Куда приводят троллейбусы

Поля вцепилась сумку и передавливала плечо её лямкой. Ладони её запотели. Голова кружилась. По всем законам жанра Поля должна была спросить «Ты п-п-призрак?», но она просто потеряла дар речи перед человеком, с которым ей так хотелось поговорить! Мир перевернулся. Появление Жени означало одно: жизнь после смерти существует. Самая твёрдая из теорией, теория Дарвина, даже не теория как таковая, а аксиома, правда жизни, безоговорочно существующая в учебниках истории и биологии, в головах школьников и учёных, разрушилась, как карточный домик. Но ведь... Были же исследования! Много исследований! Человек – это обезьяна, примат. Это ФАКТ. А теперь получается, что человек – не обезьяна, а всё-таки творение Бога? А как же... А... То есть Адам и Ева, Моисей, Ной, Хам, да в конце концов Иисус – все они реальные люди? В атеистических группах было предостаточно материалов, разоблачающих всякие-разные божественные чудеса и божественных персонажей: их никогда не существовало, а существовали похожие образы из легенд, прошедших, как по проводу «испорченного телефона», сквозь фантазии древнейших, необразованных и, напротив, хитрых, корыстных людей. Но что значили доводы атеистов теперь? Бог был. Без Него не существовал бы загробный мир. Полина не понимала устройства загробного мира. Кто. Что. Где. Зачем. Почему. Насколько этот мир похож на то, о чём говорят религии и изотерика. Она поняла только, что он есть, и самым большим доказательством его существования был Женя. Поля засыпала бы его вопросами. Непременно засыпала бы. Но если бы ей дали выбор – расспросить Женю Белозёрова о жизни после смерти и отпустить его навсегда ИЛИ не спрашивать ничего, даже если бы вопросы без ответов терзали её всю земную жизнь, но получить возможность хоть немного поговорить с Женей, обнять его, Полина выбрала бы второе. Волны тепла накатывали одна за другой. Они возникали в голове и в сердце, виделись близко перед глазами – подобные насыщенному то белому, то радужному свету. Умиротворение проникало вглубь души. Слёзы обволокли склеры. Одна слеза стекла к уголку глаза и побежала по щеке, высохнув на пути к подбородку. Женя Белозёров жил! Господи боже, жил! Без физического тела. Эфирный. Астральный. Фантомный. Ментальный. Как там правильно? Андрюшкина Маргарита подсказала бы. Ах, не важно. Главное – Женька живой. Все эти годы, с тысяча девятьсот девяносто седьмого до две тысячи двадцатого, в конце двадцатого века и начале двадцать первого, Женя всё-таки видел лето! Высокое жёлтое солнце. Видел вечную весну – цветение райского сада, молочные реки, необыкновенного вида дома, улыбки и объятия близких. Видел нечто настолько прекрасное, что не описать ни одному живущему на земле, тем более не описать «святошам», запугивающим народ адом, и древним иудеям, создавшим ад, жившим по его жестоким законам, оставившим нам своё губительное наследие. виновное в миллиардах загубленных в пытках, войнах и догмах людей. ЖЕНЯ ВСЁ-ТАКИ ВИДЕЛ ЛЕТО. Страхи, которые долгое время шли бок о бок с Полининой жизнью, напоминая, что за жизнью следует смерть, отступили. Самой невыносимой болью были не ужасы увядания и разложения в красках треш-ужастиков, а духовная разлука – навсегда потерять дорогого человека. Знать, что его нет. А если верить, что жизнь после смерти существует, всё равно сомневаться, волноваться, бросаться из веры в веру и тосковать. Женя, готовый говорить, молча наблюдал за Полиной. Он обладал бесконечным временем, ограниченным разве что некоторыми неизменными правилами Космоса. Он мог дать Полине секунды, минуты, даже часы, чтобы прийти в себя. Он в целом мог многое. Не всё, но