Монохромный лабиринт

Надеюсь, доживу до твоих нежных рук. В то время, как лес окружает золотистый луг. Твое белое платье развивается на теплом ветру. Я умер по причине болезненных мук. Раннее утро стучалось в окно, а тонкие, упитанные изяществом брови дернулись, когда свет пронзал своими стрелами комнату. В том числе и веки. Знакомый аромат уюта, материнской готовки вгрызся в прямой нос. Поморщившись от воспоминаний, Итачи раскрыл черничные зори и устремил взгляд на дверь. Та, по обыкновению, была закрыта, но не сегодня. Боже, он не помнил, что и вчера происходило. А про сегодняшнее раннее утро и вовсе. Вроде бы он домой вернулся. Но с другой стороны похороненные за плинтусом моменты из холодной страны возвращали назад. Обито готовит снова? Но ведь три года прошло с тех времен или Учиха назад вернулся? Или скончался в больнице, а мозг сыграл с ним кошмарную шутку? Лениво пройдясь, придерживая себя за подбитый бок, Итачи удивился впервые за несколько лет. Невольно губы раскрылись от увиденного. - Я уже думал, ты так и будешь второй день спать, - проворчал Саске, умело управляясь с яичницей. Лопатка опустила на тарелку вторую порцию и улетела в раковину, как к себе домой. Забылся в беспробудном сне? - Завтрак подан, господин соня, - ворковал он, фыркая на пол пути. - Не зови меня так, - игривый упрек полетел в чужой огород, пока Итачи трепал младшего по волосам. - Ты когда-то вообще расчесываешь эту шевелюру? - Вообще-то да, - с обидной хмурился парень. Хватая того за руку, он скинул ее с себя, но вместо уединения и личного пространства, Саске полчуил крепость забытых объятий. В этом было что-то такое теплое, родное, как мама... Мама... - Иди уже завтракать, - промямлил отото, выкарабкавшись из братских рук. Старший Учиха не стал настаивать на нежности. Видимо, пора не пришла...

...

Мужчина кусал подушечку большого пальца. Его сосредоточенный фасад окружали кипы листов офисной бумаги. В большинстве то были все различные документы на имя Арэта Фудзита, остальное - аккуратная стопка нот для фортепиано. Мало, как хотелось заполнять документы на имя того, кого не существует вовсе. Нелегально жить в родной стране - то еще мучение. Обходя сзади брата, Саске выглядывал из-за его плеча. Нагибаясь через него, он краем глаза разглядел лишь имя. Вот только незамеченная чужая рука схватила того за нос. - Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. - неизвестный язык резанул по слуху мальчика. Ничего не было ясно из речи Итачи. Заграницей учил другие языки? - Я не понимаю. На японском скажи, нии-сан, - прогнусавил тот, пытаясь оторвать от себя цепкую руку аники. - Нечего подглядывать, - промурчал он, соответствуя привычке старого знакомого. Развернувшись лицом, мужчина впервые улыбнулся такой солнечной, лучезарной улыбкой. Такую Саске не лицезрел уже давно. Так давно, что ныне и не вспомнить. Отпустив любознательный курносый нос, он встал. Опустевшее место за банкеткой у фортепиано притягивало младшего Учиху, но тот отогнал от себя мысль. Гитара всяко лучше... - А ты давно играешь, брат? - по-детски поинтересовался юнец. Достаточно, чтобы разложить тебя на нем. - Да, - кратко ответил второй, прикусив за хвост промелькнувшую фразу. - Что-то еще щекочет твое любопытство? - Научишь? - состроив щенячью моську, юный мафиози глядел только на одного его. Со стороны казалось, будто мальчик вот-вот начнет преклонять перед ним голову, умоляя, как бога. - На гитаре умею уже просто, но она осталась у учителя. С друзьями решили там оставлять инструменты. - Возможно, - не изменяя кротости, Итачи обошел птенца. Он как ворон иль ястреб наворачивал круги вокруг своей жертвы. - Что играете? - Рок. Но изначально хотели металл, - простодушно отозвался голосок. Школьный учитель создал бунтарский вкус у троих ребят. Но не со зла, разумеется. Множество дисков покоилось аж в двух коробках из-под обуви. Из интереса Наруто достал диск "Wrethched and Divine". Этот диск заставил юношеские сердца трепетать. А "The Silver Scream" от Ice Nine Kills в последующем закрепил эту любовь в их шестнадцать лет. Безусловно, у каждого из них была своя любимая группа. Сакуре нравились больше The Pretty Reckless с Korn, Наруто заслушал до дыр Green Day, а Саске предпочел себе Cannibal Corpse и Escape the Fate. Когда Какаши включал что-то любимое из восьмидесятых, то слышал крик оголтелых: "Какаши-сенпай, а потяжелее ничего нет?" С того все и началось. - Хм, сыграешь на моих похоронах, а пока... Не желаешь послушать классику в живую? - Увидев активный кивок, Итачи и не смел медлить. Сев на законное место пианиста, мужчина расслабил плечи. Давно он не играл на публику, однако практики было достаточно, чтобы преуспеть в этом концерте для одного слушателя. Зато самого желанного. Низкие ноты начали подавать первый голос, а второй - тоненький, изнеженный, активно отвечал. Они смешивались в одно единое, сливались и едва ли расходились. Божественный небесный лик очерчивался руками брата. Вырисовывалось нечто возвышенное, что придавало душе воздушности, обаяние. Ровное дыхание иногда задерживалось, чтобы на выдохе прозвучало что-то сокровенное, личное. И до такое степени интимное, что та или иная информация, запечатавшаяся на нотах, лезла наружу, как хрупкие, зеленые росточки, тянущиеся к солнцу. Горделивые образ брата ссыпался, как песок и разлетался в порывах ветра. Он обнажал свою душу для одного единственного, для Саске, для его младшего и любимого братишки.

