Стукнутый

Рано утром, пока все мои однокурсники ещё спят, я решаю пойти в совятню. Панси сказала, что мой филин сейчас там, ждёт, когда я соизволю написать ответ матери. Я понимаю, что должен сделать это как можно быстрее, иначе мама начнёт волноваться, попытается связаться со мной по каминной сети, а я совершенно не готов к разговору. Ведь я даже не помню её лица, её голоса, запаха её духов… Какая она? Весёлая и ласковая или холодная, строгая и чопорная? Как она называла меня, когда я был маленьким, обнимает ли она меня, часто ли смеётся? В письме она упрекала меня, что я мало рассказываю о своих делах, волновалась, справляюсь ли с учёбой, не забываю ли поесть? Судя по моей худобе и отчётливым синякам под глазами, я действительно много времени уделяю учёбе и не отличаюсь хорошим аппетитом. Я понятия не имею, что и как обычно пишу ей, поэтому, сославшись на большой объём домашних заданий, отделываюсь кратким отчётом о состоянии здоровья (ни слова о бладжере, чуть не снёсшем мою голову и тем паче о том, что я потерял память!), в подробностях описываю, что нам вчера давали на ужин (и опять ни слова о том, что я съел только маленький кусочек яблочного пирога). Что ещё? Погода, упоминание о досадном проигрыше в последнем матче, приветы от моих друзей (Панси сказала, что всегда просит меня передать привет Нарциссе). Надеюсь, этого должно хватить, чтобы не вызвать подозрений. На лестнице, ведущей в совятню, сталкиваюсь с маленьким мальчиком, по виду первогодкой, с оттопыренными ушами и смешным хохолком на голове. При виде меня он меняется в лице и в ужасе прижимает к груди коробку, очевидно, посылку из дома. Я недоумённо смотрю в его испуганные голубые глаза. — Пожалуйста, — жалобно хнычет он, — не забирайте мои конфеты! Мама прислала их мне ко дню рождения. — О чём ты, малыш? Зачем мне твои конфеты?.. О, — я холодею внутри: о, нет, неужели я тот человек, который может отобрать конфеты у младшекурсника?! — Я что, когда-нибудь уже отбирал у тебя сладости? — осторожно выясняю я. — Вы — нет! — мотает он вихрастой головой. — Но Ваши друзья мистер Крэбб и мистер Гойл… Они всегда отбирают у меня посылку, стоит мне выйти из Большого Зала, и поэтому… поэтому я решил забрать её рано утром прямо из совятни. — А я? — глупо спрашиваю я. — Что я обычно делаю, пока Крэбб и Гойл грабят тебя? — Вы просто стоите рядом. Не забираете у меня ничего, но и им не мешаете… Кровь бросается мне в лицо. Я начинаю понимать, почему так много народу не прочь увидеть меня с проломленной бладжером башкой. — Послушай, — говорю я пареньку, — эти двое — они… они те ещё обжоры! Когда я лежал в Больничном Крыле, они слопали все гостинцы, которые принесла мне подруга. Представляешь? Не оставили мне ни одного кексика! — Правда? — пацанёнок шмыгает носом, и на его лице появляется несмелая улыбка. — Вы, наверное, очень рассердились на них? — Да что с них возьмёшь! — машу я рукой. — Им нужно есть много сладкого, чтобы их скрипучие мозги лучше работали, — я озорно подмигиваю мальчишке, и он весело хохочет, уже не сжимая изо всех сил злосчастную посылку. — И знаешь что? — заговорщическим тоном продолжаю я. — Как только я получу посылку из дома, тут же отдам тебе все свои конфеты, идёт? — Хорошо! — сияет мальчишка. — Только оставьте немножко своим друзьям, чтобы их скрипучие мозги лучше работали. — Ладно, — я наконец расслабляюсь. Кажется, мне удалось уладить этот вопрос. — И себе тоже оставьте немножко, — тихо добавляет мальчик. — Как тебя зовут? — спрашиваю я. — Мне же надо будет как-то разыскать тебя, чтобы передать конфеты. — Стивен Сэмюэлс, — доверительно сообщает мальчик. — Хаффлпафф, первый курс. Я поднимаюсь в совятню и, прежде, чем привязать письмо к лапке того филина, который радостно ухает при моём появлении, делаю приписку: «Мама, пожалуйста, пришли мне моих любимых конфет. Очень хочется сладостей, а в Хогсмид нас в этом году отпускают нечасто». ***** До завтрака остаётся ещё полчаса, а возвращаться в гостиную у меня нет ни малейшего желания. Я решаю навестить Кэти Белл. Мадам Помфри в палате не оказывается, но зато там появился новый пациент — какой-то младшекурсник