Я держу тебя

Когда мы только познакомились, Вильгельм напоминал мне тот тип людей, которые жили по принципу «веселись и улыбайся». Тогда он ходил на вечеринки, иногда закидывался легкими наркотиками, общался и улыбался всем подряд, но я не понимал, что он делал это только для того, чтоб заполнить свою пустоту в душе. Сначала он казался мне эгоистичным отпрыском королевской семьи, который по щелчку пальца мог заполучить буквально все, но позже мое мнение кардинально изменилось. Он начал бегать за мной, как утенок за мамой-уткой, и я не мог никуда от него деться. Мне приходилось помогать Вилле с математикой, потому что он всегда подходил ко мне с просьбой о помощи, не понимая той или иной темы. Он каждое утро спрашивал у меня расписание, хотя учился в этой школе уже как несколько недель, из-за чего уже и можно было запомнить хотя бы примерное расписание уроков. Иногда он провожал меня до автобусной остановки, когда Сара задерживалась на тренировках, и мы разговаривали обо всем на свете. И именно в одной из такой прогулок он и рассказал мне о том, как хотел бы жить жизнью обычного подростка. Я не знал, что Вильгельм хотел сказать мне всем этим. В моей голове тогда крутилось лишь понимание того, что у него есть все: деньги, огромный особняк, различные привилегии, уважение, популярность и много друзей. Конечно же, если есть все это, то какие проблемы могут быть у человека? Но я действительно не понимал всей сложившейся ситуации, которая повлекла за собой те ужасные последствия, с которыми он столкнулся далее. Вилле рассказывал мне это с улыбкой. Если сказать точнее – с фальшивой улыбкой. И я заметил это. Я поверил ему. Я поверил ему, потому что на секунду представил себя на его месте, и мне действительно стало не по себе. Жизнь под постоянным контролем своей семьи и вспышками фотокамер показалась мне до ужаса некомфортной. Сначала я пропитался к нему жалостью, что повлекло за собой этап дружбы после ярлыка «знакомый», который я на него повесил, но позже сам не заметил того, как начал испытывать к нему совсем не дружескую любовь. Я даже не пытался сдерживать это, потому что в его компании действительно чувствовал себя лучше. И он, как я видел, тоже. Естественно, это не должно было быть взаимным. Так я тогда думал, но не смог сдержать себя от того, чтобы не успокоить его во время просмотра фильма ужасов, когда взял его ладонь в свою. Я понял, что сделал что-то не так, когда он рывком соскочил с места и быстрым шагом вышел в коридор. Я последовал за ним, но замер в дверях, потому что сцена, которую я увидел до невозможности напоминала мне неоднократный случай, который происходил у меня дома. Вилле сидел около открытого окна и держался за грудь, тяжело дыша. Сложно описать, что за эмоции тогда заполнили мой разум. Я просто увидел в нем отражение Сары, когда у нее случались панические атаки или накатывало тревожное состояние. Меня напугала эта схожесть между людьми, которые были мне дороги. Я не нашел никакого другого выхода, кроме как поцеловать его. За считанные секунды в нашей «дружбе» произошел какой-то переломный момент, а через минуту Вилле уже притянул меня к себе. Эйфория – единственное, что я тогда почувствовал. Все было хорошо до того момента, пока я не увидел по вечерним новостям то, как ведущая сообщает о смерти кронпринца Эрика. В ту ночь я так и не смог уснуть, потому что все еще не получил никакого сообщения от Вилле. Я написал ему несколько банальных фраз по типу: «Хэй, ты в порядке?», «Хочешь поговорить со мной об этом?», «Мне так жаль, что все это случилось», «Позаботься о себе, пожалуйста» и так далее, но ответа все не было и не было. Я никогда не был знаком с его братом лично, но знал, что Эрик – добрый и хороший человек, на которого всегда можно положиться. Я был рад, что у моего Вильгельма всегда была такая хорошая поддержа в виде братской привязанности. Судя по рассказам, это был для него самый дорогой человек на всем свете, но он потерял его. Именно после этого происшествия я заметил, как резко он изменился. Вильгельм больше не проводил так много времени со своей компанией и всегда отклонял приглашения на вечеринки. Позже охладел и ко мне. Я понимал, что ему нелегко, но моя гордость взяла вверх, из-за чего я перестал навязываться к нему. Конечно, мне было больно и грустно осознавать, что наши отношения закончатся вот таким образом– что я буду брошен, как ненужная вещь. Такие мысли только все больше разбивали мне сердце, и я злился на него. На себя. На несправедливость. Через несколько дней, глубокой ночью, когда я наконец смог нормально уснуть, мой телефон начал буквально разрываться от звонков. Конечно, я разозлился. Кто бы не испытывал злость, когда к нему звонят в такое время? Я даже не посмотрел на контакт, а просто ответил, лишь бы отстали. – Симон.. ты мне нравишься, – и сердце ушло в пятки. – Вилле, ты что-ли?.. – я не сразу узнал его голос, потому что он был севший и хриплый, будто Вильгельм кричал во все горло несколько минут подряд. – Да. Я это только что понял. Все на свете подделка.. Все подделка, все в мире подделка.. – и он продолжал озвучивать свои спутанные мысли, а я только и мог слушать его, думая о том, что вообще происходит. Трава? Причем здесь трава на футбольном поле? – Вилле, ты на футбольном поле? – перебил я его. – А? Да. Именно так, – в следующую секунду я уже накинул первую одежду, которая попалась мне под руку.