...

Под ребром красовалась именитая бордовая дырка. Ранение светило своей глубиной и едва ли унявшейся болью. Вот так замдиректора молодец, отлично постарался в этот раз. Раньше максимумом были побои и утопление, и в мгновение ока враг прыгнул выше головы - попытался отнять жизнь самым скучным и примитивным образом. Вероятно, вторая личность Обито пожалела чувства хозяина, решив закончить дело до конца быстро и радикально. - С тобой же всё будет хорошо? - спрашивая Саске, хмуря брови. Безусловно, выдалась отличная возможность разглядеть подкаченное тело аники, но опасения за жизнь были выше всякой тарабарщины. - Малыш, за границей ещё хуже были случаи. Например, как здесь, - развернувшись спиной к собеседнику, Итачи взглядом указал на левый бок. На пояснице ажурной дугой полз шрам. Глубина заставила глаза парня раскрыться шире. Далее выше брели две длинные полосы вдоль лопаток. Над исхудавшими ребрами это выглядело зловеще. Выше следовала темная отметина. Она брала в окружную шею и сходилась у затылка. С каждым найденным повреждением, таящем в себе уйму трагичных воспоминаний, младший Учиха сжимал губы сильнее. Покивав Саске замолк - вероятно, посчитал, что расспрашивать обо всем не стоит, в особенности о последнем... - Итачи, если ты не откроешь сию минуту эту дверь, я... Блять... Я тебя на органы пущу! - заржавевший нож, передававшийся от одного квартиранта другому, блестел зубьями. В очередной раз угроза расправы над парнем была довольно убедительной. Оппонент, притихши, держал иссыхавшуюся деревянную дверь ванны запертой. Лишь бы продержаться... Хотя бы пару часов... Толку ноль, но надежда всегда имеется. Может, в этот раз у меня получится? Смогу ли я обрести сегодня свободу, о которой тоскует моя гниющая душа? - Я могу прикоснуться? - робкий вопрос разнесся эхом. - Если поможешь обработать рану, - поставил он свое условие, опустив ладони на бортики раковины. Костлявые пальчики пробежались по кромке "среза крыльев". Мозоли на кончиках пальцев приятно потирались, шоркались о кожу. Опустив голову, челка прикрыла добрую часть лица. В том числе зубы, что яростно кусали мягкую теплую плоть губ. - Ты ангел? Какой из меня ангел... Mon Dieu, comment oserais-je te vouloir... Мои руки по самый локоть в крови. - А почему ты такой худой? Откусив небольшой кусочек от собственных губ, мужчина тешил себя мыслями, что волосы скрывали его личину. Даже в отражении зеркала не было разглядеть, что из себя оно представляло. А тонкие ручонки все ласкали его спину, исхудавшее от болезни тело, искалеченное руками того, кто любил за двоих. - Достаточно, - леденяще отрезал он путь к отступлению. Схватившись за тонкое запястье, Итачи словно вобрал во внутрь губящий порочный грех. Он принимал его на душу, готовящуюся покинуть сей мир в скором времени. Челка, доходившая до острого подбородка, всколыхнулась, обнажив впалые щеки. Отпустив кисть брата, он вновь отвернулся. Взявшись за вату, смоченную спиртовым йодным раствором, он задержал дыхание: до сих пор не мог терпеть эти нестерпимые ощущения. Однако ловкая рука гитариста жадно, к удивлению Учихи-старшего, впилась в бедро и развернула к себе лицом. Мягко отняв мокрое облачко, Саске ласково водил ей возле места ранения. - Я сказал, что помогу тебе, - бурчал тот под нос, заботливо оказывая содействие. Приклеив к коже пластырь, полностью сокрывший кровавое ярило, Саске ощутил на щеках чужие руки. Они притянули в сети охотника, что вынашивал идею о поимке зверя столь долгое время, что успел выжить из ума. Искусанные губы нашли обескровленные, подростковые. Они впивались, не давали отпрянуть, ибо руки прижимали к телу Итачи. Несмотря на зарывшуюся боль, он стоически терпел ее: лишь бы целовать те губы, которые вызывали внутри бурю, рушили верную братскую любовь. Чувства изживали цепи, превращаясь в то, чего руки Евы не должны были касаться. Снимая майку, и, кидая её в корзину для белья, Итачи посмотрел на удивлённое лицо брата. - Просто не говори ничего, - он не находил слов на происходящее. Продолжая целовать, он вел его в спальню, уносил от правильности выбора. Или в корне не давал его. А младший и не противился данной связи со старшим, признаваясь в их тяжком клейме, за которое придется нести крест всю жизнь. Уложив старшего на постель, Саске боялся притронуться к обнаженному торсу с пластырем. Квадратная кладезь скрывала обиду и тяжбу жизни. Но кисть с вытянутыми