лучше руки себе оборвал, чем такое сделал. Марина слушала очень внимательно, хлопая глазами и изредка задавая уточняющие вопросы. А в конце уверенно сообщила: – Очень сюда прерафаэлиты подходят. Культ прекрасной дамы и ты, как благородный рыцарь, Сереж. Я безо всякой иронии, честное слово! Совершенно всерьез! – заверила она, одарив его поцелуями в обе щеки по очереди. А потом задумчиво спросила: – Но почему это ты о себе думал, что вообще влюбиться не можешь? – и на лице у нее отразилось самое искреннее недоумение. Серега вздохнул. Говорить про это было сложновато, хотя он привык вроде. Как не привыкнуть за столько-то лет? – Ну, когда ты за всю жизнь влюбился только один раз, а потом оно не оставляло долгими годами, то как-то поневоле поверишь, что однолюб. Хотя я пару лет назад вдруг ткнулся, а там такое: кажется, мне все равно, как у нее дела. И так страшно сделалось! Я даже в гости лишний раз съездил, чтоб не пропадало. Мы дружим, да. – Ты очень хороший, – очень внезапно сообщила Марина после короткой задумчивой паузы, когда Серега договорил. И погладила его по голове. Волосы взъерошила пальцами и рукой по ним провела. А потом обняла его крепко, еще и ногами, так что он неожиданно оказался в Маринкиных объятьях, как в тисках, а вовсе не наоборот, как обычно. – Человек с большим сердцем и совсем огромными чувствами, которые все это сердце занимают целиком. Вот ты какой. Это тяжело – так вот чувствам отдавать без остатка и всерьез. Почему у вас с ней не вышло, расскажешь?.. – спросила она под конец, пытливо уставившись на него, и снова погладила по голове. Хорошим себя Серега определенно не считал, он что, с дуба рухнул – вот этого мудака хорошим считать? – Да фиг знает, – растерянно ответил он, – наверное, ей просто больше нравились такие более положительные мальчики, чем я. Хотя мы даже встречались немножко, но потом она предпочла Сашку. Ну оно и понятно, где хулиган Ночкин, а где лучшая отличница класса и золотая медалистка Ковальчук? Я, конечно, доказать все пыжился, что я лучше, и в бизнес пошел, чтобы показать, что я крут и нечего тут на всяких Сашек смотреть, но не помогло. Она себе нашла прекрасного человека и все у нее хорошо. А я когда в себе садиста откопал, то как-то подумал, что она, может, просто чувствовала, ну не ее это, чтоб за волосы таскали и всякое прочее. Не сошлись бы мы, как ни крути. – Я тебе как золотая медалистка и отличница ответственно заявляю: ты очень классный хулиган Ночкин, просто замечательный, и очень мне нравишься. Прямо вот такой, как есть. И я тебя очень такого ценю, Сереженька, и наши отношения – какие есть, – очень серьезно сообщила Марина и обняла его крепче. – Не в медалях дело… и не в садизме. И ты хороший. И Ковальчук твоя – тоже. И Сашка ее, наверное. А все грустно вышло… что у вас не срослось. И тебя перепахало на столько лет, бедного! – тут она снова погладила его по голове. – До сих пор переживаешь, да? – Да ну, о чем переживать, Марин, ты насочиняешь тоже! Огромные чувства, как в кино, – Серега погладил Марину по голове и подумал, что вот так женщины козлов вроде него и любят. Насочинят невесть что, а потом привязываются. – Наоборот, слабенькие, едва на вторую женщину за всю жизнь хватило. Не импотент, но близко к тому. Чистую правду сказал. Он сейчас вообще ничего не чувствовал, даже чувства к Нике как-то вдруг поистерлись, будто приснились. – Да уж какие слабенькие, когда столько живут! Долго. Со школы, с ума сойти! – возразила Марина и внимательно уставилась на него, снова стиснув крепче в объятьях. – И важные, для меня – совершенно точно. Расскажи еще, Сереж! Как это – любить кого-то столько лет? «Больно, Мариш, как еще можно любить невзаимно? Душераздирающе больно», – подумал Серега и ответил: – Знаешь, Марин, я пережил их свадьбу и даже пьяный дебош не устроил. С тех пор у меня все нормально. Я у тебя – кремень! И поцеловал ее, а в голове билось стихотворение, как-то выражавшее его чувства. Новое почти, совсем недавно написанное, но до встречи с Никой, про Лиду еще. у меня по-прежнему всё хорошо дом, работа, дети, установленный быт… все приметы счастья прям налицо и в душе ни капли ничего не болит у меня по-прежнему та же жена. помнишь та, Аленушка, с братом-козлом? вроде все по-прежнему, только она пуще брата того принялась козлить говорит, что я не умею ценить а ценил бы – шкуру с козла снял за нее. перестала на берег ходить, слезы лить, только жопой чую – так поганее. у меня по-прежнему все хорошо дом, работа, дети, установленный быт лишь Аленка жрет в ночи сырое мясцо, не могу с нею рядом как раньше быть. Хорошие чувства порой перерождаются черт знает во что – такое это стихотворение было. И думать про подобные вещи не хотелось, сейчас – особенно. С Никой все было хорошо, по-новому. Упоительно, как двадцать с гаком лет назад, когда он счастливо скакал козленком. Надолго ли?