Ромашковый чай

Я лежу у нее на коленях лицом в простыни, в белье, лёгкой домашней кофте и теплых вязаных носках — у меня вечно мерзнут ноги, — а она почти невесомо гладит мои бедра. Руки согнуты в локтях, и пальцы едва касаются шеи. Ее квартира пахнет лемонграссом — запах укутывает, как льняная накидка в жаркий день. Падающие на лицо волосы частично закрывают цветистый гобелен на стене напротив. В лучах солнца плавают пылинки. — Не нервничаешь? — Пожалуй, нет, — поднимаю голову, — Предвкушение, скорее. И опасаюсь, что мне не понравится. Обидно выйдет. Она улыбается, убирает мне волосы с лица и шеи. От прикосновений идут мурашки. — Обидно. Но мы найдем ещё какое-нибудь развлечение, верно? — согласно пожимаю плечами, — Помнишь стоп-слово? — Полынь. Она кивает. Я опускаюсь. На бедро падает первый удар, быстрый и совсем нестрашный. По коже словно рассыпаются иголочки. Выдыхаю и прогибаюсь, окончательно зарываюсь лицом в простыни, чувствуя привычное густое тепло меж бедер. Почти неловко возбуждаться так быстро. — В порядке? — Хорошо. Продолжай. Удары сыпятся быстро, несерьёзно-кусачие и короткие. Греющие. Комната наполняется звоном, кожа теплеет, а мне странно спокойно. Спустя десять — я машинально считаю — она делает паузу и снова пробегается по коже пальцами. Касания кажутся бархатом. Она мягко водит по ягодицам, сглаживая ощущения, снимая, точно тонкий шелк. Бьет вновь. Снова серия ударов, снова быстрых и лёгких. В этот раз их больше. Покалывающее тепло уже кажется родным, боль расходится мягкими волнами, и волнами же неумолимо растет возбуждение. Я закусываю губу, подавляя желание тереться об ее бедра. Она останавливается, не касаясь, давая прочувствовать. Боль, уже совсем безобидная, медленно впитывается в кожу, и в тишине отвлечься больше не на что. От возбуждения клитор почти саднит, и заново пришедшее понимание, как именно я лежу, не улучшает ситуацию. Выгнутая поясница, поднятые ягодицы. Где-то на краю сознания пляшет выученный стыд, но я старательно гоню его прочь. Хочется хотя бы сжать бедра, но она точно заметит. А так ее развлекать я не планирую. Пока. Она дразняще царапает кожу, и я вздрагиваю. — Сильнее, хорошая? — Пожалуйста. Сработало бы и простое «да», но от просьбы на языке терпко и сладко, а внизу живота ещё теплее. Само-саботаж это весело. Уже совершенно не страшно, и кажется, что любой удар — забавность. Ключевое слово, конечно, «кажется». Она прекращает легко похлопывать кожу и бьёт. Ох. Проглатываю вскрик. Боль глубокая, густая и одновременно жгучая. Она делает паузу и бьёт снова. Я сцепляю пальцы в замок. Приходится начинать следить за дыханием. Два, три, четыре… Боль отдается вспышками на внутренней стороне век, вдохи становятся быстрыми и поверхностными, а в белье уже отчетливо чувствуется влага. Не сжать бедра становится вопросом гордости. — Как ты? — В порядке, — голос звучит нормально. Хорошо. Она ускоряет ритм, и я сжимаю зубы. Боль горячая, разливающаяся по коже и внутрь, и каждый раз, когда удары попадают на одно место, я морщусь, стараясь не скулить. Когда она останавливается, понимаю, что задержала дыхание. Кожа горит. Она мягко выпрямляет мои руки, укладывая предплечья на кровать, и убирает мне волосы за ухо. Наклоняется ближе и шепчет ласково, водя ногтями по бедрам. — Посчитаешь для меня, солнце? По шее бегут мурашки и дыхание сбивается, не успев восстановиться. В горле сухо, но голос ещё слушается. — Хорошо. Медленно поднимаюсь на локтях. Посчитать. Не должно быть сложно. Удар. Чувствительная кожа реагирует обиженным хлестким отзвуком, плечи вздрагивают. Сглатываю насухую. — Раз. Симметрично по другой ягодице. Жить можно. — Два. Третий там же, где первый. Больно. Кожа словно звенит. — Три. Четыре, — и почти сразу за ним — Ш-сс... Пять! Втягиваю воздух сквозь зубы и говорю слишком громко. Первая ошибка. Она держит ритм. На «шесть» дыхание сбивается и «семь» больше похоже на жалобный выдох, чем на слово. — Громче, — она безжалостно бьет по тому же месту. Слово отдается возбуждением. — Семь. Громко, но как-то жалко, надломленно. Морщусь. — Молодец, — она делает паузу, и я дышу. Беру себя в руки. «Восемь», «девять» и «десять» выходят четкие и твердые. Я, довольная собой, по глупости теряю бдительность. Следующий удар