Ромашковый чай

— На колени. Простая, короткая фраза. Всем знакомая. Можно даже сказать уставшая. Почти обесцветившаяся от затертости разными языками. Безликая. Но когда ее говорит она, сидя передо мной в кресле, до незнакомого сдержанная и оценивающая, когда голос ее, шероховатый и тихий, уверенный в том расслабленном смысле, что будто представить не может неповиновения, зачаровывающим спокойствием ведет звуки, тогда в груди у меня что-то холодеет, и я опускаюсь в мягкий ковер, неспособная поднять взгляд, голову, отшутиться. Я это предложила. Сказала, что у нас никогда не было «классических» БДСМ-сессий со всей их социально-представляемой атрибутикой, полной приказов, отведенных глаз, темных комнат и черного латекса, и что мне интересно. Сказала, что слово «Госпожа» не вызывает во мне никаких эмоций, что идея наказаний мне ужасно претит, и что вообще много у меня нестыковок с этой иллюзорной классикой, но общая идея чем-то отзывается, но за всей этой мишурой скрывалось одно единственное — я хочу попробовать. И вот я сижу перед ней на коленях, и лишь этот жест и обидно-короткая фраза перед уже вызывают мурашки, холодок под сердцем и пока слабое, полупрозрачное, как мотыльковые крылья, возбуждение. Я думала, что буду говорить невпопад, по-дурацки шутить и огрызаться и в принципе воплощать собой неопытную неловкость, но сейчас не то, что сказать что-нибудь, но даже взгляд поднять не выходит. Может, оно и к лучшему. Мельком все же смотрю на нее и тут же получаю такое же спокойно-наблюдающее «Глаза в пол». Слушаюсь, а в голове выцепленная в секунду картинка: насквозь пронизывающий, обволакивающий пряным дурманом взгляд. Хорошо, что она не сказала смотреть ей в глаза. Шуршит ковер, мелькают в поле зрения ее домашние штаны, и она опускается позади меня. — Заведи руки за спину. Она складывает их предплечье к предплечью, и уже веревка шуршит по ковру, когда она тянет меня к себе и говорит у самого уха, до теплых мурашек близко. — Попроси. Вдоль спины легкий холодок. Сглатываю. Говорю сбивчиво и тихо, прежде, чем говорить станет слишком сложно. — Свяжите меня, пожалуйста. — Свяжите? Искренний интерес. Понимаю, что сказала. Пробую окончание на вкус. — На Вы ощущается как-то правильнее. — Тебе лично или в принципе? — Лично. — Хорошо. Значит на Вы. Веревка трижды скользит меж спиной и руками. Не стягивает, но фиксирует — на пробу тяну в стороны, получается недалеко. Она терпеливо возвращает предплечья на место и сдвигает узел вверх. Я расслабляю спину, наклоняясь вперед, и волосы выскальзывают из-за ушей. Странное спокойствие льется под кожей, и я сама себе кажусь гибкой и податливой. Она вжимает меня в себя, наклоняет вперед чуть сильнее, прежде чем выпрямить, прогнуть обратно, уложив затылком себе на плечо, туго ведет веревку по телу над грудью. Кожа ее так близко, теплая-теплая, и она пахнет травяным чаем и грозой, а ее волосы — облепиховым шампунем, и все что я слышу — это ее дыхание и шуршание веревки поверх тонкой ткани майки. Мир сужается до нее и ее рук. Она заводит веревку за спину — кажется, закрепляет, — и ведет обратно, все так же прижимая меня к себе. Обнимает обеими руками, продевает пальцы между веревкой и телом и проводит по всей длине, выверяя. На шею ложатся поцелуи. Вздрагиваю, сбиваясь с дыхания, пытаюсь отстраниться — кожа внезапно чувствительная, — но некуда. — Смирно. Тихий, четкий шепот. Усилием замираю. Скулю, когда она прикусывает кожу под ухом. Она отклоняется, тяня меня за собой, прогибая еще чуть сильнее, и приподнимает мне грудь, пропуская под ней веревку. Обратно. Ее рука на моей шее, и я рассматриваю потолок, вслушиваясь в собственный же пульс, как в тиканье часов. Веревки сдавливают кожу, я не могу двинуть руками — только кистьми, — и от этого так хорошо и расслабленно. Правильно. Она медленно ведет пальцами по внутренней