из Рейвенкло, судя по огорошенному виду, оглохший от воплей мандрагоры на уроке гербологии. Сидящие стайкой на его постели товарищи хихикают и пытаются что-то объяснить ему жестами. При виде меня мелкие испуганно замолкают и быстро прячут что-то под одеяло больного. Я подхожу к кровати Кэти. Ей уже сняли повязку, но глаза всё ещё очень красные. — Привет, Драко! — радуется Кэти. — Спасибо, что зашёл. Мне тут ужасно скучно, а читать мадам Помфри пока не разрешает. — Почитать тебе? — спрашиваю я. Это самое малое, что я могу сделать для неё в благодарность за то, как терпеливо и подробно она рассказывала мне о Хогвартсе. — Не надо, — смеётся Кэти, — лучше расскажи, как ты? Вспоминаешь что-нибудь? Осваиваешься потихоньку? Я описываю свой вчерашний день, опуская неприятные подробности о том, как меня встретили в Большом Зале и как меня ненавидит моя собственная команда по квиддичу. А затем задаю волнующий меня вопрос: — Почему малыши замолкли и переполошились при моём появлении? — Ох, — смущается Кэти, как и всегда, когда собирается огорчить меня неудобной правдой, — они просто испугались, что ты снимешь с них баллы за шум в Больничном Крыле и за то, что они принесли своему приятелю игрушки из «Волшебных вредилок». Я понятия не имею, что это за «Волшебные вредилки», и почему игрушки оттуда нельзя приносить в больничную палату. Меня гораздо больше интересует другое: — Почему они думают, что я сниму с них баллы? — Ну, ты — староста, Драко! Вы с Паркинсон беспощадно снимаете баллы со всех младшекурсников, кроме, разумеется, слизеринцев. — Я — староста? — неверяще спрашиваю я. Кэти показывает на фиолетовый значок с буквой «P» на моей мантии, на который я вчера попросту не обратил внимания. Я староста? Что-то не похоже, чтобы семикурсники вроде Уоррингтона и Ургхарта особенно уважали меня. ***** Я иду на завтрак с некоторой опаской, но сегодня моё появление уже не вызывает такого ажиотажа, как вчера. Всеобщее внимание сегодня приковано к придурку Финнигану, который, по слухам, вчера экспериментировал с какими-то хлопушками Фойерверкуса и теперь щеголяет подпаленными волосами и абсолютным отсутствием бровей. — Скажешь профессору МакГонагалл, что выполнял задание по изменению внешности, — под всеобщий гогот советует ему Гермиона Грейнджер. Я злорадно ухмыляюсь. Гарри бросает на меня мимолётный странный взгляд, и я, стушевавшись, спешу за свой стол. К моему счастью, Уоррингтон и Ургхарт сегодня не обращают на меня никакого внимания, и мне даже удаётся с аппетитом подкрепиться яичницей с беконом. ***** Первым уроком в расписании у нас сегодня значится зельеварение, совместно с гриффиндорцами. Моё сердце делает несмелое сальто. Преподавателем оказывается жизнерадостный, похожий на чудесным образом оживший диван волшебник с внушительным животом и пышными моржовыми усами. — Мистер Малфой! — с энтузиазмом приветствует он меня. — Наслышан, наслышан о несчастье, постигшем Вас. Ох уж эти бладжеры! Всегда питал к ним некоторое недоверие. Однако, я рад, что знания настолько крепко сидят в Вашей голове, что никакая амнезия не смогла с ними справиться! Я не знаю, что и сказать, но, похоже, профессор Слагхорн и не нуждается в том, чтобы собеседник развёрнуто отвечал ему. Поэтому, я ограничиваюсь сдержанными вежливыми кивками. — Задержитесь после урока, мой мальчик! — добавляет профессор. — У меня имеется чудесное зелье для укрепления памяти пожилых волшебников. Думаю, оно сможет хотя бы немного помочь Вам. Проклятые гриффиндорцы шумно, не стесняясь, фыркают за моей спиной. Я вспыхиваю, сжимаю кулаки, но удерживаюсь от того, чтобы повернуться в их сторону. Если я увижу, что и Гарри вместе со всеми смеётся надо мной, будет слишком больно, а я не хочу быть выбитым из колеи непосредственно перед уроком. Как я и надеялся, это занятие не вызывает у меня никаких затруднений. Я мгновенно нахожу в шкафу ингредиенты, быстро шинкую корень валерианы и умело выдавливаю сок из неподатливых дремоносных бобов. В какой-то момент мы с Гарри сталкиваемся у шкафа с ингредиентами, и я замечаю, как он в раздумье застывает перед рядами трудно отличимых друг от друга корешков. Я