Стукнутый

Сегодня ночью я совсем не могу сомкнуть глаз. Я не знаю, что принесёт мне завтрашний день. Чего мне ожидать от обозлённых и униженных Поттером Уоррингтона и Ургхарта? Да, пока их палочки в кармане моей мантии, у меня есть некоторая иллюзия власти над ними, но ведь палочки рано или поздно придётся вернуть! А Гарри? Как он поведёт себя со мной у всех на виду, когда мы встретимся на завтраке в Большом Зале? Сделает вид, что ничего не было? Просто удачный эксперимент? Блестящее подтверждение очередной теории умницы Грейнджер? Я закрываю глаза и вспоминаю его поцелуи, его надёжные руки, обнимающие меня, укрывающие от всего ополчившегося против меня мира. Он спросил, хочу ли я, чтобы он стал моим парнем? Пожалуйста, Мерлин и Салазар, все великие волшебники, ведь это не было игрой моего воображения? Возможно ли, что он спросил это просто из интереса? А если… если он хорошенько поразмыслит и решит, что ему, популярному и всеми любимому, вовсе незачем связываться с чокнутым, которого, к тому же, ненавидит вся школа? Мысли идут по кругу, застревают, путаются в голове, и наконец, уже к утру, я ненадолго забываюсь, чтобы увидеть во сне, как лицо Гарри, приближающееся ко мне, превращается в злобную рожу Ургхарта, который издевательски цедит: — Решил стать тайной подстилкой Избранного, малыш Драко? Маленьким грязным секретом? Мимо на метле проносится Элоиза Миджен. Она оборачивает ко мне своё обезображенное прыщами лицо и кричит: — Не слушай его, Драко, слушай только своё сердце! Тут в её голову врезается бладжер, Элоиза падает с метлы и разбивается об землю. Из её неподвижного тела вылетает призрачная Плакса Миртл. — Я знаю, чьё имя выкрикивает Гарри Поттер, — хитро говорит она, — сейчас я скажу тебе! Но тут птички Рионы окружают Миртл плотным кольцом и поднимают такой гвалт, что я не могу ничего расслышать. — Хей, Драко, опоздаешь на завтрак! — чирикает один из понарошку-фениксов голосом Блейза, и я открываю глаза с ощущением, что птички всю ночь клевали меня в голову. ***** Зеркало над раковиной в туалете демонстрирует мне осунувшееся лицо с красными, припухшими глазами. Гарри точно пожалеет, что вчера поцеловал меня. Я не представляю, как отреагирует мой факультет на то, что я вчера оштрафовал своих же. Однако Ургхарт с Уоррингтоном по какой-то причине молчат об этом и лишь угрюмо оправдываются перед разъярёнными однокурсниками, искоса поглядывая в мою сторону с затаённой злобой. — Не хочешь вернуть наши палочки? — шипит Ургхарт, улучив момент, когда я оказываюсь поблизости от него и нас никто не слышит. — Не раньше, чем вы извинитесь перед этой девочкой, Элоизой Миджен, — так же шиплю я, изо всех сил стараясь не выказать страха. Ургхарт бормочет проклятия в мой адрес, но, к счастью, он не владеет беспалочковой магией. ***** Во время завтрака все передают друг другу новость: сегодня рано утром отец забрал Элоизу Миджен из Хогвартса. Официальная, озвученная директором Дамблдором версия — по семейным обстоятельствам. Настоящей причины не знает, похоже, никто, но я подозреваю, что издевательства Уоррингтона и Ургхарта стали последней каплей, заставившей Элоизу принять такое решение. Гарри немного опаздывает. Войдя в Большой Зал, он сразу находит меня взглядом, улыбается и машет рукой. Я давлюсь булочкой, и Панси приходится постучать меня по спине, а когда это не помогает, применить заклинание «Анапнео». — Ого! — я впечатлён, и, как только мучительный кашель оставляет меня, интересуюсь, когда и как она успела освоить целительское заклинание. — Мама научила, — объясняет Панси. — Когда у тебя есть престарелый дедушка, который постоянно давится едой, приходится научиться и такому. Лучше скажи-ка мне, Драко, дорогой, с чего это Поттер сияет, как новенький галеон, и с какого перепугу машет тебе? Драко?! — Ну-у… — я мнусь и точно уверен, что моё лицо и шея пошли красными пятнами. Благо, Крэбб и Гойл полностью поглощены своими гигантскими порциями, а Блейз нежно воркует с Дафной Гринграсс и не прислушивается к нашему разговору. — Когда вы успели подружиться? — не отстаёт Панси. — Вчера Поттер весь день околачивался на стадионе, а ты, насколько я знаю, торчал в библиотеке, несчастный зубрила, а вечером расслаблялся в ванне старост. О… — её глаза расширяются, — только не говори мне, что вы пообщались в ванне старост. Вы что… — Нет! — шёпотом ужасаюсь я. — Мы просто… просто поцеловались. — Просто поцеловались?! Даже не думай, что легко отделаешься от меня, я жажду подробностей! Уоррингтон и Ургхарт с другого конца стола