многое. Полина глубоко дышала. Хотела плакать, но больше не плакала. Она сощурилась, пытаясь присмотреться, какой Женя по своему... составу? Вспомнилось слово «эктоплазма». Но эктоплазмой лучше называть тело условного Лизуна из «Охотников за привидениями», а не человека. Лучше говорить «душа». Душа не была прозрачной. Она казалась телом, хотя не таким плотным, как физическое. Кое-где сквозь белую рубашку прорывались охровые стволы и колючие ветви, сквозь ботинки виднелась трава, а волосы безумной красоты ближе к кончикам сливались с зелёными, жёлтыми, голубыми красками пейзажа, будто природа думала-гадала, как же должен смотреться человеческий дух на её лоне, и, как художник, работала с мазками. – Здравствуйте, Евгений Александрович, – отдышавшись, сказала Полина. Нужно же с чего-то начинать диалог, даже если это твоё первое общение с призраком. – Здравствуй, Полина Александровна. – Полину почему-то не удивляло, что призрак её знает. Куда более удивительным ей казались имена их отцов. Их вообще окружали одни Саши! Сестра Евгения Белозёрова – Александра. Двоюродная сестра Андрея – Александра. Муж Маргариты – Александр. И бывший муж тоже. По работе Полина знала двух взрослых Александров и малышку Сашу. Саши заполонили мир. Из уст Полины хлынули горе и радость. Больше всё-таки радость! Она захлёбывалась в эмоциях. У неё живо горели глаза. Её никто не видел, а если бы увидел, то поразился странной картине: светленькая девушка уставилась на лес и разговаривает не то с белками, не то с деревьями, не то с букашками и бабочками, вкладывая в них всю душу, говоря в горячий воздух: «Какое счастье, что ты есть! Что ты живёшь!» Как будто тот воздух мог ответить чем-то кроме жажды. А «воздух», невидимый и неслышимый для всех, кроме Полины, отвечал: – Я давно собирался навестить родные Жигари. Я живу там. – Рука в белом рукаве указала в сторону другой части бора, за дорогой. – У озера. – Дом у озера... – романтично протянула Поля. Женя будто читал Полинины мысли, хотя на самом деле способности к телепатии у него были, но не сильные и проявились только после земной жизни, и отвечал на её не заданные вслух вопросы. – Это наш дом. Мы его никогда не сдавали. У нас его не покупали. Полина, мы можем посмотреть на моё жилище. Вот так просто – увидеть дом Белозёровых в Жигарях после месяцев неведения и нескольких лет догадок?! Интересно... Женька пойдёт, поплывёт или полетит рядом? Пойдёт впереди, а она, Полина, засеменит следом? Пропустит её вперёд, как даму? – Я пойду рядом с тобой, – сказал Женя. Его голос разрывал Полинину душу болью – невозможностью прикоснуться к нему, обнять его как человека из плоти и крови, невероятно сильным желанием, чтобы он был жив, во всех смыслах. – Я давно хотела увидеть твой дом, – случайно сказала Поля вместо «ваш». Женя не видел проблемы в общении на ты. Две души договорились не выкать друг другу. – Да, я знаю, что ты искала мой дом, – улыбнулся Женя. Такую улыбку Поля видела на фотографиях девяностых годов, на календарях и на открытках в бабушкином ящике. Человека с такой улыбкой хочется поцеловать. – Я оказался здесь не только, чтобы встретиться с тобой, но и чтобы пригласить тебя в гости. Ведь ты позвала меня. Полина удивилась: – Женя, как я могла позвать тебя? – В твоём голосе столько надежды, что даже в ином мире нет и не будет уголка, где тебя бы не могли услышать. Женя ответил красиво, поэтично, при этом без пафоса. Поля пожала плечами: – Всё равно я не понимаю, как я смогла тебя позвать. У меня и магических способностей-то нет никаких. Я почти ничего не умею. Я только... Вот цвета карт умею угадывать. Провожу ладонью по рубашке: холодно – значит, карта чёрная, тепло – карта красная. И то иногда ошибаюсь. Вижу наперёд аварии. Какой транспорт, какого цвета столкнётся недалеко от меня или на маршруте, по которому мне надо ехать. – А говоришь, что ничего не умеешь! Про аварии – полезный навык. Жаль, что даже со способностями тяжело аварию предотвратить. А игральными картами я бы на твоём месте не пользовался. Не всегда они хорошие. Если гадать на них, так наврут чего. Лучше уж таро. В руках бывалой доброй ведьмы. Но чтобы позвать меня, тебе не нужно было уметь что-то мистическое. Достаточно того, что ты посвящала мне стихи, рисовала меня, думала обо мне. – Да... – Полининым ладоням стало теплее, чем от всех червов и бубнов в колоде на пятьдесят шесть карт. – Ты рисовала меня много раз. Однажды тебе очень хотелось нарисовать мой портрет именно теми фломастерами, а у тебя был набор фломастеров без коричневого цвета. Ты нашла выход из положения – сделала меня брюнетом. Твоя мама увидела рисунок и сразу узнала меня. – Да... Она сказала: «О, Женечка!» – Своей надеждой, своим творчеством ты и призвала меня. Без игральных карт и без таро. Без толстых белых свечей. Без молитв, тех, что читают бездумными устами, но с молитвами, идущими от сердца. При жизни, которую многие люди считают единственной, ощущая её ценность и не зная, что ждёт их дальше, я бежал от назойливых фанаток. Пойми меня правильно. Я любил поклонников и поклонниц настолько, насколько мог и желал. Дарил тепло. Дарил любовь. Высокомерно было бы говорить так о самом себе, но я передаю слова ведьм, интересующихся моей не земной жизнью: грел космос. Я любил, я уважал людей, окружающих меня. Но когда ты популярен, всегда среди добрых поклонников находятся те, которые подкарауливают, безумно пищат, бросаются на сцену, привораживают, трогают и рвут волосы (Полина поёжилась), оскорбляют в бессилии, в невозможности обладать известным человеком. Мне жаль этих людей. Они нанесли вред в первую очередь себе. Но и мне тоже. – Я знаю, – ответила Полина с интонацией, которую вкладывает в утешение молодая, растерянная жена, когда её чуть более старший муж сталкивается с первой за время женитьбы проблемой. – От приворотов, от всякого вреда таких фанатов у тебя болела голова. И ещё эта травма... Когда мозг... – Моя самая большая травма была способом сбежать в лучший мир. Правда, – ответил Женя недоверчивому, полному волнения и скорби Полиному взгляду. – Здесь не плохо. Здесь светло и радостно. Разве что нет физического тела. – Разве что у нас нет тебя... – пробормотала Поля, понимая, что похожа на фанатку-собственницу. Одну из тех, вредящих, никого, правда, не привораживающую и считающую приворот грехом. – Я есть. Евгений протянул руку навстречу Полине, но не коснулся ни её волос, ни её лица. А Полина, зажмурившись, может, так, как зажмурилась при первом поцелуе с Андреем, скорее, чуть прикрыв веки, щурясь, пребывая в непонятном состоянии на грани яви и иллюзии, подумала: как это – чувствовать прикосновение призрака, как это – когда на твои волосы ложится рука любимого исполнителя, как это – если его музыкальные, сильные пальцы вдруг коснутся твоей горячей от всего на свете щеки? – Пойдём к Кутаисской, – подмигнул Женя. – Купишь воды. Ты ведь очень хочешь пить. Прости, в другом мире денег нет. Разве что, – приоткрыл он завесу, – новоприбывшая душа надумает создать себе рубли, или крокожны, или доллары. Они будут не практичнее сувенирных денег на земле. Так, бумажки в память о земной валюте. – Надо же... – Полина представила, как когда-нибудь деньги не будут важны ей так же, как сейчас. Для того, чтобы особо не нуждаться в деньгах, не обязательно