***

Когда я еле как уложил его спать, то мне пришлось стянуть с него одежду, где я впервые и заметил все его раны. Стояла тихая и холодная ночь, но в душе моей проснулась совесть, потому что я должен был быть рядом с ним. Я понимал, как было ему тяжело. Я понимал, что на него свалилась корона, ответственность за будущее, смерть брата, и это было ужасно. Я все это понимал, но бросил его. В итоге, как получилось, брошенным оказался именно Вильгельм, а не я. Я лишь оказался полным придурком. Мне внезапно захотелось все исправить. Я протянул руку и лишь набросил на него одеяло. Я так виноват перед ним. Я поцеловал его холодный лоб, будто это что-то изменит. Будто это залечит все его душевные и физические раны. В жизни сказочный фокус из мультфильма «Спящая красавица» не работает. Я расстроился из-за того, что мы живем в жестоком мире, а не в доброй сказке, где все всегда заканчивается хорошо. – Не уходи.. – услышал я утром до сих пор его севший голос. Куда же я уйду от тебя? Разве я могу? И я остался. Стало так грустно, что я допустил все это. Он совсем раскис, да и я не мог просто так вновь бросить его, поэтому единственным выходом было остаться с ним и успокоить его. Вильгельм наконец сбросил с себя одеяло, и в поле моего зрения вновь упали все его порезы. Думаю, было бы эгоистично с моей стороны поднимать эту тему с утра пораньше, когда он только-только пришел в себя после ночи, которая вымотала его до невозможности. Я решил дать ему время обдумать все то, что у него случилось за последнее время. Я постоянно бросал взгляды на его руки, а он делал вид, будто все хорошо. Будто у него ничего не происходит. Он улыбался так, словно действительно не понимал, почему я так смотрю на него. И все же, тогда я решил не давить. Он и так был морально растоптан, куда дальше? Когда мы оказались в постели, я просто дал Вильгельму делать все, что он только захочет, потому что хотел забрать всю ту боль, которая пряталась у него в сердце. Хотелось, чтобы он почувствовал себя хоть немного лучше.

