Помочь себе другим во благо

Женя слышит детский крик, и самое первое, почти инстинктивное желание — вскочить и посмотреть, что же происходит. Защитить, если придется. Только вот останавливают сперва затекшие мышцы, а после осознание, что на каждом плече по макушке. И ребята явно спят еще, а визг вдалеке скорее радостный, чем испуганный. И мужчина выдыхает. Только вот и топот и крики все приближаются. Полина, все еще в полусне, прижимается слева крепче, цепляясь пальцами за свитер. А Миша поднимает испуганный взгляд. — Еду-ут, — орёт во все горло Антон, вбегая в сарай, — они едут за нами, они увидели маяк! Оживление и суета тут же начинается в хлипком здании. А Женя только поджимает губы и обнимает своих. Пожалуй, он единственный, кто не счастлив. Ведь только он знает систему. Военные ни за что не отступят, по головам пойдут ради цели. И ничем хорошим это уж точно не кончится, ни разу еще не кончалось. — Миш, Полин, пойдемте, — говорит он тише, прогоняя из головы шум вертолета, — там за нами плывут. — Ну еще не приплыли ведь, — протестует девушка, тоже поднимая взгляд. — И приплывут не скоро. Если они на туристическом теплоходе, то им идти часа два. Нам до пирса, с учетом травм, максимум пятнадцать минут, так что точно успеваем. — Ты как это рассчитать уже успел, — спрашивает Женя, не скрывая улыбки. — Я не считал, — объясняет Миша, — так было написано в буклете. — А если не на туристическом? — То и пусть уплывают без нас, — твердо произносит Полина, комкая пальцами свитер. — Нет, нельзя так. Там же и Сережа, и Марина, и Ира, и дети. Нельзя их с военными бросать, мало ли что. Как ни странно тишина повисает. В сарайчике кроме них никого. Конечно, своими глазами увидеть такую долгожданную помощь гораздо важнее, чем нюхать сырой воздух. И Женя прислушивается к тому, как три дыхания сливаются в одно, будто синхронизируются. Наблюдает за тем, как на его груди переплетают пальцы два человека, успевших за такое короткое время стать ему родными, почти семьей. И действительно подниматься, обдавать себя ледяной водой и снова заряжать энергией всех вокруг — не хочется. В голове лишь мечты о том, чтобы раствориться в окружившей его теплоте и спокойствии, в компании этих двоих — невероятных… — Почему тебе так важно помочь всем? — Миша задает вопрос первым, но взгляд не поднимает, — почему тебе важно их спасти? — Потому что Лёху не спас, — даже не задумываясь отвечает Женя, — да и вообще, каким же я тогда человеком буду, если другим перестану помогать, а? Как Дегтярёв? — Нет. — Обрывает Полина, — нет, таким как он ты никогда не будешь. — Я уже таким был, — грустно усмехается Женя, — армия из каждого такого козла делает. И чем выше поднимаешься, чем больше у тебя силы и власти, тем хуже, и затягивает сильнее. Вот я когда… — Но ты ушёл, — перебивает Миша, — почему тебя не затянуло? — Людям хотел помочь. Не смог смотреть, как они… Там… — Поэтому и не такой. Ты ушел, а они все не смогли, — продолжает девушка, осторожно садясь, — тебя не затянет назад система. — Может и затянет, — пожимает плечами Миша, следуя примеру жены и поднимаясь тоже, — но мы вытащим обратно. И Женя не верит. Смотрит на то, как они переглядываются и не может понять, как и почему его вообще впустили в эти отношения. В эту маленькую, только-только зарождающуюся семью и его — со всеми заебами, проблемами, с таким прошлым. Не верится от слова совсем. Они ведь не глупые, наоборот даже — Полинка смекалистая, а Миша вообще настоящий гений. И он рядом с ними, кто такой вообще? Челюсти сжимаются сами собой. То ли от обиды, то ли от злости. На самого себя, конечно. Это ведь он влез, его предупреждали — не подходи. А он подошел. И слишком близко. «Ну ладно, чё разнылся?» — звучит в голове голосом, так неожиданно похожим на Лёхин, «Ты просто забыл, какого это, когда тебя любят. Позволь им уже напомнить, не тупи». — Миш, Полин, — зовёт он тихонько, приподнимаясь, усаживаясь рядом с ними. А дальше голос будто пропадает. Под двумя