Помочь себе другим во благо

— Темнеет, — генерал поднялся с бревна, подтащенного его же людьми к скромному костерку, и вытер и так чистые руки о штаны, — отдохнуть надо. Если не приедет никто, то завтра снова в путь. От одной мысли об очередной утомительной и долгой дороге, у Миши внутри все сжалось. Так ведь не может быть, это просто нелогично. Спасение же так близко, его видно невооружённым взглядом (не поздним вечером конечно, но все же!). И зачем, зачем снова идти куда-то, в абсолютную неизвестность, когда можно просто подождать? — Дежурить по очереди будем, по два часа. Добровольцы есть? — звучит устрашающе. Почти все из уст этого человека звучит устрашающе, но Миша все равно поднимает руку. Не ту, больную, с кажется парой сломанных костей, которая лежит на колене Полины, а вторую, здоровую. Он не поворачивает головы на генерала (а именно так, без имени и фамилии парень предпочитает называть его у себя в голове), но все равно видит насмешливую ухмылку. Он почти слышит слово «ущербный» в свой адрес, но Полина тоже медленно поднимает руку. — Две калеки на дежурстве, весьма интересно, — все же ухмыляется мужчина, — оставайтесь, раз так хотите, кричать вы небось умеете неплохо. — А оружие? — Миша наконец поднимает голову, — нам ведь надо защищаться как-то в непредвиденной ситуации. Генерал смачно сплевывает на землю, совсем рядом с костром, и уже от этого хочется скривиться. Он делает шаг вперёд, все так же не разрывая зрительный контакт, и чуть закатывает рукав кофты. — Вот твое оружие, — часы сползают с запястья неожиданно быстро и покачиваются перед самым носом, — быстрее два часа пройдут — быстрее будешь в безопасности. В «непредвиденной ситуации», — звучит особенно насмешливо, а часы наконец опускаются в подставленную руку, — так уж и быть, можешь разбудить пораньше. Генерал наконец отступает назад, а Миша вдыхает полной грудью. Будто какая-то жуткая опасность только что обошла его стороной. Резкая боль как назло отдает в руку. Зубы сжимаются так крепко, что и при всем желании не получится выдавить из себя ни слова. — А если я останусь? — в разговор вступает Женя, уже подорвавшийся со своего места, — им автомат не доверяешь, но я-то точно обращаться умею! — Настолько хорошо, что им же меня и пристрелишь, — генерал отворачивается к своим людям, — дежурите следующими, после вас ещё кто, а там уже и будите меня, — бросает он им, — а сейчас отбой всем! — Рявкает, будто совсем не устав. Люди от костра действительно начинают расползаться. Первыми в покосившийся сарай с наполовину разрушенной крышей уходят военные, за ними Сережа с Ирой уводят всех детей. Тишина сливается с полутьмой, что позволяет Мише изредка поглядывать на Полину. На ее лице все то же пустое, скорбное выражение лица, но при чужих разговор начинать — просто глупо, поэтому он просто ждёт. Десять минут спустя, как по часам, Женя наконец поднимается. Он кладет на землю, совсем рядом с Мишей, складной нож и поворачивается к сараю. — Откуда?.. — звучит совсем тихо, будто и не должны это были услышать. — От верблюда. Из колонии взял, — ответ не злой, скорее в привычной манере, — Не мёрзнете тут. Марин? Женщина встаёт и все так же безмолвно плетется в сторону сарая. Не мёрзнуть. Действительно начинает холодать. Миша тянется за ветками, которые они собирали все вместе чуть ранее, и неловким движением подбрасывает несколько в костер. — Давай помогу? — Полина говорит. Обращает хоть какое-то внимание на происходящее наконец. Она сдвигается в сторону веток и хмурится от боли в ноге. — Мы действительно две калеки. У меня рука, — Миша демонстрирует травмированную конечность, игнорируя боль, — у тебя нога, ну и парочка. На губах и не следа улыбки. Ветки всё-таки отправляются в костер и он разгорается сильнее, лаская волнами тепла сидящих рядом. Парень снова устраивается вплотную, надеясь, что так будет ещё теплее, и в лесок неподалеку за новой партией «дров» идти придётся идти уже не ему. — Про души забыл. Вот там мы точно калеки, — Полина кидает вслед сухим палкам ещё и камень, подобранный с земли. Привилегии сидеть на бревне они удостоены не были, а потому под руками то и дело находился какой-то хлам. — Но существование души — не доказано, и почти опровергнуто. Вот например ан… — Помолчи. — Полина прерывает слишком резко и добавляет: — Пожалуйста. Я послушаю все твои пиздец умные факты, но просто не сегодня. Сегодня я хочу верить. Повисает пауза, но неловкости ни с одной из сторон нет. Миша в мыслях запутан окончательно, поэтому сосредотачивается на эмоциях. Теплое бедро, прижимающееся к его собственному, плечо, спрятанное под фланелевой рубашкой с чудом уцелевшими пуговицами, в миллиметре от чужого худого плеча. Приятно. Несмотря на всё вокруг, с Полиной всегда приятно. Иногда горячо и остро, а иногда тепло и тихо, как дома. Как сейчас. — Когда дед умер, — начал было парень, но голос сорвался, — я много проводил времени с бабушкой, — продолжил он, прокашлявшись. Парень повернулся и тут же встретился с заинтересованным выражением лица (его обладательницу слишком выдала приподнятая бровь). Улыбнувшись