Ромашковый чай

в баре темно и пахнет деревом и почему-то лемонграссом – не могу избавиться от ассоциаций с той сауной, в которую в детстве ездила с семьей. и с ее квартирой. единственный свет – от рыжих неоновых знаков на стенах, светильников над входом и барной стойкой и свеч на каждом из немногих столов. людей не слишком много. комфортно. весь вечер я занимаюсь тем что вывожу ее из себя. “от этого сидра на губах остается кислинка, так забавно” “что, правда?” наклоняюсь и провожу языком по ее губам. она смотрит на меня широко раскрыв глаза, а после качает головой, словно не веря с кем она сюда пришла. тихо стону ей на ухо, когда она меня приобнимает, так, что только она слышит, и каждый раз она вздрагивает. весь вечер я подшучиваю, целую, трогаю, шепчу совсем близко невозможно пошлые вещи. последней каплей становятся мои ногти на ее голой спине под курткой и блузой, когда она просит очаровательную барменшу налить ей воды, а я невинно прижимаюсь к ней сзади. она закашливается и встряхивает пушистыми волосами, отсвечивающими в этом освещении медью. возвращает самообладание. – извиняюсь. спасибо большое. поворачивается ко мне, отпивает из низкого граненого стакана. взгляд у нее убийственный. мне преступно весело. приканчивает воду большими глотками, на удивление не теряя изящества, не отводя от меня глаз. утирает губы тыльной стороной ладони и от одного только этого движения колени немного слабеют. совсем чуть-чуть. стакан тюкает о стойку. – пойдем. туалет тут на одного человека, но комнатка удивительно просторная. светлая – глаза чуть режет после полумрака, – на полу темная плитка, под потолком прямоугольное подвальное окошко. приоткрыто. темная массивная дверь позади меня щелкает замком. – на колени. оборачиваюсь. пальцы у нее изящно сплетены в замок, кожаная куртка отражает розоватый свет, вся поза выражает ожидание. складываю руки на груди, поднимаю брови, улыбаясь. ну-ну. – а ты поставь. она берет меня за волосы, крепко схватывает у затылка и тянет к себе. упираюсь ладонями в ее плечи. – на колени. голос у нее густой и бархатный, говорит она мне в самое лицо, ее глаза совсем близко к моим. чуть прищуренные, изучающие, светлые. – очень страшно, но откажусь, – отвечаю ей в тон. она невпечатленно приподнимает брови, и по незаметно (для других, по крайней мере) напряженным губам я вижу, что долго играться она не станет. она тянет меня вверх, кожа головы вспыхивает болью и я щурюсь, шиплю, втягивая воздух сквозь зубы, встаю на носочки, теряя твердую опору. она бросает меня на пол, я падаю на ладони и одно колено, сразу тянусь встать, но в спину упирается ее ботинок. – не упрямься, тебе же лучше будет. она переносит на ногу весь свой вес, вдавливает меня в пол, и я бьюсь о кафель локтями и – да, – коленями. все. простукивают каблуки. я выпрямляюсь и улыбаюсь ей снова, как можно наглее. – а дальше-то что? посидим и обратно пойдем? она не обращает внимания. лицо отстраненно-задумчивое, когда она ведет пальцами по моим губам, и, повинуясь привычке и легкому трепету, я размыкаю их. ошибаюсь. она снова перехватывает мои волосы, прямо под затылком, притягивает, держит голову на месте и грубо вталкивает пальцы в приоткрытый рот. я давлюсь, хватаю ее за бедра, развожу челюсти сильнее, чтобы она не царапалась об мои зубы. глаза увлажняются. она толкает пальцы глубоко, жестко и быстро, горло пару раз сокращается на особо равнодушно-злые движения, и слезы скатываются по щекам, когда я моргаю. пытаюсь подстроиться, но рука в волосах не дает, прикрываю глаза, сбиваюсь с дыхания. любое желание провоцировать тает в возбужденном жаре, остается только тяга преданно вылизывать ее руки (что в такой ситуации несколько сложно). я пытаюсь тянуться ближе сквозь боль оттянутых волос, тихо поскуливая, смотрю на нее сквозь ресницы, и взгляд туманится, а где-то в сознательной еще части разума улыбается знание, что взгляд этот она до одурения любит. она останавливается, оставляя пальцы на кончике языка. вдавливает его в нижние зубы, и рот медленно наполняется слюной. ловлю дыхание, пока она мне позволяет – чувствую, это будет недолго. так и есть: чуть сощурившись, она снова ведет пальцы глубже, с силой надавливая, и язык рефлекторно напрягается в ответ. – расслабь. я честно пытаюсь. – я сказала расслабь. с трудом – почему