Монохромный лабиринт

Слишком непривычно подниматься на лифте в одиночестве. Снова один, как и раньше. Я жить не заслуживаю после этого. Это из-за меня он так... Думы о напрасной жизни были прерваны внезапным касанием плеча. Мистическое успокоение разлилось по грудине, но сгорбленный фасад был непреклонен. Орочимару прерывал его замкнутый круг одинокой тропы, протаптывая свою, вторую. И эта линейка рвала в клочья его самолюбивое мучение в виде одинокой волчьей жизни. Не было сил скидывать белесую руку, освящавшую его исковерканную душонку. Всякая надежда рассыпалась в прах на осознанное страдание в братской квартире, когда психиатр по доброй воле решил сопроводить того до дома. Заблудший мальчишка кусал бескровные губы, кривил их уголки и тяжко вздыхал. А врач пялился на него просветленным взглядом, удерживая своей ручищей в тесном лифте. - Нет нужды так напрягаться наедине со мной, дитя, - размеренно, словно речушка, подал он голос. Мягкие массирующие движения сковали юношу еще больше, почему Господь, понимающе вздохнул и отпустил того. Итачи говорил что-то про него... Не помню ничего... Помотав лохматой головой, он первым вышел из лифта, как только двери открылись. Чеканя уверенный, ритмичный шаг за мальчишкой, Миками довольствовался видом сзади. Напевая низким, хриплым басом мелодию, он рассчитывал сколько ему требовалось бы времени окучивать младшего братишку его дорогого Итачи, если бы он был куда лицемернее. Он ведь без всякого труда может прямо сейчас заломить хлипкие ручонки и тешиться сладостным удовольствием. Да и наверняка он оказался бы вкусным. Убил бы двух зайцев одним выстрелом... Печально, что он дал своему милому мальчику обещание не трогать брата. Конечно, Орочимару мог был поклясться на крестах и вкусить нежный плод свежего мясца и пульсирующий оргазм. Вот беда: старший из Учих был для него, как родной сын, а детей своих терять не самое приятное удовольствие. Кроме того, не должно возникать никаких колкостей между работниками в организации - это ужасно сказывается на работе и профессионализме. Почему приходилось держать себя в крепких руках. Захлопнув за собой входную дверь, психиатр отметил, что юноша вечно озирается по сторонам, словно в поисках чего-то. И это что-то явно представляло не самую приятную деталь в сложившейся обстановке. Дергающаяся кисть также привлекла внимание опытного врача. - Итачи-кун, безусловно, терпеть не может, когда я лично навещаю его жилище. Но сегодня день особый, - бережно отложив в сторону лакированные туфли, Миками прошел в гостиную, совмещенную с кухней. Мельком оглядев европространство, мужчина по-хозяйски прошел дальше и на скорую руку заварил чай. Присев на диван рядом с Саске, он аккуратно передал дымящуюся чашку, а свою поставил на кофейный столик. - Что тебя беспокоит? - заглянул он в черные камушки в глазницах, обрамленные мягкими ресницами. А камушки метались из стороны в сторону, тревожно подтверждая догадки врача: Саске смотрел, то на Орочимару, то на холл, в котором высилось криво стоящее существо. - Ну... Я не знаю, как это объяснить, - подступающий тошнотворный приступ щекотал глотку, пока невиданная зверюга покачивала головой, а заодно вытянутой челюстью, как героиновый наркоман. - Там это... - сбивчивая речь билась в нерешительности. Очевидно у Учихи-младшего снова появились галлюцинации. А ведь их целую неделю не было. Ни единой... А Орочимару ясно мыслил, отчего так вышло. Ключиком отворилось сумасшествие не просто так. Жаль, что все так получилось с Итачи, но изменить ситуацию уже нельзя. - Что ты видишь, дитя моё? - спокойно спросил Господь, поддерживающе дотронувшись до костлявого плеча. Вынимая чай из рук Саске, он внимал беспорядочной речи и уставился на две нетронутые их губами чаши. Прозрачная посуда открывала вид на зеленеющее море, распростертое среди сказочных скал. И блики играли со светом, превращая сказку в явь. - Там что-то двигается... Оно вытянутое, но в плечах какое-то... Я не знаю... - дрожь в голосе парировала и выбивала последние капли терпения. Слишком много всего произошло, а теперь еще и психическое расстройство решило поиграть с его головушкой. В ответ мужчина втянул младшего в тесные объятия. Укрыв его от сокрытого существа, невиданного им лично, он с наслаждением вдыхал мускусный запах шампуня с пышных волос. - Орочимару-сама... - сдавленно терялся Саске в мыслях, сосредоточившись на увиденном. - Я не хочу больше... Я ненавижу это... Я все ненавижу... Мне пусто и эта пропасть... - Сын мой, эта пропасть кажется тебе всеобъемлющей и она засасывает тебя внутрь, верно? - Как вы..? - оступилось предложение и нырнуло в бездну непонимания, как психиатр догадался о его чувствах. - Я работаю не первый год в области психиатрии. К тому же, скажу тебе по секрету, я работал с некоторыми людьми, с которыми знаком и ты. Они говорили абсолютно тоже самое, хоть диагнозы у них разнились кардинально. Их тревожили пустота, обрекающая их на погибель, а также чувство потери в ранней юности. Конфиденциальность не позволяет назвать мне имена этих людей, но эта информация тебе особо ничего не даст, - поглаживая спинку с выпирающим позвоночником, Орочимару скривил губы - благо мальчишка этого не увидел. В этой худобе вряд ли остался смысл стать его следующим ужином - каких объемов достигает его букет заболеваний? Наверняка есть, помимо имеющей большое распространение по миру шизофрении, еще что-то. К примеру, нервная анорексия или, если не из психики, то язва желудка или сердечная недостаточность с таким-то весом. Удивительно, как он передвигается на своих двоих - он ведь такой слабенький, щупленький. - Итачи тоже? - с детским стенанием спросил Саске, вжимаясь щекой в чужую грудь. Сжимая пиджак Макими с незаурядным узором, юный мафиози откусывал кусочек за кусочком ткань со своих губ. Маленькие крапинки ржавого оттенка впоследствии остались на воистину дорогом костюме. В ответ психиатр утробно, неоднозначно промычал нечто неразборчивое. Этот поломанный комочек напомнил ему крайне давнего пациента, который наблюдался и продолжает навещать его кабинет фактически с самого детства. Тот пациент, что плотью и душой сросся с другим человеком, подобно корням дерева.

