Куда приводят троллейбусы

Полина лавировала между людьми, идущими по проспекту Титова и сворачивающими на Оседдскую, и слушала советских исполнителей и певцов девяностых годов. Их слова, их музыка наполняли все её мысли, рождали в голове необыкновенные сюжеты, направляли к мечтам и дарили свет в самые мрачные по духу, несмотря на летний зной, дни. Разрезали собой чёртову взвинченность Крокожии, закрытой для всего советского, перелистнувшей страницу СССР на то место, где страницы книги были разорваны и испачканы; а в конце и вовсе выдернуты каким-то хулиганом. Полина сама не заметила, как, несмотря на интерес ко многим исполнителям, начала слушать только Белозёрова. Женя Белозёров... Полина знала о нём лет с трёх-четырёх, как, впрочем, и обо всех остальных артистах. Но всех остальных артистов она ещё могла увидеть, услышать не только по Ютубу, по радио, по телевизору, но и лично, приехав на концерт. Вопрос всего-то денег и возможностей. Но ни за какие деньги, взятые ли несчастной страной в кредит, отложенные ли в свинку-копилку, спрятанные ли про запас, нельзя было пойти на концерт Жени Белозёрова. Ни самый богатый, ни самый свободный в передвижениях человек не мог взять у Жени автограф. 15 июня 1997 года Евгений Белозёров умер. Травма головы. Скорая ничего не смогла сделать. Долгое время (всю жизнь) Полина относилась к смерти Жени как к данности. Жил себе хороший человек. Занимался творчеством, машинами, компьютерами, читал Жан-Поль Сантра, Мартина Хайдеггера, ценил и уважал Людмилу Гурченко, Любовь Орлову, Анну Самохину, Светлану Немоляеву (разносторонне, да), вообще любил добрых, умных людей, а потом его не стало... Жаль, конечно. Полина с грустью, но тогда ещё неким автоматизмом, без полной отдачи своей души – ему и памяти о нём, писала: «Светлая память» и «Царствие небесное», скользя взглядом по похожим комментариям в Ютубе или во ВКонтакте. Жаль, но ничего не поделать. Судьба обрывает жизни не только стариков, но и ребят в самом расцвете сил. А мы кто такие, чтобы спорить с судьбой? Такие же простые смертные. Словом, раньше к тому, что Жени больше нет, Полина относилась спокойнее. В последнее время грусть Полины – она сама не знала, почему, но не спешила с этим, как сейчас советуют все наперебой, к психологу – по этому человеку стала невыносимой. Ноющей, раздирающей. Словно Белозёров почил совсем недавно, а не более двадцати лет назад. Словно он был Полине братом, парнем, мужем, отцом, сердечным другом, кем угодно, но только не чужим дядей. Словно их роднило большее, чем его голос, впервые услышанный Полей на маминых кассетах. Полина бесстрашно, безумно корила вселенную за то, что та не уберегла Женю. А потом вдруг поддавалась странным приступам благодарности за то, что вселенная сохранила ему жизнь если не здесь, то где-то «там». Там, где лучше, чем в Крокожии, в России и даже на далёких Мальдивских островах. Там, где нет боли, страха, ненависти. А есть разве что память о них как о прошедших на земле испытаниях. Где, хотелось верить, нет злого бородатого дядьки, наказывающего людей за любую провинность и считающего провинностями почти всё, что дорого и любимо человеком, дядьки, столь не похожего на настоящего Бога. Полина требовала у этого и у другого мира невозможного. Почувствовать Игоря. Поговорить с ним. Обнять его. Ей немыслимо сильно хотелось его обнять... С чего такие желания?.. Порадоваться бы за то, что такой человек был, а не грустить, что его нет. Порадоваться бы за друзей, личную жизнь и жизнь вообще, а не сбегать от подруг и парня туда, где родился и рос любимый певец. В посёлок Жигари Холновской области. А Полина сбегала. Маршрут «Центральная горка – Жигари» ввели зимой. Тогда троллейбус номер сорок девять ездил с интервалом в двадцать – тридцать минут. В