иногда расслабляться приходится с трудом? – но слушаюсь, и пальцы тут же соскальзывают по опавшему корню языка глубже в горло. глубже, чем комфортно. мышцы сокращаются, тело дергает назад в попытке убрать, уйти, но она как будто только жестче насаживает меня на пальцы. горло сокращается повторно, кожу прошибает мурашками, я вскрикиваю. слезы снова скатываются по щекам. она смотрит. этот ее взгляд, пожалуй, самая худшая – самая сладкая – часть. наконец она убирает руки. я утыкаюсь лбом в ее бедра, еще крепче цепляясь за юбку, сглатываю, заставляю себя дышать глубоко и медленно. она гладит меня по голове. плечи чуть подрагивают. – ты в порядке? – да. – пойдем? молчу. – солнце? пойдем? – она зовет снова. – я хочу… запинаюсь. она осторожно отстраняет меня, берет мое лицо обеими ладонями – теплыми и мягкими, – и ласково утирает слезы с щек. заглядывает в глаза, чуть улыбаясь. – мм? – хочу… когда мы вернемся, отоспимся, завтра. хочу, чтобы ты заставила меня просить прощения, – она непонимающе склоняет голову. – была со мной жестока, делала мне больно. ну, ты знаешь как. – хорошо, обсудим подробнее потом. ты точно в порядке? – да, да. точно. – ни о чем не хочешь поговорить? – нет. все правда в порядке. это фантазия… не очень давняя. тебе не отзывается? некомфортно? – отзывается. комфортно. я просто не слышала от тебя о подобном раньше. она помогает мне встать и коротко целует, поправляет мои растрепавшиеся волосы. я улыбаюсь. отхожу к широкому забрызганному зеркалу, опираюсь на псевдо-мраморную раковину и придирчиво рассматриваю лицо: только глаза блестят и тушь в уголках немного смазалась. – как ты не убила мне помаду? она смеется. – практика, моя хорошая.

***

я была уверена, что сначала она будет меня пороть. это представляла, к этому готовилась, и поэтому, когда она говорит мне ждать, а не кладет себе на колени, я теряюсь. сижу на кровати нагая, чуть ли не болтая ногами от неуверенности, совершенно не понимая, что от меня ожидается и как себя вести. она возвращается в комнату, – зачем выходила не знаю, атмосферы нагнать что ли, – подворачивая рукава цветастой домашней рубашки, и несмотря на ее совершенно не угрожающий вид, этого движения и отстраненного спокойствия во взгляде достаточно, чтобы под ребрами резко стало холодно и тянуще, а от бедер вниз почти до щиколоток полилась слабость. лето, в комнате градусов двадцать пять, а мне вдруг хочется завернуться в одеяло, желательно до ушей. она подходит, опирается руками на мои обнаженные бедра, и ее ровное дыхание касается моих губ. – догадываешься, о чем будем говорить? – о вчерашнем? – пра-авильно, – ногти впиваются в кожу, я дергаюсь. – а что было вчера? сглатываю. надо выбирать слова, а выбирать слова тяжеловато, видя ее глаза так близко. – я вела себя… неподобающе. она покачивает головой, словно пробуя фразу на вкус. – предположим. и как же именно? – я… я провоцировала тебя, смущала на людях, не слушала. – дразнила, демонстративно язвила и пару раз послала потом еще, – продолжает она тем же тоном. – и что мне с тобой такой делать? – что посчитаешь нужным. сердце стучит громче. она улыбается. – а что делать тебе? мы обе помним ответ, но горло сжимается и язык не слушается. неловко, глупо, стыдно. хочется. вдыхаю глубже и отвожу глаза. – попросить прощения? она вталкивает колено меж моих бедер и шепчет совсем рядом с ухом, от близкого горячего дыхания мурашки. – что ж ты вчера не была такая умная? только вот один момент, – ее ногти медленно, с силой ведут от ключиц, по груди и ниже. – просить. долго и старательно. она кусает меня за мочку, толкает, вжимает в кровать, скользит ниже и сжимает зубы на плече. сразу грубо, глаза у меня слезятся, плечо вспыхивает болью, сразу гаснущей, становящейся тупой и тягучей. я мычу сквозь сжатые зубы. – я места на тебе живого не оставлю, дрянь. да, да, пожалуйста, не оставляй – я почти шепчу в ответ. рядом с прошлым укусом ложится новый, огнем по ребрам чертят царапины – ее ногти наверняка уже оставляют на коже бисеринки крови. утыкаюсь лицом ей в шею, сдерживаясь чтобы не укусить в ответ – не из мести, из простой нужды хоть на что-то отвлечься от боли, – вжимаю ее в себя. боль вплавляется глубже, в мышцы, иногда вспыхивая точечными искорками. она выпрямляется, с хищным взглядом утирает рот, отворачивает