...

- Боже, я сейчас вены вскрою, если не придет та девчушка, - жалобно, театрально взвыл юнец. Запястья плотно были стянуты кожаными ремнями. Кожа шоркалась и покрывалась темными бардовыми пятнышками. Ноги также плотно оставались закованы в эти жесткие кандалы. Недовольное фырканье сопровождалось танцующими нотками - они кружили вальс от мягкого мурчания до утробного драконьего рева. Медбрат поводил уголками губ. Скоро смена закончится, придет кто-то на замену. Его перепонки будут отдыхать через две четверти часа. Чертов племянник директора. И как Мадара-сама додумался мало того, что ввязать его родственника в криминальную сферу, так еще и поставить главнокомандующим. Да еще и в его-то девятнадцать лет?! Этот Мадара-сама, видно совсем крышей поехал, как и его малодушный племянник. Медбрат робко пожал плечами. Эта неуютная обстановка заставляла жалеть его о том, что когда-то в детстве он мечтал стать врачом. Лучше бы не становился. Хоть и медбрат, но зато где - наедине с чертовым сумасшедшим родственником директора. - Эй, ты меня слышишь?! Где эта ваша... как там ее?! Позови уже! - более настырно орал на него Обито, рывками пытаясь подняться. Однако жгучая боль утягивала его назад. - Да когда же ты уймешься... Ками, утихомирь его от греха подальше, - шептал работник, едва шевеля губами. - Че ты там хлопочешь?! А мне на ушко не скажешь, что ли?! - разразился сумасшедший новой тирадой, сопротивляясь сдерживающим путам. - Будешь вредничать - получишь новую порцию клозапина, - пригрозил работник, неуверенно поджав губы. Он не так много работал здесь, в больнице, поэтому возникал еще небольшой страх сделать что-то не так, причинить боль пациенту. Новичок неуютно ежился, когда пациент оказывался буйным, но по большей части его жалели до поры до времени. Например, не оставляли на всю смену с особо энергичными бедолагами, а длишь на половину положенного времени. - Я тебе сейчас язык вырву! Ты с кем разговариваешь вообще, а, мелочь доходячая?! Ты знаешь, кто я?! Да я тебя тут...! - Обито, умолкни, - холодно отозвался мужчина сорока лет. Его статный фасад не помрачнел и не сиял робостью. Он был воплощением гордости и высшего света. Этот человек, пока не потерявший связь с реальностью, как и этот малец, прикованный к постели, был олицетворением самой божественности, великодушия. Но тот не жалел никого и судил по реальным меркам. - Харуто-сан, вы можете идти. Я здесь разберусь, - обратился он к новичку под сумасбродные восклицания. Юноша послушно кивнул и отлучился. - Эй, ты меня слушаешь вообще?! - снова завопил Обито, дернувшись в очередной раз. Несмотря на раздражающую боль, мафиози бился почти в конвульсиях, как собака на цепи. Самое главное, чтобы цепь не порвалась. - А мне нужно слушать твои угрозы? - со смешком молвил тот, поправив белый халат за лацканы. Собирая пышную копну черных волос в резинку, Орочимару покачал голову - как бы разминая шею. Вероятно, опять долго сидел в кабинете, разбирая кипы документов, медкарт и прочего. Или снова взялся за старое... Кто знает... - Ты психиатр! Ты обязан! - В первую очередь я обязан себе, наглый мальчишка. А во вторую - оказывать помощь для людей. Как ты заметил, здесь нет места для твоих угроз, которые мало, что изменят и вряд ли коснутся меня. В конце концов, мы с твоим дядей в довольно неплохих отношениях, почему он решил закрепить имя за моим халатом, - на длительный монолог Обито демонстративно вздернул брови вверх и закатил глаза. - Опять эти длительные проповеди... Бля, ну сколько можно... - очевидно его тяготили и утомляли диалоги с Миками, но то была правда. Орочимару Миками без разницы будет он кричать или плакать, угрожать или страстно умолять отпустить на волю, как какого-нибудь преступника под залог. Орочимару Миками - психиатр, патологоанатом, самодур в своей белой, отдраенной до тошноты хлоркой обители, любитель полакомиться чужим куском мяса, бессердечный, горделивый сумасшедший, прикрывающий свою шкуру больничным халатом. В этом весь Орочимару Миками. Но тем не менее, если забыть большую часть вышеперечисленной характеристики его внутренности, то как врач он оказался действительно очень способным. Выудив из кармана упаковку с одноразовым шприцом и пузырек с нейролептиком. Длинные пальцы быстро раскрыли упаковку со шприцом - выученное действие. Острие вонзилось в силиконовую крышечку и вобрало в себя лекарство. Вытащив иглу, кисть игриво продала пару капель под легким, минимальным нажатием. Губы изогнулись в издевательской улыбке, показывающей, какое же Обито ничтожество перед ним, Господом в спасательном халате. Обито фыркнул на это превосходство. - О, кто-то возомнил себя богом с маленькой буковки. Фу, убожество, - по-бунтарски плюнув метко на лакированные туфли, высокопоставленная личность изливалась активным фырканьем, как ежь. Поступок тешил эго, но в глазах Миками то было детское решение, вызвавшее улыбку, как своему родному ребенку, который подарил улыбку родителю. - Что ж, будь по твоему, дорогуша, - перегибаясь, Орочимару с упоением держал в руках шприц. Золотой покой полился речушкой, сшибающей маниакальное состояние с ног.