него, как кильки в банку, набивались горячие, вспотевшие под куртками, с заледенелыми лицами и руками уставшие пассажиры, продолжающие месить уличный снег уже в салоне – когда тот падал тающими кусочками с обуви на пол. Нервные люди мычали, ругались, не брезговали матом. Холны будто бы не были Холнами – городом спокойствия и рассудительности, первой столицей Крокожии. К лету троллейбус ходил каждые десять или даже пять минут. Пассажиры перестали злиться, а если водитель включал по радио Женьку Белозёрова, и вовсе добрели до такой степени, будто им вдруг всем подняли зарплаты до тридцати тысяч крокожий и снабдили чёрной икрой. На остановке «Холновская», как всегда, выпала гурьба людей. Все они жили или работали вблизи перекрёстка Проспекта Германа Титова, Проспекта Героев Сталинграда и Холновской. Дождавшись, пока люди выйдут, Полина нырнула в троллейбус, приложила К-Ticket к валидатору и, как королева, села на свободное высокое сидение у окна. Водитель объявил: «Карэфула! Двэрци прыховаються. Чэрэзмиста становка «Солныпроектна». Перед тем, как надеть наушники (заходя в транспорт, Поля их снимала), Поля услышала разговор двух рядом сидящих старушек о бедах насущных: – Дывала, як Мэн Крокожийи блакал про блыжчи контры? Шчо ны не шолда направлянысся на ных, шчо подольшчи контры – ныэ ворожины. – Сэ про дывыны о дадцята ов ов? Колыха дывыны мны кохасса крепче... Мэмбра «Стрилу»? – Та, коста, мэмбрю. Джури Летунов. Надина Квятковська. – А я щёт ридыла, тёмим соларом буван ворожнэна из блыжчим завоттэрьям. – Та котра ворожнэна? Не веда... Ян прынадиюсь, никотрой ворожнэны не здобыть. Ни соларою, ни лыстяком, ни холодниною, ни зэлэною. Невара! Поля еле удержалась, дабы не встрять в разговор и не сказать: «Ворожнэни не здобыть! Спрана ворожнэна насупае не виз блыжчих ан не виз подовкых контр. Ворожнэна – теми сэлфи лёгки крокошик, корых тымстрилою нестачить ивна на комуну проплату. Ворожнэна – теми ва сэлфи риднэни людыны не из сэлли, а фара-фара чрез полита, не чрез кронахвору, нно. Ворожнэна – теми ва поважнимэни толкануться до сэл, хха до свалкиша, а не хха до людын, ан кошать ваз разыню сэллых ватэрочий». Но она не сказала ни слова, чтобы не обниматься с горем, которого жителям Крокожии хватало по горло. Да и старушки – на то и старушки, чтобы болтать о тревожных новостях друг с другом, хватить им уже грузить молодёжь, а молодёжи грузить их. И вообще! Полина не была уверена, что ей хочется говорить на крокожском. Крокожский она знала превосходно и очень любила. Но это когда было! В детстве! Когда Поля учила его на славных уроках крокожского языка и литературы с Екатериной Геннадьевной Цимбалюк – сердцем и душой родной школы. Когда крокожский яхзык в полной мере был частью культурного наследия, и любой крокожанин легко касался этой драгоценности, развивался, оставлял след в истории. Но не тогда, когда «крокожий лан» превратился в инструмент разделения и власти, раздора, ненависти, травли между крокожско-, русско- белорусско-, польскоговорящими людьми. Наушники с потерянными наконечниками пару секунд приятно холодили уши, а потом нагрелись. Полина, наблюдая за старенькими пятиэтажными домами, задёрнутыми, как гардинами, развесистой листвой, водила пальцем по смартфону. Ютуб, зная её самые сокровенные предпочтения, выдавал треки Жени Белозёрова. Как ни увеличивала Поля яркость на гаджете, солнце светило, отсвечивало, НЕВОЗМОЖНО-ДОЛБИЛО-В-ГЛАЗА. Женьку не всегда удавалось рассмотреть. Но Поля и так помнила, какой он. Человек с мужественными и в то же время где-то женскими чертами лица. Глаза – большие, добрые. Карие. Линии век резко идут вниз к уголкам. Большие губы, которые хотели целовать и целовали девушки ушедшего, но едва ли отцвётшего в чьей-то памяти времени. Шатен. Женька всегда пыл