стороне бедер, по животу, по непривычно подчеркнутой веревками груди, на короткие секунды обеими руками сдавливает горло — отпускает ровно тогда, когда страх холодными иглами пробегает сквозь тело — и вдавливает подушечки пальцев меж ребрами. Я вскрикиваю — чувство на самой грани приятного, близкое к «хватит, слишком». — Тихо. Она с силой кусает меня в плечо, и я закусываю губу, чтоб смолчать. Приказ — а ведь в этот раз действительно приказ, настоящий — отдается терпким жаром. На внутренней стороне бедер вспыхивают царапины, она впивается в другое плечо, а я стараюсь фокусироваться на дыхании, пока боль перед закрытыми глазами расцветает малиновым. Сыплюсь на глупости — всхлипываю, когда поверх укусов ложатся поцелуи. — Я сказала тихо. — Прости. — Еще раз? Сглатываю. — Простите. Сладко. Она целует меня за ухом и легонько отталкивает, и снова волосы завешивают мне обзор. Обхватывает узел и чуть двигает из стороны в сторону, и мое тело так легко двигается вслед, словно пустое. Мягко давит, опуская меня грудью в ковер, и я послушно ложусь. Ворс под щекой шершавый. Вес — она медленно вдавливает меня в пол согнутой в колене ногой. Оба плеча теперь одинаково упираются в ковер, под давлением я чуть выпрямляю ноги и поворачиваю бедра. Протяжный, тихий стон. Это такой простой, такой явный жест власти, и мне одновременно так неловко и так легко, так свободно лежать под ней беспомощной и связанной, вдавленной щекой и грудью в пол. Слишком невесомое для возбуждения чувство. Мысли подергиваются молочной дымкой, тело все мягче. Пальцы скользят над ухом к шее, убирая волосы, к коже льнут поцелуи, разливая колкое тепло, а по бедру ласковые царапины. Ее тепло так близко, и запах укутывает пьянящей поволокой, и хочется в нее вжаться, но для этого придется оторвать плечи от пола, а это столь невозможное, ненужное действие. Она гладит меня по бедрам, по плечам, по чувствительной коже рядом с веревками, проводит пальцами по ладоням, и я сжимаю их на мгновенье, пытаясь передать это ощущение, которое словно только так передаться и может. Она зарывается лицом в мои волосы и по телу пробегает электричество, когда она сжимает зубы на основании шеи. Ее руки на моих плечах, под ее весом я растекаюсь по ковру еще сильнее, если это было возможно, и под ее горячими пальцами я как мягкая медь в руках скульпторши. Она тянет меня вверх за узел, а волосы струятся по ковру волнами, и ее ладонь скользит под моими коленями, и одним движением она собирает расплавленную меня вместе, садит, как раньше, отклоняет на себя и мягко разгибает мои ноги, ставя стопы на пол. — Сиди. Ее тепло сменяется колючим воздухом — она садится передо мной, развязывает новый отрез веревки. Встречаюсь с ней расплывчатым взглядом. — Не смотри в глаза. — Простите, — роняю взгляд на ковер. Веревка скользит по щиколоткам, стягивая, и в ее неумолимости, неизбежности — ласковая сладость. Следующий оборот — ладонью ниже коленей, и теперь я не смогу раздвинуть ноги. Веревка шершавая, почти грубая, контрастирующая с нежностью ее пальцев, и даже эта кусачая грубость отзывается в груди теплом. Я медленно клонюсь назад — хочется лежать на полу и смотреть в потолок, — но она ловит меня за веревку над грудью и тянет на место. — Не надо. Ляжешь на запястья — передавишь кровоток. Я же сказала тебе сидеть. — Простите. — Ты знаешь еще хоть какие-нибудь слова? — она убирает волосы с моего лица, и я сдерживаюсь чтобы не поднять взгляда. В голосе слышно улыбку. — А что… — запинаюсь и на сухую сглатываю — Что Вы хотите от меня услышать? Не получается сказать громко. «Вы» отдается томящей колкостью за ребрами, и лицу становится жарко. Спутанный клубок желания, отчаянной открытости, неловкости и тепла, завязанный на одно короткое обращение. — Чего ты сейчас хочешь? «Я не знаю» — первое, что приходит в голову. Молчу, пытаясь