умирать, но и без них не прокормишь ни себя, ни семью, тем более в реалиях современной Крокожии. – Евгений Александрович. Женя. Спасибо за заботу. – Это просто вежливость. Джентльмены должны платить за дам. А я, к сожалению, не могу. Поля усмехнулась. Если б она так заявила случайному мужчине, тот бы, скорее всего, взревел: «Мы никому ничего не должны. Тупые феминистки придумали, что они главнее. Так пусть сами себе всё покупают, сами о себе заботятся. С чего мы что-то должны бабам?» Шлифуя подобные ответы, избавляя их от агрессии, хамства и оскорблений, Полина была с ними, в общем-то, согласна. Двадцать первый век. Никто никому не должен. Каждый всего добивается сам. А когда приходит любовь, никуда не исчезает менталитет новых лет, вместе с тем любящий человек делает для тебя всё и даже больше, по своей воле, из своих искренних чувств, а не из дани традициям, не по стереотипам. Полина состояла с Андреем именно в таких отношениях. Оба работали, оба ходили по магазинам, оба вели хозяйство и оба просто так, без обязательств старались друг другу помочь, дарили друг другу подарки. – Добро пожаловать! – Женя галантно указал Полине на дверь в магазин, а когда коснулся ручки двери, его рука... просто прошла сквозь ручку, не зацепив её. Полина сделала вид, что её это не сильно шокировало. В прохладном от кондиционера магазине Поля зацепилась за мысль, что встреча с Женей Белозёровым ей привиделась. Мало ли чего привидится в зной! А с её навязчивой идеей ездить в Жигари, чтобы лучше чувствовать личность певца, который там родился и вырос, надо было бы переживать за кукуху! Если с её умом и правда что-то не то, а психика усомнилась в своей нормальности, самое время воображаемому Жене исчезнуть. Но ни сейчас, ни позже Белозёров не исчез. Он отражался в зеркальце, стоящем на ящиках. Отражался в витрине. Отбрасывал тень. Насыщенную, тёмную тень на бледно-голубых плитах. Правда, отражение и тень Евгения замечала только Полина. Пока она покупала воду, чай и мороженое под оправдывающийся тон «Я вдруг очень захотела пломбир!» и недоумённый взгляд продавщицы, Женя смотрел на Полинины деньги: – Леся Крокожная! Двести крокожий. Я уже видел, как ими расплачиваются. Тебе должны дать сто семьдесят две крокожии сдачи. – Про мороженое: – Выглядит вкусно. Я бы попробовал, но при жизни я объелся мороженым на все воплощения вперёд! – На все воплощения вперёд? Продавщица вздёрнула бровью, едва заметно пожала плечами и отдала товар и сдачу. – Похожие жвачки и конфеты были в моём детстве, – напоследок взглянув на витрины, сказал Женя на выходе из магазина. – А в моём детстве было Юппи... Мы с родителями ездили к Сарженой балке, тогда, когда в той стороне ещё не было половины линии метро, и вместо новых подземных станций – остановки троллейбуса. На балке набирали воды. Она была чистая, минеральная, не то, что сейчас, с привкусом цветения и железа. Мы набирали воду в литровую бутылку и сразу бросали туда Юппи. И пили... Я хочу пить! Отпивая воду, Полина краем глаза заметила, как какой-то парень посмотрел на неё, резко оторвавшись от телефона, и вновь уткнулся в гаджет. Подумаешь, баба сама с собой говорит, новости во ВКонтакте листать интереснее. – Я бы помог тебе нести сумку, если бы мог, – сказал Женя. – Не нужно. Мне достато-о-чно... А-кха-кха-кха! – Не спеши. Попей нормально. – Мне достаточно того, что ты есть. Что ты живёшь! Лёгкость Жениной улыбки тронула Полину душу. – Это и привлекло меня. – Голос Жени прозвучал одновременно со звуком подъезжающего сорок девятого троллейбуса. – Ты не только надеялась, но и верила, что я жив. – А Виктор Цой жив? – неожиданно спросила Полина.