шатеном. С пышной причёской, удивительной даже для моды девяностых. Его коричневые волосы, случалось, падали на глаза. Нарочито, продуманно – на сцене. Случайно – в гримёрке, в родном доме, в учебных заведениях и на улице с друзьями. Женя был шатеном, так и не ставшим седым. На фото он порой выглядел коренастым, а в жизни был худым. У него была... оригинальная красота. В нём самом, в его песнях, в его телодвижениях чувствовалось что-то такое, чего Поля раньше не замечала. Евгений Белозёров дарил ей какие-то такие чувства, которые раньше обходили стороной, не трогали её душу. Будто бы не было повода. Полина бы посмеялась со своей сентиментальности, не будь ей так горько оттого, что Жени больше нет. Вот просто НЕТ! Пиши об этом чёрным по белому. Кричи. Говори. Шепчи. Его нет – и ничего не изменится. Никогда ещё Полина не испытывала такого ужаса от потери, ей казалось, близкого человека. Пусть Игорь и не был членом её семьи. Никогда ещё ей так сильно не хотелось, чтобы какой-то из почивших певцов на самом деле не умирал. Она мечтала, как выяснится, что не было никакой смерти! Что всё это инсценировка. Проказы врагов. Неправда. Выдумки жёлтой прессы. Её собственная невнимательность и обман мозга, подхватившего липовую информацию о 15 июня 1997 года. – Хватит шпарить, – сказала Поля тихо, но грубо. – Висишь тут, светишь... Солнце грело её кожу, высветляло фиолетовую майку, как на картине художника-самоучки, добившегося отличной передачи светотени, ложилось на изношенные бежевые бриджи. Лучи, соединяясь с ветром, врывались в маленькие продолговатые окна вверху салона и обволакивали девушку горячим потоком. Бело-жёлтые мазки светила падали на пролетающие мимо авто, деревья, насаждения роз, скамейки, козырьки подъездов. Лето – самое живое время года. Летом тебе самой хочется жить! Именно это осознание ранило Полину. Женя, в отличии от неё, не видел лета... Сегодня пятнадцатое июня 2020 года. Женя не видел ровно двадцать три лета. Не сидел у порога родительского дома в Жигарях, в вельветовых брюках и без рубашки, с гитарой, перекинутой через загоревшее тело. Не играл в окружении весёлых девчонок. Не рассказывал им, как это – жить в Москве и быть известным певцом. Не смеялся, таская клубнику из общей миски со школьными ребятами; а те ребята, «чертята», не вспоминали вместе с бедовым Женькой шутки, не на шутку сердившие учителей. Исполнять запрещённые зарубежные хиты на глазах у строгой директрисы Мельниковой – надо же додуматься! Склеить шторы суперклеем – уму непостижимо! Женя не водил синее спортивное авто. Не писал тексты новых песен, расположившись в тени деревьев на озере у железнодорожного полотна, тянущегося от станции метро «Проспект Титова» (за одну остановку до центра) параллельно самому проспекту до Жигарей. В этом всём было гораздо больше несправедливости, чем в том, что какая-то Поля не могла пойти на Женин концерт, написать ему письмо, обнять его, сказать тёплые слова в прямом эфире по радио лично ему, а не ведущему вечера памяти. Его не было. Просто не было... За невиданой доселе, невыносимой болью Поля не сразу заметила, как исчезли все высотки. Пятиэтажные и четырёхэтажные, с надписями «Карэфула! Упадэнный викон!» у балконов, дома отдалялись друг от друга. Между ними росло всё больше молодых деревцов; цвели розы, радующие взор и воображение самыми разными и нежными оттенками; в клумбах, сделанных из автомобильных шин, пестрели яркие розовые и фиолетовые цветы, названия которых Поля всё время забывала; бабулька поливала цветы из шланга; кот жадно лакал оставленную для него воду. Солнца стало ещё больше. Полина как достала воду, так чуть не осушила бутылку. Обмахивалась блокнотом – бесполезно! Да, лето прекрасное, теперь Полина на него не так злилась, но уж о-о-очень жаркое... Близились