сверлят меня ненавидящими взглядами, но выступать не решаются. Закончив есть, я встаю и выжидательно смотрю на Панси. — Иди уже, — легонько подталкивает она меня, — вон твой Поттер тоже позавтракал и, видимо, говорит своим, что пойдёт без них. Я вспыхиваю и торопливым шагом иду к выходу. Гарри нагоняет меня, берёт за руку и разворачивает лицом к себе. — Доброе утро! — тихо говорит он, глядя мне прямо в глаза и легонько, почти невесомо целует в губы. Однако этого оказывается достаточно, чтобы Большой Зал взорвался. Потрясённые ахи-охи, нервные смешки, свист… Рыжий Уизли давится пирожком, так же, как я в начале завтрака. — Анапнео! — сердито говорит Гермиона и немного сильнее, чем это необходимо, хлопает его по спине. Ну, в том, что эта умница знает все заклинания на свете, я и не сомневался. — Идём? — как ни в чём не бывало, говорит мне Гарри, и я, всё ещё не вполне веря в происходящее, иду за ним. ***** Уже в коридоре нас догоняют хмурые Уоррингтон и Ургхарт. — Можно нам получить наши палочки, Малфой? — сквозь зубы спрашивает Уоррингтон. Я молча достаю палочки из кармана моей мантии и протягиваю им — ситуацию с Элоизой всё равно уже не исправишь. Вряд ли она захочет вернуться, даже если эти ублюдки пошлют ей извинения с совой. Гарри окидывает их мрачным, тяжёлым взглядом, но, как только они уходят, его лицо светлеет. — Выходит, я совсем не знал тебя, Драко. Никогда бы не подумал, что ты заступишься за кого-нибудь, а уж тем более, за девочку-гриффиндорку. Ведь ты всегда был таким… Видимо, в моём лице появляется что-то такое, от чего Гарри осекается: — Прости меня. Иногда я забываю, что ты совсем ничего не помнишь. А я впервые думаю, что, возможно, и не хочу вспоминать, кто я и каким я был. ***** Но мне вряд ли позволят это сделать. Как только уроки заканчиваются, и Гарри уходит на дополнительное занятие к нашему директору, ко мне тут же, с не предвещающим ничего хорошего видом подходят его верные друзья. Вернее, подходит Уизли, а Гермиона следует за ним, явно недовольная тем, что он собрался сделать. — Слушай сюда, Хорёчья Морда, — практически рычит Уизли. — Когда Гарри в начале учебного года уверял меня, что ты что-то задумал, я не поверил. Но сейчас… Что ты сделал с Гарри? Признавайся, что у тебя на уме? Я ни минуты не верил в то, что ты потерял память, мерзавец! Искусно притворяешься, так же, как и на третьем курсе, когда сделал вид, будто тебя изувечил Клювокрыл! Я ошарашен этим напором и не знаю, как реагировать. Я уже в курсе, почему рыжий зовёт меня Хорьком, но кто такой этот Клювокрыл? Возможно, это гиппогриф, о котором упоминала мадам Помфри? Но я вовсе не притворялся тогда, об этом свидетельствуют оставшиеся на руке отметины. Мадам Помфри сказала, что практически невозможно избавиться от шрамов, оставленных магическим существом. Я чувствую себя слепым, которого грозятся наказать, если он тотчас же не прочитает написанное на доске. Гермиона явно видит мою растерянность и возмущённо осаживает брызжущего слюной Уизли: — Рон, как тебе не стыдно? Он нездоров! — О, конечно! Бедненький больной Малфой! Когда его самого останавливало, что кто-то болен, слаб или не так богат и влиятелен, как его драгоценный папенька? Разве он жалел тебя, когда называл «поганой грязнокровкой»? Гермиона болезненно морщится. Ох, Мерлин! «Грязнокровка» — совершенно недопустимое, отвратительное оскорбление, призванное унизить волшебника магловского происхождения. Я называл так Гермиону? Умницу, талантливую колдунью, справедливую и чуткую девочку, которая даже после такого способна испытывать ко мне сочувствие?! — Прости, — срывается с моих губ. А в голове неожиданно вспышками мелькают обрывки странных, практически сюрреалистичных воспоминаний: Уизли, согнувшийся пополам и блюющий слизнями, разгневанная Гермиона, со всей дури впечатывающая кулак в мою переносицу. Могло ли такое быть на самом деле? — Забудь, Малфой, — машет рукой Гермиона, — мы были тогда совсем детьми. К тому же, — она усмехается, — я уже хорошенько врезала тебе за это на третьем курсе. Ох, значит, мой мозг не обманывает меня и не генерирует фальшивых воспоминаний. — Я буду следить за тобой, Малфой! — продолжает кипятиться Уизли. — Даже не думай, что тебе удастся одурачить меня! Если ты только посмеешь причинить вред Гарри… — Драко никому не может причинить вреда! — раздаётся убеждённый, звенящий от возмущения голосок. Риона Пиквери берёт меня за руку и сердито, исподлобья смотрит на Уизли. — Драко хороший и добрый! Он отдал Стивену Сэмюэлсу все свои конфеты, только