Ромашковый чай

Я держу нож у ее горла, оттягивая голову за волосы — лезвие на нежной коже под челюстью. Она смотрит на меня крайне вовлеченной в лекцию студенткой, и взгляд этот до забавного не к ситуации. Такая красивая. — Как-то так. Я отпускаю мягкие кудри и передаю рукоять ножа ей в руки, и она кивает с исследовательской сосредоточенностью, усаживая меня на свое место. Проводит костяшками по щеке, прежде чем запустить руку в волосы, перехватывает нож поудобнее, а мне неуместно спокойно, словно она поправляет мне макияж. У нее меняется выражение лица. Совсем немного — расслабляются брови, чуть опускаются веки, но взгляд преображается разительно. Непреклонный, бесстыдно изучающий, примеряющийся. Тяжело не отвести глаз. Слезы выступают от того, насколько резко она оттягивает волосы, и лезвие кусает кожу холодом. Дыхание ускоряется, а я мечусь взглядом от ее лица к рукояти и обратно. Конечно, кто бы мог подумать что чувствовать нож у своего горла это страшно? — Верно? Лёгкая улыбка, а голос играючи-сладкий. Ей не нужен ответ. Она его видит. Но я отвечаю все равно. — Да. — Я рада, — она обнажает зубы. Пропускаю и без того короткий вдох, когда она вжимает лезвие чуть сильнее, — Ты так беспокойно дышишь, скоро голова кружиться начнет. Посмотри на меня. Вдох… Я с трудом встречаю ее взгляд и медленно, прерывисто вдыхаю, слишком хорошо чувствуя узкую полосу лезвия, иррационально жду горячие струйки крови. Пронзительная беззащитность плавится желанием — Умница. И выдох. Слушаюсь, как получается. Лезвие скользит по коже и я против воли вскрикиваю. Смех — она сдвинула его совсем-совсем немного. — Я же сказала, смотри на меня. Неужели это так сложно? — Я впиваюсь в ее глаза взглядом, пока она ведет ножом по коже. Одновременно жарко и холодно, сглатывать страшно — Дыши, трусишка. С тобой ничего не будет. — Посмотрела бы я на тебя в этой ситуации. Полушепот — громче не выходит. Она усмехается и наклоняется ближе. — Захочешь — посмотришь. Воображение заботливо подкидывает мне картинку и в сознании что-то искрится. Округленные испугом глаза, сбивчивое дыхание, кончик языка, быстро облизывающий пересохшие губы… Возбуждение растет странно резко. — О-о, а идея-то понравилась, как я вижу. Она отнимает от шеи лезвие и выцеловывает оставленную им линию. По коже рассыпаются теплые мурашки. — Прости, радость, но тебе придется подождать. Сначала я придумаю, что с тобой сделать. Голос сочится предвкушением, тягучим и острым, и даже этого мне хватает, чтобы непроизвольно сжать бедра. Она вводит между ними колено, упираясь в диван — бессловестный намек. — Что хочешь. Она ведет кончиком лезвия от шеи до ключиц, и я жмурюсь, поднимая голову, едва-едва удерживая дыхание размеренным. — Очень опрометчиво говорить такое девушке с ножом. — Я тебе доверяю. Она кладет голову мне на плечо, и от ее дыхания по коже иголочки. — И я очень это ценю. Кончик лезвия упирается в ворот футболки, оттягивая. — М-м, так не пойдет. Снимай, — дрожащими руками тяну с себя ткань, складывая рядом, — Умница. Сама аккуратность. А шорты твои мы пока оставим, все равно они достаточно короткие, — она ведет ниже, меж груди, невинно целует меня в нос — Закрой глазки, солнце. По телу льётся холод, сердце заходится за ушами. Ноги немеют. Не видеть, потерять последнюю пародию на контроль, чувствовать искрящейся в попытке восполнить кожей каждое слово… Тлеющее возбуждение вспыхивает медовым контрастом. Ни слова не выдавить. — У тебя такое лицо, будто я попросила тебя палец отрезать. Закрой, это не больно, я обещаю, — она склоняет голову, щурясь, — Не заставляй меня повторять. Я сглатываю вязкую слюну и медленно, ужасно медленно, заходя-в-незнакомую-темную-воду медленно закрываю глаза. Люстра подсвечивает внутреннюю сторону век слабой рыжиной. Шершавая обивка дивана внезапно ощутимо упирается в спину. Искорки вцепляются смешливыми когтями в ребра, и я замираю на середине вдоха — она давит на лезвие. — Молодец. И не открывай. Она выдыхает на ухо и обхватывает губами мочку. Сминаю обивку, боясь двинуться — тело прошивает электрическое тепло, но лезвие предостерегающе прикусывает кожу. Желание отклониться, прогнуться, опустить плечи уходит в голос. Ее улыбка отпечатывается на коже. — Уже? Она ведет поцелуи от уха вниз, по шее к ключицам, и обратно, и я стону, почти крича. Не