осторожно подталкиваю к нему искомый, и он снова окидывает меня этим своим подозрительным «Я выясню, что ты задумал, Малфой!» взглядом. Немного поколебавшись, он всё же берёт корешок, и я чувствую, что даже не дышал до этого момента. Моё зелье постепенно приобретает все нужные оттенки от густого цвета спелой чёрной смородины до нежно-сиреневого и наконец розового. Я догадываюсь, что мы готовим Напиток живой смерти, задолго до того, как Слагхорн объявляет это. Работая над зельем, Гарри пристально изучает свой потрёпанный учебник и, к удивлению профессора и досаде умницы Грейнджер, в итоге удостаивается приза — крошечного флакончика с золотистой жидкостью. «Феликс Фелицис» — Жидкая Удача. Я тяжело вздыхаю. Как бы мне пригодилось это зелье! Возможно, я смог бы наконец-то всё вспомнить! Гарри сжимает в руке свой драгоценный приз и выходит из класса вместе с завистливо вздыхающим Уизли и за что-то сердито отчитывающей его Гермионой. — Пойдём, Драко! — дёргает меня за рукав Панси. — Не переживай, тебе обязательно повезёт в следующий раз. Все знают, что ты лучший по зельям. Ты и ещё, разумеется, эта гриффиндорская заучка Грейнджер. Невероятно, Поттер был всегда таким тупым на уроках у Снейпа. Хотела бы я знать, как он провернул этот фокус? ***** Весь вечер я делаю с Крэббом и Гойлом бесконечные домашние задания, накопившиеся у них за время моего пребывания в Больничном Крыле. Наконец, я заканчиваю исправлять и дополнять последнее. Это эссе Винсента по Защите от Тёмных Искусств. Обычно косноязычный, как я успел заметить, Винс так подробно и со вкусом рассказал о Трансмогрифианской пытке, что у меня складывается странное ощущение: уж не наслаждается ли он описаниями страданий жертвы? Затолкав в глубины сознания эту неуютную мысль, я потягиваюсь в кресле и тру уставшие глаза. — А как же твоё задание, Драко? — вдруг интересуется Грег. — Моё задание? — я непонимающе смотрю на него. — Ну то, секретное, помнишь? — Грег озабоченно озирается по сторонам и переходит на шёпот. — А-а! — вдруг доходит до него, — ты же не помнишь! — И что же это за задание? — настораживаюсь я, вспомнив, что и мама писала мне о каком-то особом, сложновыполнимом задании. — Мы не знаем, — пожимает плечами Грег. — Ты никогда не говорил нам, в чём оно заключается. — Мы просто караулим в коридоре, чтобы никто не заметил, что ты ходишь в ту комнату на восьмом этаже, — добавляет Винс. На моём лице, видимо, отражается полное непонимание, потому что Грег продолжает неуклюжие попытки объяснить мне, что дверь в эту комнату появляется, когда я несколько раз прохожу по коридору туда-сюда, что-то бормоча себе под нос. Всё это нисколько не проясняет ситуацию, и я обещаю себе подумать об этом завтра. ***** Забравшись в постель и как следует задёрнув полог, я думаю о Гарри, вспоминаю, каким недоверчивым и насторожённым взглядом он смотрел на меня сегодня на уроке зельеварения, когда я подал ему нужный ингредиент. Я думаю о том, каково было бы встречаться с ним, целоваться и, может быть, даже… Салазар, я чувствую, как нарастает моё возбуждение. Я поспешно накладываю Заглушающее и сжимаю свои соски, оттягивая их, пока не становится даже немного больно. Закрываю глаза и представляю Гарри, который гладит меня по груди, животу и бёдрам, намеренно дразня и не касаясь напряжённого, текущего члена. Я бы льнул к его рукам, умоляя дотронуться, сжать покрепче, приласкать ладонью, а он бы смотрел на меня и повторял, какой я красивый и желанный для него. Наконец, я решаю, что к этому моменту Гарри уже не смог бы дольше мучить меня, поэтому торопливо облизываю ладонь и наконец обхватываю свой член, сразу начиная резко и быстро двигать рукой, шипя от облегчения. Мой рот приоткрыт, и горло пересыхает. Я думаю, что если бы Гарри действительно был здесь, он целовал бы меня неистово и влажно, не допустив этой мучительной сухости. Облизываю губы, представляя, что это он ласкает их своим языком. Ловлю себя на том, что издаю какой-то монотонный скулящий звук с подвываниями в такт ускоряющимся движениям. Этот звук сменяется рычанием, когда оргазм накрывает меня, и я никак не могу успокоить колотящееся сердце.