собрать золотистые обрывки ощущений в человеческую речь. Она поднимает мое лицо за подбородок, и я чувствую кожей ее изучающий взгляд. — Ты так редко краснеешь. Говори. Открываю рот, не смея ослушаться, но связки отказываются работать. Стыдно. Закрываю глаза. Наконец получается тихий, жалобный почти шепот. — Лежать у Вас на груди… — Тебе сложно обращаться на Вы? — кивок, — Но ты хочешь, — еще один, — Понятно. Посмотри на меня. Со странной нервностью поднимаю взгляд и замираю. Глаза у нее темнее обычного, но каким-то образом только ярче. Дыхание учащается. — Скажи что-нибудь. Нет, смотри на меня. Когда я говорю тебе говорить — ты слушаешься. Когда я говорю тебе смотреть мне в глаза — ты смотришь. Понимаешь? — Да. Голос кошмарно слабый, и сердце бьется громче, а в кончиках пальцев пульсирует то жар, то холод. Непонятно, неизвестно, странно, хочется. Словно открытые сквозь плоть ребра, а за ними что-то настолько хрупкое и беззащитное, что даже воздуху к нему прикасаться давать страшно. А она держит его в руках, разглядывая, и я все жду катастрофы. — Скажи что-нибудь. — У Вас ласковые руки. Три слова и предлог. Под грудью холод, и взгляд у меня наверняка потерянный до неподходящей ситуации степени. Она приподнимает брови и прячет улыбку. Запускает руку мне в волосы, поглаживая за ухом, и я льну к ладони с таким явным, отчаянным почти желанием, мягко скуля. — Хорошая. Еще. От похвалы губы тянутся в улыбке, но я осаживаю себя, сама не понимая зачем. Смотреть ей в глаза сложно, словно смотреть в толщу океана и не мочь вдохнуть. Втягиваю воздух сквозь приоткрытые губы, будто это поможет. Говорить проще, когда начнешь, говорить проще, когда начнешь… — Я хочу… Хочу чувствовать Ваши прикосновения. Мне не хватает. Пожалуйста. Она тянет меня на себя, подхватывая одной рукой под спину, ниже связанных рук, другой — под колени, словно бы беря меня на руки, прижимает к себе, и ее волосы закрывают мне свет. Я утыкаюсь лицом ей в шею, выдыхая тихие мягкие звуки, не имея слов передать плавящую изнутри смесь пронзительно уязвимой свободы, страха и желания. Она поглаживает мои плечи и бедра, и мне тепло, и терпко, и много, и нестерпимо чего-то хочется. — Ты в порядке? — Да… Да. — Как тебе быть связанной? — Хорошо. Очень хорошо. Это как… Отдых. Как перестать плыть против течения. Ни о чем не нужно больше думать. И отдавать себя в тво… Ваши, простите, Ваши руки очень приятно. И, — легкий смешок, — веревки хорошо давят. — Я так и думала, что тебе понравится. Сердце у нее стучит ровно и размеренно, и она словно баюкает меня, а ее волосы щекочут плечи. Я дышу ее запахом, иногда хныча ей в шею о чем-то невыразимом, а в мыслях тихо-тихо. Движение — она выпрямляется, укладывает меня, опирает спиной о кресло, словно куклу, и седлает мои бедра. Ловлю какой-то странный блеск в ее глазах, и он мое единственное предупреждение. Под майку скользят грубые, требовательные руки, на шее огнем расцветают укусы, и я кричу, слишком неготовая, слишком чувствительная. В голове лишь молочная дымка, и в ней разбиваются ничем не сдерживаемые, не оттеняемые злато-винные пятна, и есть только она. Все, что я могу — выгибаться и твердить ее имя, пока на коже зажигаются царапины, и она вгрызается в мои плечи бесконечно голодным зверем. Ловит мое лицо, поворачивает к себе и рукой скользит ниже, душит, а я не в силах отвести взгляда от ее подернутых дымкой глаз. Ладонь скользит меж сведенных бедер, царапая, и она снова склоняется к шее, накладывая новые укусы на старые, и перед глазами искры, а голос срывается в поскуливания. Она лезет под майку, меж связанными руками и спиной, больно отводя плечи, тянет, вжимает в себя, не дает двинуться, и веревки врезаются в грудь и под грудью, а она все так же безжалостна, и боль танцует огнем по коже, родная, знакомая, понятная. Она прерывается, тяжело