немножко оставил своим друзьям! Даже мои птички не боятся его! У меня есть птички, но тебе я не скажу, какие, потому что это секрет, а я не рассказываю секреты грубым и злым мальчишкам! Уизли беспомощно открывает рот, но тут же вновь захлопывает его, не найдя, что возразить. — Ты и впрямь бываешь ужасно грубым, Рон, — подтверждает Гермиона, совершенно выбивая почву из-под ног Уизли. — Я глаз с тебя не спущу, Хорёк, — не сдаётся тот. — Пойдём, Драко, — тянет меня за руку Риона, — я хочу, чтобы ты пошёл со мной покормить моих птичек. — Смотри, как бы он не поубивал твоих птичек, — бурчит Уизли. — Драко не способен никого убить! — возмущённо говорит Риона. — Я ему доверяю! Если бы я мог доверять себе так же, как эта малышка, но я не могу, ведь я совсем не знаю человека по имени Драко Малфой. ***** — Расскажи мне обо мне, — прошу я Гарри, когда мы усаживаемся на большом камне на берегу озера. — Что тебе рассказать? — он смотрит на меня так, словно боится, что я исчезну. Или, может, он опасается, что я снова стану прежним, тем Малфоем, который вечно доставал его, сломал ему нос и сбил с метлы? — Почему я сбил тебя с метлы? — Потому, что ты засранец, — смеётся Гарри. — Засранец, который никогда не мог смириться с тем, что я лучше ловлю снитч! Что-то внутри меня подталкивает съязвить в ответ, сказать что-то вроде: «Это мы ещё посмотрим!», но я прикусываю свой длинный язык, который, видимо, не раз доводил меня до неприятностей. Вместо этого я осторожно спрашиваю: — А нос? Кэти сказала, что я сломал тебе нос в школьном поезде. — Ага, — кивает Гарри, — сначала обездвижил, а потом сломал нос и оставил лежать в поезде. — Мерлин… — Ты был зол на меня. Из-за отца. Я вроде как косвенно поспособствовал тому, что он оказался в Азкабане. Извиняться не буду. Твой отец, он… как бы это помягче выразиться… Он не очень хороший человек, Драко. Вся кровь бросается мне в лицо, и я закрываю его руками. Гарри несмело гладит меня по волосам. — Прости. Прости, Драко. Тебе, должно быть, тяжело всё это. — Мой отец, он… он как-то связан с той Тёмной Меткой, которую ты упоминал вчера? Ты думал, что она есть и у меня. Что это за Метка? Расскажи мне. — Давай не сегодня, Драко. Давай просто проведём день вместе, не думая о плохом. Мы целуемся долго и сладко, и я пытаюсь запомнить эти мгновения. Я готов отдать все свои прежние воспоминания, пусть они никогда не вернутся ко мне (ну, только маму я хотел бы вспомнить!), лишь бы не забыть, что Гарри целовал меня так, словно я и вправду дорог ему. — Хочешь, я расскажу, как впервые увидел тебя? — усмехается он. Я киваю, всё ещё слегка ошалевший от глубокого поцелуя. — Ты был таким высокомерным маленьким говнюком, — начинает свой рассказ Гарри. — Напомнил мне моего двоюродного братца. Слушая историю своего знакомства с Гарри, я понимаю, как был уязвлён в самое сердце его отказом дружить со мной. Даже сейчас, когда он с улыбкой смотрит на меня, я чувствую отголосок той боли и обиды, поселившихся в моём детском сердце. Я вижу себя глазами Гарри — невыносимого, заносчивого, капризного, всегда готового на пакости, и мне всё больше становится ясно, что все эти годы я отчаянно старался привлечь внимание мальчика с зелёными глазами. — А потом я вдруг понял, — возвращает меня в реальность голос Гарри, — что каждый раз, заходя в Большой Зал, ищу тебя взглядом, что не нахожу себе места, если не знаю, где ты, что с тобой. Я понял, что скучаю, если ты больше двух дней не задеваешь меня, и тогда стремлюсь сам тебя спровоцировать. Понял, что смотрю на тебя так, как другие ребята смотрят на девчонок: любуюсь твоими волосами, твоей кожей, длинными ногами, изящными пальцами… А в этом году я пришёл в бешенство, когда подумал, что ты… прости, мы решили сегодня не говорить об этом. Там, в ванне старост, я испугался, что могу убить этих ублюдков за то, что они собирались сделать с тобой. Я невольно вздрагиваю, вспоминая, и Гарри тотчас обнимает меня. — Я думаю, что я влюбился в тебя, Драко Малфой. В тебя любого. И в того прежнего засранца, которого ты не помнишь, и в такого, как сейчас — без твоей вечной высокомерной маски, без предрассудков, которые в тебя вдолбил твой отец. Я совсем не уверен, захочет ли Гарри быть со мной настоящим, с тем, кто позволяет своим приятелям отбирать конфеты у детей и называет его подругу грязнокровкой. Поэтому я целую-целую-целую его, взахлёб, как дорвавшийся до воды путник, измученный долгим блужданием по бесплодной пустыне, пока у меня ещё есть время, пока не вернулся настоящий Драко Малфой.