парами внимательных глаз, блестящих карих и глубоких, серо-голубых, слова застревают где-то в горле. Вот и все доказательства, чего еще просить можно? Они слушают тебя, они смотрят, они волнуются. Только вот рот открывается все равно — поцелуйте меня? Первой реагирует Полина. Аккуратные, тонкие пальчики ложатся на щеки, а мягкие губы касаются его собственных. И Женя отвечает тут же. Потому, что на самом деле не думал, что банальная фраза сработает. Но ошибся, кажется… Подтверждает догадку Миша, подсевший ближе, и чуть неловко присоединяющийся к поцелую. Третьи губы касаются преувеличенно осторожно, будто боясь помешать. Но Полина тут же сдвигается, уступая дорогу, позволяя по-настоящему присоединиться к поцелую. А Женя только и может, что плавиться под прикосновениями этих двоих. Он перестает обращать внимание на то, где чьи губы, а где руки, в том числе и его. Он отдается прикосновениям, позволяет кому-то из них двоих запустить язык себе в рот, а второму взъерошить и без того растрепанные волосы. Он позволяет себя любить. Полина кусается и оба мужчины распахивают глаза. На этом поцелуй и прерывается, а девушка тихонько смеется. И не улыбнуться в ответ на это не может ни один из них. — Вы бы видели свои выражения лиц, — сквозь смех произносит Полина, — тоже поржали бы. — Ну, зеркала, к сожалению, не имеем, — со смешком отвечает Женя. — А получается, — неожиданно серьезно на фоне общего веселья звучит от Миши, — я теперь тоже один раз могу так сказать. Раз вы оба уже… — Сколько угодно раз, — тут же поправляет Полина. — Нет, так будет не честно. — Что это за внезапно обостренное чувство справедливости? — спрашивает она, когда руки уже тянутся к бокам и легонько щекочут. Смеется теперь и парень. — Э, молодежь, — рявкает кто-то со входа. Вслед за словами слышатся два громких удара по хлипкой деревянной стене. Женя реагирует моментально — вскакивает на ноги, разворачивается на голос и расставляет руки, как бы пытаясь закрыть своих. В дверях — один из шайки Дегтярёва, с автоматом на перевес и мерзкой улыбкой на роже. Ничего хорошего, как и всегда. — Тише-тише, резкий, напугаешь сладких своих, — военный подмигивает, а мужчине вмазать ему хочется. Раз за слова, а второй за жест, — я сказать пришел, что там крабов поймали, успевайте перекусить, пока осталось. Уходит военный сразу после этих слов. А Женя так и стоит спиной к ребятам. Только руки опускает и сжимается весь. Ругает себя за мысли и преждевременное суждение. А еще, где-то глубоко внутри, радуется, что зеркала у них все-таки нет — страшно было бы сейчас увидеть в нем генерала. А вытаскивают из бесконечного вороха мыслей опять они. Не потому, что больше некому, а потому, что только они и могут. Обнимают с двух сторон, как тогда, у Лакки, только теперь Миша спереди. Сжимают, гладят по спине, целуют шею. Успокаивают и успокаиваются сами. И верится теперь по-настоящему: любят. — Ну все, все, порядок, — говорит Женя, быстрым движением смахивая одинокую слезу, — пойдемте, там крабы. — Не убегут. Полина приподнимается на носочки насколько может, и кладет подбородок на плечо. Миша следует ее примеру, приподнимаясь тоже, и целует. А Женя все так же зажат в этот бутерброд, и теперь уже без всяких сомнений может сказать, что он если и не связующее звено, то приятное дополнение точно. Как колбаса в бутере — вроде хлеб с сыром — вкусно, но с колбасой ведь совсем другое дело. На мысли о еде желудок реагирует громким урчанием. — Не убегут, — повторяет мужчина, кивая, — а вот сожрать их ой как могут. И вообще, это ж крабы! Вы когда ели такое последний раз? — В ноябре, — честно отвечает Миша, прерывая поцелуй и наблюдая за двумя улыбками напротив, что? — Знаете, — начинает Полина, когда объятия наконец заканчиваются, — а может и мы с вами крабы, она опирается на плечи своих мужчин и переступает осторожно, — ну, как в друзьях. Вы не смотрели? — Два удивленных взгляда выдают Мишу с Женей, — обязательно глянем когда-нибудь. Но если в двух словах…