...

Среди кромешной темноты остался включен лишь один единый огонек. Настольная лампа на прикроватной тумбочке озаряла приблизительный контур вещей в палате. Все до сей поры мелькало перед глазами после антипсихотиков. Что-что, а Орочимару - изверг. Кисти и ступни жутко гудели. Боль обуяла вокруг и тело сковывало от изнемождающей ломки. Судорога проходилась по конечностям. От нее хотелось выть, но Обито стоически принял сей факт как должное, как настоящий буддист. Дополнительно горло иссыхало, словно то была пустыня. В голове картинку сдавливало вещество, убеждая, что еще не время просыпаться. Кроме того, она активно то сужалась, то кружила хороводы вокруг постели. - Ебаный бабай, - шепотом простенал юноша, пытаясь теперь более аккуратно вывернуть запястье из вязки. Чуть приподнявшись, он изворачивал тело и так, и сяк, но ничего не получалось. Сдавшись, Учиха вновь лег смиренно, сдавшись в бое с вязками. - Вот что ты опять натворил, что очутился здесь? - задал он вопрос двуликому сознанию. - Ты пытался убить подчиненного столовым ножом, потому что тот начал есть сначала жареную свинину, а не рис, - ответил тоненький голосок из более темного угла комнаты. - А еще тебе не понравилось, что другой твой подопечный отлучился по необходимости в уборную, хотя на деле принимал наркотики там. И все это происходило перед глазами доверенного лица Мадары-самы. - А... - озадаченно вздернул брови молодой человек, понимая, что в этот раз ему не отвертеться от дядюшки с простой отговоркой: "Встал не с той ноги". Яхико видел достаточно. Яхико не даст ему и пальцем притронутся к оружию, пока Обито не смажут шестеренки. Он сам говорил, что это последняя капля и при повторе тот загремит в стены психушки. Что ж, начиналось все красиво: от необычных пробуждений в других комнатах в пентхаусе и готовки (хотя парнишка терпеть не мог стоять у плиты) до регулярных походов в клуб в окружении всеразличных веществ и опытных девчушек да покушений на убийства собственных людей. Достаточно трагичная сказочка. - Что-нибудь еще было? Ну, перед тем, как я проснулся... - Особо ничего не происходило, - о том, что директор уточнял о состоянии племянника девушка умолчала. В конце концов, не должно возникать дополнительного стресса на психику молодого человека. - Ясно. Господи, как же пить хочется, - пожаловался Обито. - Не могли бы...? - Рин и можно на "ты", - хрупкая девушка вышла из закромов. Ее хлопковая юбочка резво взмывала вверх при ходьбе, отчего создавалось впечатление, будто медсестра являлась лебедем под кровлей лунного света. Короткие волосы плотно были сцеплены заколками, как и ее нежного розового оттенка шапочка. Тоненькие ручонки подняли графин над одноразовым стаканчиком. Размеренное журчание добавило контраста для ночного лебедя. Обито на пару мгновений подумал, не очутился ли он в параллельном мире, как Алиса? Однако вкус воды с небольшой сластинкой после сухости во рту развеял мираж. Поблагодарив медсестру за помощь, Обито чувствовал, как вновь проваливается в темную пещеру, как в очередной раз цепкие руки слабости тянули его в пропасть сна. Девушка лишь слабо улыбнулась - в прошлый раз Обито уговаривал ее расстегнуть пару пуговиц на рубашке, поддерживая диалог грубыми словечками, а в этот измученно попросил утолить жажду и даже "спсаибо" сказал, как воспитанный человек. Ей понравилось, что настоящий Обито не являл собой типичного пошляка в рядах мафии.