мое лицо в другую сторону и снова припадает к шее, оставляя грубые метки. в этот раз зубы сжимаются повыше ключицы, и тонкая кожа отзвенивает острой колючей болью, выгибающей тело. я не удерживаю вскрик, а она сильнее вжимает меня в кровать и держит за талию, вдавливая в мышцы полукружья ногтей. под кожей разливается знакомый мягкий жар, руки податливо слабеют, грудь сама выгибается навстречу, а в голове журчит одна мысль: не жалей меня, прошу, не жалей, не жалей, не жалей… на горло ложится теплая рука. я поднимаю смазанный взгляд. – а ты думаешь я тебя жалею? она давит на горло и я невольно скулю, не смея отвести глаз. что-то я все-таки сказала вслух. – тебе не надоело меня оскорблять? – прости, – выходит хрипловато. – громче. – прости меня, – с силой выталкиваю воздух из легких. она отпускает мое горло и я еле успеваю поймать вдох, прежде чем щека вспыхивает болью. несильной, больше колкой. пощечина почти шуточная, символическая, но этот символизм – ее суть. последствие за осечку. я сжимаюсь, поднимаю плечи, утыкаюсь носом в простыни. – прости меня, – шепчу. – прости. прости. она молчит. продолжает мной начатое – поворачивает меня на живот, шепчет быстро "подвинься выше", и я прогибаюсь со сдавленным писком – спина расцветает быстрой резкой болью. она царапает кожу еще раз, теперь медленно, от основания шеи до впадинки на пояснице, а я тихо всхлипываю в кровать, хватая простыни. она садится поверх моих бедер и вжимает запястья в матрас, так что больше не двинуться. не то чтобы я хотела. оставляет на моих плечах укус за укусом, сильные, злые, такие что боль бьется пульсацией долго после того как разжались уже зубы, а кожа немеет. я выгибаюсь под ней бессмысленно и беспомощно, глухо вою в простыни, слабая, истерзанная, неясно даже себе самой в чем виноватая, и хрупкое "прости, прости, прости" срывается с губ все чаще. я не уверена даже что она меня слышит. это особенно искаженное, зачарованное удовольствие – так преданно просить прощения у той, кто об этом даже не знает. искусанная кожа чувствительна, даже воздух кажется слишком шершавым, а когда она проводит по следам кончиком носа, я вздрагиваю. в мышцах тяжело мерцает боль, ядовито-винная, собственническая, протекающая в лопатки и шею. дыхание сбивается от того сколько раз я его задерживала, чтобы не кричать. она тянет меня за волосы и я выгибаюсь с болезненным стоном. – пожалуй, нам нужен ошейник. во-первых, – по укусам и вниз царапины. сжимаю зубы. – чтобы ты не забывала, как себя вести. во вторых, чтобы я могла делать так, но за шею. отпускает, и я глухо падаю на матрас. она отводит мне волосы с лица и насмешливо-интимно шепчет. – что думаешь? сглатываю. голос хриплый. – как пожелаешь. – какая послушная. на бедре отпечатывается шлепок. отчего-то лицу становится горячо, и я прячу его в простыни. послушная, послушная, послушная… в груди что-то щемит. она не дает мне побыть наедине с собой, снова оттягивает волосы, немного, чтобы я не утыкалась носом в кровать. – что ты там говорила, кстати? – …когда? – вот тогда, – она сжимает разукрашенное укусами плечо. я скулю. – прости меня, пожалуйста, прости, – она тянет жестче, и я вскрикиваю, упираюсь взглядом в полосатые обои. – мне жаль. мне правда жаль. вес пропадает – она садится рядом. – поворачивайся. приподнимаюсь на локтях, уже немного потерянная и путающаяся. лечь на спину кажется неоправданно сложным. белый потолок режет глаза. – можешь… воды?.. на остаток фразы меня не хватает. она подает мне стакан, поддерживает под голову, пока я пью маленькими глотками. – спасибо. она ставит стакан обратно. разводит мои бедра и садится меж. задумчиво ведет кончиками пальцев по груди и животу, наклоняется ближе. – ты в порядке? – да. – хорошо. короткий поцелуй в лоб. – какая-то ты с этого ракурса чистенькая. она ведет ногтями от ключиц до ребер, методично и почти сухо, словно исполняет шаг в наизусть выученной программе, но что-то щелкает, клинит, и она повторяет его заново, и еще, с каждым разом вонзая ногти все глубже. ребра горят, я выгибаюсь, вгрызаюсь в тыльную сторону собственной ладони, и мне мерещится треск рвущейся кожи, боль чертит перед зажмуренными глазами белым. она отнимает мою руку ото рта – лицо ее мажется, кончики пальцев окрашены полупрозрачным красным, – и утирает слюну с моих