пальцами пианиста приманила, заставила усесться на бедра. Расстегивая джинсы с изодранными коленями, Учиха шепотом попросил: - Мальчик мой, сними их. Дрогнувшие руки, судорожный выдох, вырвавшийся из легких, будто пробудили ото сна. От кошмара. Ему дали разрешение на забытье. Торопясь руки Саске дрожали. Эта свобода была слишком волнующей. Он торопился заполучить ее в свои мозолистые ручонки. Скинув лишние предметы одежды, он проделал машинально тоже самое и с братом. Итачи хотел было вздернуть бровь от такой спешки - вот только сам забылся, плавился под более тощими бедрами. Хоть младший Учиха и аккуратничал с ним из-за раны, однако отступать было вовсе не его. Юноша отринулся от понятия "дать по тормозам". - Саске, мне будет тяжело двигаться... Наверное... - Знаю, я помогу. Помнишь? - Перегибаясь, он сытился бархатными губами Итачи. Пока родные руки оглаживали торс, старший из Учих осмелел, пробрался рукой к выдвижному ящику прикроватной тумбочки. Выудив оттуда необходимое для процесса, мужчина выдавил достаточное количество лубриканта на пальцы. Обводя ими по нежной кромке ягодиц, он пробирался прямо к пункту назначения. Под отяжелевшее дыхание брата Итачи заботливо входил то одним пальцем, то двумя сразу. Легкое постанывание оглаживало перышком слух. - Доверься мне. Солнышко, я буду нежен, - создавая доверительную обстановку, мафиози даже успел позабыть об огнестрельном ранении. Итачи растворялся в чужом теле, предавался этой дурной, извращенной идее. Однако, было в этом что-то, ради чего стоило гореть в аду стони веков. Почувствовав плавную мягкость в растяжке, душа слилась в жарком танце с чужой душой. Беря размеренный темп, Итачи и не думал изматывать младшего в их первый раз. Он не Обито, чтобы изводить последнего. Он не Обито, чтобы прошибать его бешенными толчками, рвущими мышцы внутри. Он будет лучше него. Итачи будет стоять выше жестокости. Нет, он станет насмехаться над ней, как умалишенный. Придерживаясь за излюбленные плечи, Саске невольно вздыхал. Соприкосновения бедер, толчки, отзывающиеся где-то в самой глубине, все смущало и заставляло ежиться от подобного удовольствия. Вдвоем похотливые причуды чувствовались в корне иначе, нежели будучи один на один с собой. Это было подобно общему делу, хобби, которое можно разделить друг с другом. Это только для двух людей. Боясь, что образ младшего брата растворится в темноте перед глазами, Итачи притянул его к себе, фактически уложив на себя сверху. Наплевав на ноющую боль под повязкой, Учиха-старший насыщался их связью. Жар рос в геометрической прогрессии, как и толчки. Вопреки ожиданиям, Итачи смог взять ответственность на себя, доставляя удовольствие как себе, так и братишке, которого он страстно лелеял в думах слишком долго. Он зарывал в себе самые страшные мысли. Он вырывал цветы похоти вместе с корнями с особым стыдом. А сейчас бросил вызов его тарабарщине, что долгое время скреблась когтями по черепушке, как когти кошки. - Солнце... Маленький мой... Я скоро... - нашептывал Итачи на раскрасневшееся ушко под хлюпающие, стонущие звуки интимного образца. Вжимаясь в такое же костлявое плечо, Саске кусал губы, распухшие от горячих поцелуев. Страсть рефлекторны лилась с него, как и звездочки мелькающие перед черными ониксами. Потянувшись за очередным танцем двух языков пламени, парень тяжко вздохнул и этот порыв тепла врезался в светлую кожу. Липкая жидкость разлилась по едва пробивающемуся прессу с повязкой, что вследствие болезни посмел постепенно пропадать, оставляя за собой пропасть из костей. Пара толчков и за ним последовал старший брат, с силой сжав тонкие бедра. - Как с тобой спокойно, - зарываясь носом в копну волос, Итачи измученно улыбнулся. Давно он не забывался в другом теле с определенной целью - пропустить через сердце эту инъекцию доброго чувства - любовь. Конечно, нет ничего подобного в элементарном утолении жажды секса. Но вот, когда ты не можешь не думать уже несколько лет об одном и том же человеке - это клиника. Выходя, Итачи оставил за собой призрачный след. Однако, противиться Саске не стал да и сил не было. Почти засыпая, он поднял взгляд на лицо, знакомое с детства. Он был схож с месячным котёнком, от которого так и веет слабостью, истощенностью после заводных игр. Оказывается солнце может воссиять и в период великой печали, что жрет тело, начиная с мозга, прогрессируя в желудке, и, оканчиваясь светом в конце туннеля.