будто даже жестче прошлых, по коже точно огнем проходятся. Глаза влажнеют. Я безнадежно громко вскрикиваю и падаю лицом в руки. — А-а! Одиннадцать! Ещё раз. Перед глазами будто искорки. — Двена-... Двенадцать. Голос жалобно вздрагивает вместе со мной, и я принимаю поражение. Даже голову поднимать не хочется. Боль жжется, мешаясь с возбуждением, смесь незнакомая и выбивающая из колеи. Она ласково гладит меня по спине, перебирает волосы. — Ты умница. Ты молодец. Особенно для первого раза. Я очень тобой горжусь. Не слишком? Улыбаюсь в матрас и мотаю головой, шурша носом по ткани. Тепло. — Хорошая, поговори со мной, — она зовёт. Приподнимаюсь на локте, поворачиваясь к ней. Глаза у нее теплые и улыбающиеся, — Как ты? Прочищаю горло, но первое слово все равно выходит хрипловато. — Замечательно. Мне понравилось — больно, но вкусно. К тому же, — перехожу на театральный шепот, — Ты не представляешь, какая я возбуждённая сейчас. Это какой-то ужас. Она хитро щурит глаза и я жалею-не жалею о своих словах. Я знаю этот взгляд, и в особенности то, что за ним следует. — Прямо-таки и не представляю? Она скользит пальцами меж моих бедер и дразняще давит на клитор. По телу как разряд проходит. Боже, как хорошо. Я прикрываю глаза и сдерживаюсь, чтоб не растечься по кровати снова. Она усмехается. — Ну-ка привстань. Слушаюсь, чуть пошатываясь. Она ловко выскальзывает из-под меня, и я не успеваю понять, когда она вновь укладывает меня на простыни. Только чувствую, как ткань внезапно слишком грубо трётся об ягодицы, и ее колено меж бедер. Она улыбается и легко — слишком легко — проводит кончиком носа по шее. Выдыхаю, чувствуя ее невесомые, почти щекотные касания под кофтой и то, как она быстро целует мои плечи. Словно пёрышки на ветру. Слишком мало. — Ещё, — хриплый выдох. Она усмехается и льнет губами к шее, гладит ладонями ребра. Привычно подставляюсь, тяжело дыша, толкаясь бедрами вперед. Тело словно плавится, каждое касание как по оголенным нервам: горячо, остро и сладко. Голова запрокидывается. Реальность уплывает, и перед глазами остается только винный бархат, мед и золото. Искры. В сознании что-то бьётся, выдирает меня из полутьмы — правое плечо и ребра вспыхивают болью. Она стискивает на моей коже зубы, вонзает ногти глубже. Грубо, сильно, требовательно. Выгибает так, что спина хрустит, а собственный протяжный стон отдается возбуждением. Она не отпускает, сжимает челюсти сильнее, чертит ногтями борозды, будто огнем по коже, и стон перерастает в крик. — Как ты думаешь, что ты делаешь? — она рычит на ухо, а в голосе отзвук веселья. Я полусознательно скольжу по ней взглядом, пока не понимаю, что все это время толкалась в ее колено. Ой. — Прости?.. — Не знаю, не знаю, дорогая, — она берет волосы у корней, тянет, кусает нежную кожу за ухом. Глаза закатываются, тело прошивает мурашками, и я скулю, — Я не разрешала такой самодеятельности. — А ты успела ее запретить? — она бьет меня по бедру и я втягиваю воздух сквозь зубы. Вот же… — Договоришься до ремня. Или до запрета на оргазм, — она кладет руку мне на горло и скользит вверх, чуть давя. Потолок белый-белый — Или до всего вместе. Голос у нее вкрадчивый, шелковый. От ее слов нестерпимо хочется снова упереться ей в колено. Хотя бы какое-нибудь давление, ну пожалуйста. Это же невыносимо. Я сглатываю. — Ты только сильнее меня заводишь. — Да-а, я знаю, — она тянет слова, совершенно не скрывая наслаждения ситуацией — Ты ведь помнишь, как я люблю твои отчаянные просьбы. И в этот раз, благодаря твоей маленькой инициативе, просить тебе придется немного дольше, — она сжимает мои бедра, и розово-золотое тепло мешается обиженным покалыванием пострадавшей кожи. Стон выходит слишком громким, — Или не немного. Она опускается, выцеловывает внутреннюю сторону бедер, царапая поврежденное. Контраст сбивает, изводит, дыхание ускоряется. Меня не хватает на долго. Да и не должно, прямо сказать. — Пожалуйста… Мне нравится играться голосом. Добавлять в слова лёгкие придыхания, будто старательно скрываемые запинки, тянуть в сладость гласные. Это заводит меня. И я прекрасно знаю, как это заводит ее. Одним движением она оказывается перед лицом, глаза у нее потемневшие и азартно поблескивающие, встрепанные кудри падают из-за ушей. — Нет. Она выдыхает