Жигари. Полину наполняла отрада. Троллейбус оставился перед перекрёстком Проспекта Титова и Мерянского шоссе. Дальше провода шли только прямо, к аэропорту и автовокзалу, а пятьдесят первому тролллейбусу нужно было повернуть направо. Водитель в оранжевых перчатках вышел, сложил штанги, вернулся в кабину и, закрыв переднюю дверцу, повёл троллейбус без штанг, на аакумуляторе. От перекрёстка проспекта Титова и Мерянского шоссе до Жигарей и обратно сорок девятый троллейбус хвастался автономным ходом встречным авто, фурам и загородным маршруткам. Троллейбус, освободившись от проводов, уже не пыхтел, не страдал, а ровно и уверенно шёл к своей цели. Его уверенности и понимания, куда ты хочешь направиться, какого пункта достичь, не хватало доброй части крокожан. А немногим людям, похожим на Полину, не хватало Евгения Белозёрова... Сегодня для Поли – поклонницы ретро будто не существовало других исполнителей двадцатого века. Полина слушала Женю и только его, удивляясь, как песни, тесты которых она с детства знает наизусть, трогают её чувства, внося в них что-то новое – как в то рогатое чудо техники внесли аккумулятор. «Алё, Алёна, Алёна! Вот парень незнакомый, Домашний и холёный, Стал тебе родной. Алё, Алёна, Алёна! А мальчуган дворовый В тебя всю жизнь влюблённый. Парень холостой». Раньше песня про Алёну просто смешила и поднимала настроение. А теперь вдруг хотелось плакать от счастья. Непонятно, правда, почему. Что такого счастливого в том, что Алёна влюбилась в маменькиного сынка, а хорошего парня не замечает лишь потому, что тот вырос во дворе? Не ровня. Не интеллигент. Другое дело, если счастье дарил голос Евгения! Выражение, с которым он, как плетью, ударял по словам «Алёна», «холёный» и «влюблённый». А может, счастье дарила коричневая шевелюра, подпрыгивающая в такт танцу своего хозяина. А может, то счастье таилось в бордовой рубашке, и в тёмных брюках, и в чёрных ботинках, некогда надетых на Женю. А может быть, счастьем был сам Женя. После «Алёны» Ютуб рекомендовал песню «Пропала мгла». «Я был доволен тишиной. Взамен любви искал покой. Я погружался в фильм пустой, пустое чтиво. Держался всё особняком, Не замечая в горле ком. И от любви к тебе сбежать хотел наивно. Ты говорила так легко. Дышал впервые глубоко. Не мог забыть в твоих глазах ни свет, ни радость. Бежать однажды перестал Я от любви. Тебя обнял. И не считаю, что объятья – это слабость. Я к тебе в ночи сорвусь И сорву печаль и грусть. Запах кудрей золотых На ладонях на моих. Что же делает со мной Каждый день твоя любовь? Дней иных пропала мгла, А душа теперь жива». «Пропала мгла» была самой известной и чувственной песней Белозёрова. Странно, морщилась Поля, что находились не знающие её люди! Они, если и слышали «Пропала мгла», были убеждены, что речь идёт о хите одного известного исполнителя шансона. А вот и нет! И вообще... Тот шансонист поёт о тюремной мгле, о безысходности, в то время как песня Евгения Белозёрова – об исцеляющей силе любви. Её смысл находит отклик в сердцах всё новых и новых поклонников, которые, может, не так активно, как пользователи Инстаграма – страницы Бузовых и Моргенштернов, но пополняют Женин фан-клуб. Новые и новые песни («Старые, Полина, новых уже не будет») попадались Полине, как на заказ. Хотелось радоваться и плакать – больше всё-таки радоваться – как никогда в жизни! Жигари приближались и приближались. Троллейбус проехал последние холновские дома и заскочил на мост. Справа мелькнул позеленевший, заросший, болотного вида пруд. Поодаль от пруда тянулись электрические вышки. За вышками, у края голубого неба, по которому плыли прозрачные кружочки (усталость, нехватка витаминов или воды у Полины), виднелись маленькие, будто бы наросшие друг на друга дома на улице Холновской и проспекте