дернуться, не дернуться, не… Под кожей пульсирует жар, невообразимо деля место с холодным сладким страхом, сплетаемый с ним искрящимся пряным электричеством. Возбуждение вплавляется в мозг. Она отнимает лезвие от кожи и я вдыхаю полной грудью, подставляясь под ее руки. Они гладят, словно в попытке запомнить, сминают грудь, проходятся теплом по животу, мучительно-невесомо касаются внутренней стороны бедер. Жар заливает, отпечатки ее ладоней пульсируют золотом на рёбрах и талии, кусающиеся поцелуи цветут на шее и ключицах дурной ягодой, и рыжина перед глазами становится розовой. Тело все мягче, под кожей вязкое удовольствие, отдающее отчаянным ноющим теплом меж бедер и хмелем в голову. В дрожащих ладонях — ее плечи. Ближе, вжать, вплавить в себя, перемешать золото с винным… Колко. Я забываю, как дышать. Глаза распахиваются сами. Она приподнимает мой подбородок кончиком ножа. Жмурюсь. Тихое цоканье льет по спине тлеющие мурашки. — Я же сказала не открывать. — Прости. Кожа до ужаса ощутимо вжимается в лезвие на гласных и просто приоткрыть рот стоит усилий. — Штрафишься, хорошая. — Прости, — выдох, не слово. Нож лениво скользит ниже, до самой резинки шорт. Не дышу. — На первый раз пусть, — успеваю облегчённо выдохнуть, когда металл ложится на щеку плоской полосой, — Покажи-ка язык. В груди что-то замерзает. Простое, почти любимое движение даётся с невозможным усилием. Не отдернуться, когда на язык ложится нож, стоит ещё бо́льших. Лезвие вжимается в плоть все сильнее, из головы горной рекой вымывает все мысли, оставляя только пронзительную четкость чувства, ещё и ещё, и вот-вот плоть разойдется, и рот зальёт вкус металла, пачкая грудь и подбородок. Лезвие соскальзывает, кусает, чуть стукая об зубы. Крик. — Тише-тише. Это была тупая сторона ножа. Пытаюсь отдышаться, отделаться от лживого привкуса-отзвука металла. Под веками тают цветные искры. — Ты… — Что я? — голос улыбается, лезвие ложится на внутреннюю сторону бедра обманчивой невинностью. Я давлюсь несказанными словами, — Ну? — лезвие медленно скользит вверх по бедру, чудом не разрезая кожу. Я втягиваю воздух сквозь зубы, вонзая ногти в обивку. Паника бьётся в груди каленым стеклом. — У тебя жестокие шутки. Она давит лезвие в чувствительную кожу у самого края шорт, и выпущенные коготки-мурашки впиваются в спину. Если она его сдвинет — пойдет кровь. — Они тебе потому и нравятся. Я же вижу, как ты дышишь, как ты губы прикусываешь, как бедра пытаешься свести. Ты ведь наслаждаешься, я права? Неловкость колется за ушами. Я забываю, как легко она меня читает. — Права. Лезвие исчезает. Еле слышный съеденный ковром стук — она опускается на колени. Бедра обжигают влажные поцелуи — разводы пряного глинтвейна поверх сетки льда, плавяще-нежные, мед для помнящей грубость ножа кожи. Выбивают воздух, вливают в кровь терпкое требовательное возбуждение, и я просяще подаюсь бедрами вперёд, скуля. На просьбу отвечает нож. Она выцеловывает кожу, вдавливая в бедро кусачее голодное лезвие, и неизвестная, опасно-играючая, слишком яркая смесь пульсирует в голове белым. Такой нужной, жизненно необходимой паузы чтоб суметь вытащить из розового* меда иглы, она мне, разумеется, не даст. Мысли сплавляются, мешаясь концами и началами, обрывками и сердцевинами в медь. Поцелуй, глубокий и пьяный — нож у горла. Вслед колким белым искрам лезвия — лепесточные касания губ. Связывающий холод на бедрах; льющееся по ребрам золото; жгущие талию пальцы; на грани белого-с-красным царапины вдоль груди; острие ножа за ушами; холодное кованое предупреждение меж ребрами, и выгибающие безжалостным удовольствием поцелуи по шее; «не двинься» и «подставляйся»; страх и блаженность. Все разом. Тело истерзано-изнежено лезвием, губами и пальцами, полосами-укусами-поцелуями, контраст безжалостно тянет сознание в разные стороны, заставляет вмещать невместимое, бьёт на цветные осколки, смешивает и требует собрать. За веками пятна, во рту сухо, воздух словно зимний, а игнорируемое возбуждение в отместку плавит ноги и речь. От того, что бедра не сжать, хочется выть. Но я лишь скулю. — Солнце, посмотри на меня. Ресницы влажные, а люстра режет взгляд светом. Ее лицо одновременно знакомо и нет. Лезвие там же, где и было в самом начале — на нежной коже под челюстью. — Расскажи, что ты чувствуешь. Сглатываю, почти