***

Мой озадаченный взгляд снова скользнул по его телу, когда он снимал кофту. Никогда не мог на него насмотреться, но сейчас глаза не хотелось отводить не из-за чувств, приносящих улыбку, а из-за понимания, как ему сейчас неудобно все это показывать, сопровождая рассказом. Вильгельм стянул с себя кофту, и я увидел на его руках свежие раны. Я осторожно взял его за руку, стараясь не коснуться никаких порезов, и заметил, как его увечья плохо затягиваются. Он высвободил руку, притягивая ее к себе. – Все в порядке, я привык, – пробормотал Вилле. Но как можно привыкнуть к постоянным срывам, из-за которых настолько сносит крышу, что ты сразу бежишь хвататься за нож, только бы запихнуть все негативные эмоции поглубже в свое подсознание? – Ты не обрабатывал раны, да? – вполголоса задал я ему вопрос, чтобы не напугать Вилле еще больше. Ответом была одна тишина. – Я не злюсь на тебя, если ты так думаешь, – я перевел взгляд на его глаза, которые он пытался прятать с тех пор, как снял с себя одежду. – Вилле, ну я ведь не кусаюсь! – рассмеялся я, пригнувшись, заглядывая ему в лицо и беря за ладони, и он тоже улыбнулся, переводя взгляд на меня. Как же сейчас его улыбка много значила для меня. – Я не.. – запнулся он на секунду, – не обрабатывал, да. – Ты же понимал, если не обрабатывать порезы глубже нескольких сантиметров, то из-за микробов и всей грязи, которая попадает в дермальный слой.. Так, хорошо, Вилле, я понял. Я не хотел ругаться на тебя в такой ситуации, потому что вижу твою боль, но ты мог и позаботиться о себе, дурачок.. – я остановился, чтобы перевести дыхание. – Единственное что, то рубцы со временем просто посветлеют и станул малозаметными для окружающих. Но ты их никогда не забудешь, в этом и проблема. Вильгельм все продолжал молчать, пока я держал его за руки. Я больше не чувствовал того легкого тремора, который сопровождал его тело несколько минут назад. Возможно, это был знак, что я на правильном пути. – Мне иногда кажется, что я просто слишком слаб для жизни, которая выпала мне в этой тупой рулетке, – протянул Вилле, натягивая на себя кривую улыбку, и в тот час же я вспомнил, что такие эмоции на его лице – до слез. – Нет, нет, нет.. – прошептал я, наивно надеясь сохранить его спокойствие. – Иди ко мне, солнце. Давай же. Он упал в мои объятия и стиснул руки так крепко, что я запереживал за его раны, которые могли разойтись в любой момент даже из-за маленькой растяжки кожи. – Ничего не болит? – спросил я у него. В ответ Вильгельм отрицательно покачал головой, и только тогда я облегченно вздохнул и успокоился. Моя ладонь легла ему на макушку, я просто не мог не сделать этого. Одновременно было забавно смотреть на то, как сильно он прижимается ко мне, но это вызывало и некую расстеряность в моих действиях. Пальцами я провел несколько раз по его волосам, стараясь говорить тише своего обычного тембра: – Знаешь, все говорят о том, что нужно жить и наслаждаться жизнью, но никто открыто не говорит о том, что перед этим может крыться этап без сил, настроения и желания идти дальше, – мои губы коснулись его виска. – Я не осуждаю тебя за этот этап. Ты имеешь полное право плакать и чувствовать себя плохо. Я не осуждаю тебя за выбор резать себя в стрессовых ситуациях, но это.. Вилле, я ведь прав? Ты попросту перешел черту.. – и тут я моментально сорвался, позабыв о спокойствии, которое поддерживал все это время. Я отодвинул его от себя, смотря на затихшего Вильгельма взглядом, в котором царило беспокойствие вперемешку с легким гневом. – Вилле, а если бы что-то во время этого процесса пошло не так? Я еле сдерживал себя, чтобы сейчас не разрыдаться перед ним, выступая вообще-то в роли успокаивающего, а не тем, кто на самом деле нуждался в поддержке. Я не хотел, чтобы он заметил мою бурю эмоций, которую при одном взгляде на меня можно было сразу понять, поэтому снова притянул его к себе. – Я боюсь потерять тебя. – Помню, как говорил тебе примерно то же самое, – послышалось слабое бурчание, которое щекотало мою шею. – Я тогда, наверное, выглядел просто ужасно, когда пытался сдержать слезы. Иронично, что не сдержал. До моих ушей донесся его смех. Этот звук должен был вызвать у меня улыбку, но стало стыдно и грустно. – Но тебе было больно, и я виноват в этом. Я хотел бы попросить у тебя прощения, если ты больше не злишься на меня из-за той агрессии, которую я проявлял к тебе. Иногда я этого не контролирую, из-за чего потом все получается вот так.. Звучит, как оправдание, Боже.. Я лишь.. В общем, извини.. – Я понимаю, что у тебя тоже есть проблемы, поэтому все в порядке. Хорошо, Симон? Только не накручивай себя.. – Вилле замолчал на несколько секунд, подбирая слова. – Если тебе так легче, то извинения принимаются. По-другому никак. Не знаю, что на меня тогда нашло и какие эмоции я испытывал, но мне до ужаса захотелось поцеловать его, что я и сделал. Это был единственный человек, который всегда понимал меня и принимал таким, какой я есть на самом деле. И я старался делать то же, что и он. Я учился этому все это время. Учился читать его мимику и привычки, которые могли много чего о нем рассказать. Учился понимать его слова и поступки. Но все же, мне все еще очень хотелось спросить его о том, что произошло, когда я только-только начал этот разговор. Хотелось спросить о том, что могло бы снова надавить на его больное место, в которое я и так влез без прав.