Титова. Кусочек величественной первой столицы, представ в таком ракурсе, делился с Полиной своей не то тайной, не то, наоборот, страстным, нетерпеливым желанием – чтобы Крокожия жила в доброте, человечности и счастье. Слева открывался вид на железнодорожное полотно, уходящее в бесконечную зелень. Товарный поезд вёз куда-то белые и коричневые, проржавевшие, но, видимо, ещё годные, раз их присоединили к поезду, цистерны. Вереница из цистерн тянулась под мостом и с двух сторон от моста. Потом мост закончился. Начался лесок. Салон на мгновение попал в тень хвои. И снова парился, как в бане! Опалые сухие иголки и пыль в лесу мешались с песком. Мимо троллейбуса проплыло зачёркнутое красной линией название «ХОЛНЫ». Вслед за ним показалось название-приветствие «ЖИГАРИ». И пошло всё жигаревское: одоэтажные и двухэтажные сельские дома, некоторые прямо как из мультика «Трое из Простоквашино». одинокая ж/д колея, едва ли ведущая куда-то далее соседних поселений, снова домики и снова сосновый бор – по обе стороны от дороги. Бор чуть отодвигали небольшие продовольственные магазины, навесы остановок, автостоянки и наряд патрульной полиции. Салон почти опустел. Из всех пассажиров в нём остались лишь Полина, одна бабуля и один работяга с походной сумкой. Перед закрытием дверей на предпоследней остановке голос объявил: «Карэфула! Двэрци прыховаються. Чэрэзмиста становка «Кутаисська», эндычна. Поважни пойиздыни, вельмина сэла, шчо выюзали проплана горо́да элэктрызём». Троллейбус свернул на обещанную Кутаисскую и остановился у небольшого парка. Две аллеи, разделённые яркими красными, розовыми, фиолетовыми и жёлтыми цветами в длинных прямоугольных клумбах, проходили мимо мемориала с именами героев Великой Отечественной войны и выгравированными изображениями самых смелых жигаревских бойцов. Глядя на лица героев, Полина себя на мысли, что сожалеет, что они не увидели нового столетия. Да, в современном мире было много зла, но а когда его не было? К тому же именно в тёмные времена люди, обращая внимание на просвет, находят неведомо много сил для борьбы. Что касается некогда тлетворного Запада... О нём лучше было бы узнать лет десять назад, когда тот вместо предмета порицания стал примером борьбы с ненавистью и дискриминацией – но до момента, когда борьба превратилась в «повесточку», а всякого рода толерантность стала похожа на спланированную акцию обращения внимания на «неправильных» людей, дабы с них смеялись, как в цирке с клоунов, и ненавидели пуще прещнего... Да, о Западе гостям из прошлого лучше было бы узнать лет десять назад. А о Холнах, о Крокожии – сейчас. Мир героев Великой Отечественной точно бы перевернулся. Не сказать, что только в хорошую сторону, но как посмотреть... Здесь пылал вечный огонь. В зимнюю пору был воистину мрачным напоминанием о войне. Таким одиноким огоньком борьбы и надежды, не тронутым бесновавшими вьюгой и завирюхой. Летом же вечный огонь успокаивал. Связанный с бедой, он почему-то делал смотрящих на него чуточку счастливее. А самое главное – на мемориальном камне большими буквами было выведено: «Никто не забыт. Ничто не забыто». В обособленной, горделивой Крокожии – и памятная надпись на русском языке! Странно, что её не покорёжили вандалы и не поменяли на «Нолюдына обливут. Носиння обливут» местные власти. После мемориала и аллей шла школа. Полина не знала, та, в которой учился Белозёров или нет. Она решила, что нет, поскольку ни имени певца, ни каких-то статей о нём не было на стендах у входа. а если бы Евгений там учился, то, по логике, сразу должно было быть заметно, что его помнят и почитают. Вообще школа выглядела новой (хоть и маленькой), а не построенной в семидесятых годах. За школой находился бор, который недавно проезжал троллейбус. Туда-то Полина и направилась.