на ухо и кусает мочку, оттягивая. Снова соскальзываю в теплое полусознательное. Желание плавит. Я отчаянно цепляюсь за изголовье кровати, пытаясь отвлечься хоть на что-то. Тело гнется, слушаясь ее, от каждого легкого прикусывания мурашки, ощущения сливаются в единое, терпкое, золотое и тягучее, разливающееся под кожей. Невозможно хорошо. Голос почти срывается. — Прошу, пожалуйста. — М-м-м, нет. Не верю. Улыбаюсь. Как же ещё. Она тянет с меня кофту и холодный воздух омывает кожу. Хотя, скорее всего, воздух теплый — это я слишком горячая. Все привычно. Она играется мной, как хочет: то легко водит пальцами, то пускает ногти глубоко в кожу, то целует, то кусается, то зализывает места укусов, тянет за волосы, целует за ушами, шепчет что-то влюбленно-насмешливое. Я не различаю, что. Оргазм так близко, и «пожалуйста» — единственное, что остается в мыслях, и я не понимаю, когда говорю вслух. Цепляюсь за ее спину, сминая рубашку, вжимая ее в себя. Тело горит и изгибается, возбуждение завязывается тугим плавящим узлом, а я скулю. Иногда различаю «нет» в ответ на свои полусознательные мольбы, и узел затягивается лишь сильнее. Она отпускает меня — прошло то десять минут, то полчаса, то час — и я с трудом открываю глаза. Солнечный свет режет взгляд. Голову ведёт, когда я поднимаюсь на локтях и пытаюсь сфокусироваться на ее лице. Получается, но плывет все остальное. Неважно. Тянусь вперёд, беру ее лицо руками. Целую. Отчаянно, рвано, влажно, коротко. Не отдышавшись. Повисаю на ней бессильно, утыкаясь лицом в шею — она вздрагивает, — чувствуя ее руки, поддерживающие меня под спину. От каждого прикосновения дрожь, а желание застилает взор маревом, пляшет на кайме сознания малиновыми огоньками. От возбуждения почти больно. У меня не получается думать. — Пожалуйста. Пожалуйста. Я скоро с ума сойду. Она молчит, только рассматривает меня странным взглядом. Осторожно усаживает меня на свое бедро — требуется пара лишних секунд, пока ноги вновь начинают меня слушаться. — Дерзай. Я смотрю на нее с сомнением, а она поднимает брови, усмехаясь. — Неужели уже не хочешь? Содрогаюсь от перпективы ждать ещё, сглатываю и мерно скольжу бедрами назад-вперед. Нестерпимо хочется быстрее, но тягучее чувство медленно подступающего оргазма слишком хорошо, да и на ритм жестче мое тело сейчас не способно. От каждого движения прошивает удовольствием, закрываются глаза. Голодно, сбивчиво целую ее шею, прикусываю и оттягиваю кожу, и она тихо и мягко стонет. Чудесный звук. Оргазм совсем близко и приходится замедляться и того сильнее — ноги слишком дрожат. С трудом разлепляю губы. — Прошу, можно? Она тянет время, рассматривает меня, чуть прищурившись. Облизывается. В груди что-то обрывается при мысли, что она сейчас откажет, но она щадит меня в этот раз. — Можно. Улыбаюсь, выдыхаю короткое «Спасибо». Каждое движение бедер выбивает из меня тихий стон. Ещё немного… Перед глазами зажигаются искры. Я откидываюсь назад, прогибаясь. Оргазм медленный, заливающий с головой, вымывающий мысли, оглушающий, слово океанская прибойная волна. Тело больше не горит — плавится, обмякая, посекундно вздрагивая, ноги слабеют. Сладко, и терпко, и густо, и в ушах шумит, а я все вжимаюсь в ее бедро, в надежде продлить ощущения. В конце концов я падаю ей на грудь, блаженно ослабшая, отстраненно понимая, как сильно сжимала ее плечи. В тишине она перебирает мои волосы. Мне чуть щекотно. — Ты неприлично красивая. — Ты тоже, — отвечаю не думая. Губы плохо слушаются. Она смеётся. Спустя пару долгих, мягких минут она ласково чешет мне за ухом. — Второй? Я согласно мычу, с трудом разворачиваясь, устраиваясь между ее ног. Она мягко укладывает мою голову себе на плечо и знающе доводит меня пальцами. Второй оргазм быстрее и поверхностнее первого, и ощущается скорее как его продолжение, нежели отдельная разрядка. Я окончательно растекаюсь по ней, почти ни о чем не думая. Тепло и уютно. — Хочешь чаю? — Хочу. И на следы от ударов посмотреть хочу. Но позже… — Позже так позже, — она легко соглашается — Какого? Задумываюсь, со странным трудом выуживая из разума воспоминания. Она вытягивает из-под нас простынь и укрывает меня до плеч. Я кладу голову ей на грудь. — Который с облепихой и имбирём. Пряный такой. — Замечательный выбор.