дышит мне в плечо и медленно отпускает. Под руками снова обивка кресла, а она разглядывает меня пьяными глазами, и, качнувшись вперед, широко лижет от шеи до уха, прихватывает губами. — Я теперь жалею, что так тебя связала. Не могу кусать во внутреннюю сторону бедер. От влажного шепота мурашки, от картинки в голове тоже. — Так развяжите. — Не хочу. Она ведёт горячие мокрые поцелуи по шее, по укусам, и снова ловит мой взгляд, словно что-то ищет. Сглатываю. — Поцелуйте меня. — Нет. Она скользит пальцами меж бедер, и только когда простое касание заставляет меня выгнуться, чувствую собственное возбуждение. Она выбивает из меня голос грубыми движениями и, оттянув волосы, снова шепчет на ухо. — Хочешь кончить? — А мне можно? Она тихо смеется, и от ее смеха по спине холод. — Хороший ответ. Да. — Хочу. Пожалуйста. Усмешка, а пальцы ее не останавливаются. По ногам идет неровное сладкое тепло. — Нет, не так. — Прошу Вас. — Уже ближе. В горле пересыхает, под горячей кожей пробегает холод. Разрядка близко, собирается густым тягучим желанием меж бедер, и медлить — плохая идея. — Умоляю Вас, пожалуйста… Снова срываюсь на шепот. Она кусает меня за ухо и шепчет совсем-совсем близко, прожигая шею мурашками. — Можно. Отпускаю. Проходит немного — секунд пятнадцать — и оргазм укутывает, странно лёгкий и словно рассредоточенный, быстрый, но сладкий, словно не желающий мешать. Мышцы расслабляются, я съезжаю и приоткрываю влажные глаза. Она улыбается мне в самые губы. Поворачивает мне голову, тянется, выцеловывает шею и за ушами, а движения у нее вдруг сбивчивые, и дыхание тяжелое, и я чувствую бедрами быстрые движения ее руки, и скоро она тихо и мягко стонет мне в шею, обмякает, ложится всем весом. Лопатки поднимаются и опускаются в такт ее тяжелому дыханию. Она поднимается на руках с видимым усилием, обнимает меня, мягко и ласково, оттягивает от кресла. — Солнце, — зовёт. Голос хриплый. — Да? — Как ты? — Хорошо. — Развяжу сейчас. Поднимаю голову. — Какая-то моя часть этого не очень хочет. — Понимаю, — слабеющее натяжение веревок на груди и тихий шорох, — Но тебе ведь нужны рабочие ручки? Чем ты писать будешь? Она вытягивает верёвку, быстро сворачивая, и предплечья соскальзывают вниз по спине, ещё связанные вместе. Убирает волосы с моего лица и обнимает снова, тянет пальцы к узлу, и вот мои странно свободные руки в ее руках, и она массирует предплечья и ладони, и следы веревок такие красивые. — Ничего не затекло? Двигать всем можешь? Молодец. Веревка безобидно скользит по ногам, и я осторожно развожу колени в стороны. — Иди сюда. Мы лежим прямо так, на ковре, она перебирает мои волосы, а я наконец могу прижать ее к себе руками. Она странно тихая. — О чем думаешь? — Вспоминаю, как ты на меня смотрела, — отвечает не сразу. — Как? — Беззащитно, почти просяще. Словно ищуще. Неловко закусываю губу. — Что, понравилось? Она зарывается лицом в мои волосы и тянет неловким, виноватым почти голосом. — О-оче-ень… — Что с тобой? — смех. — Не знаю. Это как… Как подарок. Ты в моих руках, такая непривычная, связанная, потерянная, не можешь говорить в полный голос, обращаешься ко мне на Вы… Я смотрю и мне страшно сделать что-то не так, ранить… Как хрусталь в руках держать — красиво, но дышать на него боишься, — я тяну ее ближе, снова нечленораздельно мыча. Она гладит меня по волосам, — Ты точно в порядке? — Да. Просто сложно и непонятно. Я расскажу, когда пойму как. — Хорошо, — она переходит на шепот, — Я рада, что ты это предложила. И я очень ценю твое доверие. Не знаю, что ответить, но будто ничего и не нужно. Глажу ее по рукам. — Чаю? — Да, пожалуй. Она приподнимается с явным намерением пойти на кухню, но руки у нее дрожат слишком очевидно. Смеюсь и мягко укладываю ее обратно. — Лежи, я схожу. Тебе чего? — Да… Водички бы. Холодной. Киваю, улыбаясь. В морозилке должен быть лед.