губ. на языке остается легчайший, ласковый почти привкус металла. я с холодным колким страхом опускаю взгляд вниз, ожидая голые окровавленные ребра и отчаянно бьющееся сердце, но на коже всего три – три с половиной? – тонкие блестящие полоски. она наклоняется и слизывает выступившие капли крови. и сжимает на коже зубы. она накладывает укусы поверх царапин, сжимает мои бедра, вдавливая в кожу ногти. боль становится все теплее, плавящая, всепоглощающая, тянущая, иногда – очень коротко и непонятно – ядовито-приятная. комната совсем плывет перед полузакрытыми глазами, во рту сухо, я не понимаю, не помню что говорю, не понимаю где ее руки… прости меня, прошу прости, пожалуйста, я не хотела. мне жаль, мне жаль, мне жаль… мне так тепло что даже ее пальцы кажутся холодными – она кладет ладонь на мою щеку, и я поворачиваю голову, утыкаюсь в нее, целую пальцы. прошу, прости меня. прости меня. прости. из мягкой размывающей теплоты меня выдергивает укус на внутренней стороне бедра. – больно! он не теплый и не мягкий, он жестокий, тупой, и по ощущениям мышцы скоро начнут отрываться от костей. она разжимает челюсти и я вздыхаю с облегчением, но она и не думает прекращать. новый укус врезается выше. – не надо, не надо, больно! она поднимает голову и смотрит на меня потемневшими глазами. губы влажно блестят. – напомни-ка наше стоп-слово, красавица. – полынь. – громче. я прочищаю горло. – полынь. – и? я отрицательно мотаю головой. она улыбается, нешироко и недобро, и утирает рот. – больно, значит? терпи, – и снова наклоняется. я обеими ладонями зажимаю себе рот, но голос мой все равно слышно. изнутри обоих бедер по три начинающих расцветать синяка. она водит по ним ногтями, совсем легко, но я вздрагиваю даже от таких касаний. в уголках глаз слезы, слова перемежаются тихим всхлипыванием. я не должна была мешать. я заслужила, я заслужила, прости меня, прошу тебя, прости… она с силой царапает по синякам, и я вскрикиваю. крик получается влажный и плаксивый. на коже проявляются полосы. она льнет к моей шее, мягко и быстро целует, и выше, за ухом, и даже от такой незначительной ласки в груди щемит и хочется скулить. – как думаешь, заслужила ты свое прощение? я зарываюсь лицом в ее волосы, осторожно обнимаю за плечи, боясь что станет нельзя. – …не знаю. она выдыхает, то ли устало, то ли горько, то ли нежно, лезет ладонями мне под спину – царапины отзываются мурашками – и помогает сесть. я опираюсь о кровать, убираю волосы дрожащей рукой, невидяще брожу взглядом по комнате, пока она не берет мое лицо в свои ладони – все еще чуть прохладные. я не могу смотреть ей в глаза, не хочу смотреть ни на что вообще, и снова жмурюсь. трусь щекой о ее руку. случайно задеваю губами подушечки пальцев и, повинуясь этой случайности, целую. это так естественно, так правильно. такая простая благодарность. я медленно выцеловываю ее пальцы, беру ее ладони в свои, поворачиваю тыльной стороной вверх и накрываю костяшки губами. мягко, медленно, я целую ее руки, руки, причинившие мне столько, кротко, преданно вылизываю ее пальцы, словно виноватая собака – только собак наказывать нельзя, они хорошие, – и этого как будто достаточно, чтобы передать все странное сплетение моих эмоций. кожа ее чуть солоноватая и местами отдает кровью. наверное, моей кровью. она осторожно высвобождает свои ладони из моих и прижимает меня к себе, целует в макушку. – конечно заслужила, – шепчет. – ты хорошая. ты молодец. отдыхай. и я медленно стекаю на ее колени. сознание постепенно проясняется, пока она перебирает мои волосы. воздух из влажно-жаркого становится приятно прохладным, а потом и холодным, и я – и она, получается, тоже – лениво забираюсь под простыню. пару раз прошу ее дать мне воды. в голове пусто. – солнце? – она чешет меня за ухом. – мм? – у кого ты просила прощения? явно ведь не у меня. я задумываюсь. она права – извинялась я не перед ней и не за то что было вчера. ну, может сначала, все еще разыгрывая сценарий. но потом… потом я не помню ее – я помню ее руки, и губы, и волосы, и боль, и все сегментами. и все немного не здесь. – не у тебя, да. а так… так не знаю. – ты в порядке? – да. – все как тебе хотелось? я пристраиваюсь к ней поближе, хотя кажется что уже некуда. – да… когда узнаю – скажу. давай полежим. – конечно. никуда я от тебя не денусь.