то ли реакции, то ли собственным теплым воспоминаниям, Миша лёг на спину. — И она рассказывала много всего. Я уже знал, что это неправда, но мне нравилось слушать ее голос. Полина устроилась рядом. На спине, точно так же. На минимальном, но всё-таки расстоянии, боясь лишний раз потревожить чужую руку. — Она часто говорила, что души мертвых попадают на небо, но днём их увидеть нельзя, день — время живых. Зато они освещают землю ночью, хозяйничают здесь, — Миша поворачивает голову, убеждаясь, что его все ещё слушают, — мне кажется, бабушка думает, что и твой отец там. Она конечно не знает, что случилось, но если бы знала… — Сомневаюсь, — Полина поджимает губы, будто испугавшись своих слов, — он за жизнь столько натворил всего, что вряд-ли ему дадут ещё хозяйничать. Миша кивает. Не то соглашаясь, не то подтверждая понятность информации. Они молчат ещё какое-то время, глазея на темное, почти беззвездное небо. — А вот мамы там. Наши, обе, — продолжает девушка, сглатывая очередной ком в горле, — это даже я знаю, не только твоя бабушка. Они были прекрасными, обе. Следующая пауза длится куда дольше. Полина успевает прикрыть глаза и погрузиться в темноту собственной головы. Все так же пусто. Ничего, будто заперли все эмоции, мысли и чувства в какой-то черный ящик и поставили в такой же черной комнате. Бесконечной. — Мы ведь женаты. Фраза заставляет не просто распахнуть глаза, но и повернуться. Нос мужа буквально в двадцати сантиметрах от собственного, ближе, чем помнилось до ухода в темноту. — И? — И ты тоже когда-то будешь чьей-то мамой, а я его или ее отцом, — Миша наблюдая за реакцией, но ничего не заметив, просто продолжает: — мы будем крутыми родителями. Я не буду творить… Херню. А ты будешь хорошей, ты уже хорошая. На глаза девушки накатывают слезы, и она оборачивается, вновь поднимая взгляд к небу. Звезд немного больше. — И не умрем так рано. — Миша говорит с такой уверенностью, что хочется завидовать, были бы только силы. — И у наших детей будет больше вре… Садится Полина настолько резко, что парень обрывает речь. Он следует примеру жены и вглядывается в темноту леса. Не долго только потому, что отвлекают его поцелуем. Жарким, страстным, напористым. Миша тупит. Откровенно тупит пару секунд, а потом отвечает, устраивая руки на бедрах, оседлавших его собственные. Холодные, тонкие пальцы в это время оглаживают шею и плечи, язык толкается в рот, а об пах нагло потираются. Мысли туманятся, как и взгляд, пара поцелуев тонут в отросшей бороде, а после Полина отстраняется и быстро стягивает с себя кофту. Фокусировка зрения возвращается долго, сперва видно лишь отблески костра на стройном, красивом и любимом, по-настоящему любимом теле. В мыслях всплывает та самая ночь в Ойре. Парень теперь тянется за поцелуями сам, наугад тыкаясь сухими обветренными губами то в щеку, то в подбородок, пока наконец не находит губы. Его отстраняют на пару секунд, чтобы стянуть рубашку — прямо вместе с футболкой, через голову. Миша тянется за объятиями, водит руками по чужой спине, мягко, бережно, так же, как целует. Жар от кожи, касающейся его собственной, горячие губы на его, сводят с ума. Холод за спиной неожиданно отрезвляет. Не так, не так, что-то не так — в голове набатом. Сознание приходит со всхлипом. Мокро. Все поцелуи невероятно мокрые, его жена плачет, плачет все это время. — П-полина? — неуверенным шепотом, ещё и запнувшись. Поддержка так себе. Цепкие пальчики в это время расправляются с пуговицей и ширинкой джинс. — Ты плачешь, ты не хочешь этого. Мы не должны, если ты не хочешь… — Ты хочешь зато! — Громким шепотом в ответ, сдвигая наконец ненужные слои ткани, — хотел же детей заделать, так давай, прямо сейчас, давай! Так у них хоть сколько-то времени с нами будет, а? Мы ведь умрем, Миша, мы все умрем, не остановить эту хуйню и не сбежать от нее никуда, понимаешь ты? — последние слова произнесены уже одними губами, а после них и слезы можно не сдерживать, сотрясаясь в безмолвных рыданиях на плече у любимого человека. Миша не тупит на этот раз. Он мягко отстраняет руки девушки, быстро поправляет белье и обнимает ее. Так крепко, как только может одной рукой. Молчит, потому что не соглашаться со сказанным глупо. Никто не знает, что на самом деле будет дальше. Вытерпливает пару ударов (действительно болезненных) женских кулаков в грудь, и обнимает, кажется, ещё крепче. Упорно игнорирует слезы, противно катящиеся по коже, а губами прижимается ко все ещё сухому виску. Часы слишком далеко, чтобы понять, как долго они сидят в такой позе. Когда последние всхлипы и вздрагивания плеч прекращаются, Миша тянется за одеждой — в привычных футболке и рубашке теплее и спокойнее. Он быстро застёгивает штаны, помогает одеться Полине, а после устраивает ее рядом с собой, но уже с другой стороны. Голова как никогда уместно опускается на плечо. — Смотри, — чуть сипло после долгого молчания, — смотри, вот это — большая медведица, плохо видно, но там как ковш. А вверх от нее, и чуть вправо — полярная звезда, пока она перед глазами, ты идешь на север… На этот раз крепче обнимают уже Мишу.