...

Стало слишком тихо. Казалось от выстрела даже птицы затихли. А, нет, они взмыли в омрачневшее небо. Мороз пробежал по коже. Или это от чужого тела, что свалилось в сильные руки? Или осознание действительности резануло по глазам и заодно по мозгам? Все становилось похожим более на сон, чем на правду. На кошмарный сон... Желание проснуться и оказаться в постели... Да, Бог с ней, на больничной кушетке, от которой болит спина... Все будет лучше, чем растрепавшиеся волосы любимой и ее остывшая кожа. Это лучше, чем прерывающееся дыхание, дрожащая челюсть, агония, отразившаяся на лице Рин. От незнания, что делать, юноша прижимал ее к своей тревожно вздымающейся груди. Поддерживая голову медсестры, Обито негодовал. Сомнения, страх потери обуял мозг душевнобольного. Он погибал вместе с ней. Одно его губы шептали, словно отказываясь поверить в реальность: "Я тебя не брошу. Мы останемся неделимы." Колебания в голосе крепли, сдирая тоненький слой с более огрубевшей мембраны. Слова становились убеждением, убеждение стало фактом. Понимание, кто являлся убийцей, лежало на поверхности. Дядя Мадара предупреждал младшего, чем закончится этот роман, если Обито не вернется к работе. Он предупреждал, что случится в противном случае и это стало явью. Его доверенные лица творили то, что человек не постеснялся бы сказать "самосудом, бредом умалишенного, несправедливостью". А что Мадара? А он дарует вам улыбку, обнажив клыки, вгрызающиеся в глотки тем, кто тяфкает тогда, когда приказаний не было. Или если те не были выполнены. Племянник ослушался - вот и получил то, на что лез. Коренные зубы еще не окрепли для схватки со старшим. Когда ослабевшая девушка обмякла у него в руках, юноша прикусил губы. Он глотал свои слезы, которые иссякли по приказу в восемь лет, ведь он мужчина, а не девчушка - мужчины не плачут. Однако, в угоду себе он плачет. Его мокрая щека потиралась о макушку любимой, вбирая в себя остывающие остатки того, что можно назвать ее именем, что так и застряло на его устах. Рин... Лишь одно слово отдавало сладостью и поселилось под сердцем. Рин въелась ему в мозг. Она стала тем, из-за кого Обито был готов прыгать выше головы, только бы быть с ней. Он готов был прикончить дядюшку, что растил его после смерти горячо любимой бабушки. Он был сделать все, что она велела бы. Только бы была счастлива... - Обито, мне хорошо с тобой. Теплая улыбка окрасилась кровавой краской. Мужская ладонь поглаживала место раны девушки. Кто-то из них всадил ей эту чертову пулю. Кто-то, кто улыбается ярче всех. Кто-то, кто кроет свою спину за двумя другими. Кто-то, кто слащавее других льет надежду на счастливое будущее. Кто-то, кто лжет больше всех.