закашливаясь — от дыхания ртом в горле песочно сухо. Собирать мысли — словно искать стекляшки в темной воде. — Много чего, — сиплый шепот, и не получается толкнуть его выше, в громкость. — Я вся внимание. — Так тяжело думать… Она ласково массирует мой затылок. — Смотри, тоже чувство. Я выдыхаю и облизываюсь, отпускаю надежду найти подходящие слова. — Страх. Но хороший, как предвкушение. Беззащитность, беспомощность- Она сдвигает лезвие и я давлюсь словом. Почти неловко — за это время можно было бы и привыкнуть. — Я… Что-то не так сказала? — Нет, что ты. Мне просто нравится твоя реакция. Мне вдруг становится весело. Как чувствовала, что она это скажет. — Ничего себе. Сначала страх и беззащитность, а потом она на меня глаза закатывает. — Да как-то подыспарился страх уже. Кожа головы вспыхивает болью, и лезвие довольным цепным псом оцарапывает шею. — Ладно, ладно, не испарился, — слова больше похожи на писк. Она довольно улыбается, — Ещё возбуждение. Сильно. — Давай не будем об очевидном. Подколка отдается неловким теплом под ребрами. Одно дело знать, что у тебя все на лице написано, другое дело, когда в это носом тыкают. Ещё и с такой улыбкой. — …Свободу? В каком-то смысле. У меня нет шанса контролировать ситуацию, — сглатываю, — Может, отпустишь волосы немного? Прошу. Полузадушенный скулеж — она лишь перехватывает руку крепче. Выступают слезы. — С чего бы? Страх, беззащитность, беспомощность, возбуждение, свобода-в-каком-то-смысле. Ещё что-нибудь? Смаргиваю влагу. Слышать свои же возвращенные слова как видеть себя в зеркале во время секса. Красиво и уязвимо. — Много ощущений. Почти слишком. Все… Мешается, ничего не понятно, остро, сильно и… мысли отключает кошмарно быстро. — Спасибо, я старалась. — Ой, иди ты, а. Ай-й! Скальп, пожалуйста, не сними с меня! Она выпутывает руку из волос и целует за ушами, за каждым по очереди. По болезненно чувствительной коже искорки. — Прости-прости. Нож безобидно стукает об стол. Ее руки ласково гладят тело, знающе пускают по коже теплые колкие мурашки, поцелуи накрывают укусы и царапины любящим мягким шелком, и все в ее движениях шепчет о примирении. Наконец можно сжать бедра и от движения, кажется, кожа вплавляется в диван, а за закрытыми веками розовое марево. — …Можешь довести меня, пожалуйста? — Моя ты несчастная. Могу, конечно. Пальцы скользят по животу под резинку шорт и мягко накрывают клитор. Глаза распахиваются и я еле сдерживаю стон. После всего этого времени постоянного неудовлетворенного возбуждения прямые касания выбивают воздух, растекаются по крови плавящей нуждой. Она медленно ведёт пальцы по кругу, и каждое движение отдается вспышками под кожей. Собственное тихое «еще, еще, ещё» оборачивает мысли мягкой ватой, я толкаюсь бедрами навстречу ее пальцам, вжимаю ее в себя, царапаю спину, утыкаюсь лицом в плечо. Она целует за ушами, давит сильнее, ускоряет темп, выбивая из меня стоны. Все горит. Безостановочно шепчу полупонятное месиво из «не останавливайся», «ещё», «прошу, пожалуйста», а в голове только искры и талое золото, тело бьёт мелкая дрожь, и бесконечно тепло-тепло-тепло… Оргазм накрывает, как горячая вода после долгой зимней прогулки — оглушающий, жаркий, плавящий мышцы, вымывающий мысли и мягко забирающий способность двигаться. Руки обессиленно стекают с ее плеч, и она поддерживает меня под спину, аккуратно укладывая на диван. Какое-то время я слышу только мерный стук сердца в ушах, чувствую, как довольно успокаивается, укладывается жар. Она осторожно приподнимает мне голову. — Тц… Я всё-таки немного тебя порезала. Прости, пожалуйста. Я принесу перекись. — Не страшно. Кровь идёт? — Пока нет, но все же. Я сейчас. Закрываю глаза. Черед стенку открывается-закрывается холодильник, что-то шуршит, щелкает кнопка чайника. Диван чуть проседает, когда она садится рядом. Дергаюсь, когда царапины касается вымоченный в перекиси ватный диск. — Больно? — голос обеспокоенный, между бровей почти виноватая морщинка. — Нет, нет. Холодно. Она облегчённо выдыхает и протирает царапину пару раз, поддерживая меня пальцами под подбородок. — Тебе сделать чаю? — Давай. Ягодного, который химозный такой. — Хей! Он мне нравится. — Ну, мне иногда тоже. Но это не отменяет того, что он химозный. Она щелкает меня по носу. — Язва. — Твоя язва, между прочим. — Ага. Самая любимая. Идём.