Разделённые мирами

Вылетаем мы в итоге только вечером, потому что долгое время я не могу успокоиться. Возможно, на депрессию мне бы потребовалось значительно больше времени, но когда у тебя во дворе по меньшей мере несколько дюжин ни разу не спокойных воинов, едва ли не половина из которых – неугомонные подростки, весьма затруднительно предаваться унынию и хандре. Хочется лишь угомонить этих гиперактивных монстров, которые умудряются под шумок устранить все повреждения, оставшиеся после землетрясения седьмого августа, в том числе полностью починить и “совсем чуть-чуть” расширить веранду, восстановить трещины в земле и укрепить подвалы. А ещё разбить таки огород и сад, достроить конюшни с отдельным амбаром для колесниц, увеличить тренировочное поле, превратив его в полноценный полигон. При этом они ещё и отвечают ворчанием, когда я прерываю возведение лавовых стен для тренировки скалолазания и строительство фортификационных сооружений. И я признаю, что нам надо вылетать немедленно, пока первый гарнизон не превратил весь остров в крепость и плацдарм для ежедневных тренировок. У нас тут, между прочим, в наличии божественный дом с секретами, так что место должно быть максимально безлюдным, а не вот это вот всё. Благодаря откровениям Духа, я, конечно, теперь понимаю, что когда-то в детстве, когда мама просила меня помочь ей шить, на самом деле, она моими руками закрывала все имеющиеся в доме переходы, потому что ужасно боялась, что однажды они затянут меня, а она не сможет за мной последовать. Так что теперь во всём тайном убежище Афин остаётся лишь две аномалии – тропа в подземелье, располагавшееся под закрытым Первым Разрывом, и дверь в мир соулмейтов. Однако не стоит забывать о полубожественной сущности большей части пребывающих у нас во дворе ребят, вкупе с которой их деятельная натура вполне может пробить пару новых переходов и вообще доставить нам изрядное количество трудностей. Так что я, явно задействуя силы Духа, отдаю команду ко взлёту. Хотя ничуть не готова ни к какому путешествию. Но я не могу прятаться всю свою жизнь. Даже если мне кажется, что всё кончено, что дальше будет лишь хуже, что мне не переиграть мойр, что всё давно решено за меня. Даже если так, я всё равно не могу опустить руки. Хотя остановить поток мыслей не получается, и я беспрестанно прокручиваю в голове каждое слово моей матери. В пучину паники я больше не впадаю, но чувствую, что мне банально нехорошо от всей полученной информации. Периодически что-то внутри меня бунтует, отказывается соглашаться, признавать истину в маминой истории. Я начинаю колебаться, размышлять, а не могла ли она мне солгать, чтобы достичь каких-то своих целей? На что Дух Афины недовольно бурчит, подтверждая новые сведения, что да, вообще-то мы очень давно тесно связаны, намертво сплетены друг с другом. Поэтому он и не понимает, почему я сопротивляюсь полному единению. И пару раз мне хочется с ним согласиться, просто смириться с неизбежным и стать, наконец, собой. Настоящей. Безупречной. Идеальной. Но каждый раз, когда я готова сдаться, Перси, точно чувствуя моё состояние, подлетает ко мне ближе, чтобы уточнить, в порядке ли я. Спрыгивает с Пирата в колесницу и крепко меня обнимает, беспардонно шикая на возмущённого таким произволом Духа. А Джексон лишь нахальнее усмехается и ещё активнее тянет ко мне свои загребущие лапы, пользуясь каждым привалом, чтобы обнять и повторить, что он со мной. Удивительная проницательность, которая у меня в голове всё ещё плохо совмещается с Рыбьими Мозгами, моим несерьёзным и вечно оптимистичным мальчишкой. И одновременно крайне ответственным мужчиной, переменчивым как океан. И когда мы далеко за полночь останавливаемся на короткий ночлег перед большим перелётом через их какое-то особо опасное Море, Перси мгновенно превращается в Командира, распределяя обязанности и назначая порядок дежурств, разбив время на три смены по два часа. Сам он с Клариссой и ещё несколькими капитанами собирается дежурить во вторую очередь, якобы потому, что им проще остальных выдержать ритм “пара часов сна-патруль-ещё немного сна”. Ложимся мы, конечно, вместе. И моего соулмейта совершенно не устраивают прикосновения лишь кончиками пальцев. Прищурившись, этот наглец набрасывает на меня плед, обхватывает моё закутанное тельце руками поверх ткани и с чувством собственного удовлетворения притягивает к своей груди. Рядом раздаётся демонстративный страдальческий вздох, и Уилл уже без нотаций устраивается рядом с нами, чтобы постоянно подлечивать своё безмозглое начальство, если брюнету всё-таки достанется от сущности во мне. Что моего супруга ни капли не волнует. Он вообще ведёт себя так непринуждённо, словно ничего особенного не произошло, будто мы с матерью всего лишь обсуждали прогноз погоды. Но это его спокойствие как раз то, что мне сейчас особенно нужно. Перси напоминает мне, что несмотря на перевернувшие моё представление о себе откровения мамы, некоторые вещи остались неподверженными изменениям – мы. Мы вместе. И я понимаю, что у меня есть по крайней мере одна причина, чтобы не прогибаться под волю чуждой мне сущности. Потому что кто бы что ни говорил, и что бы ни считал сам Дух по этому поводу, я – не Афина. Какая-то часть меня ехидно фыркает, точно зная, что всё правда, что я родилась Богиней, но если мне хочется поиграть в отрицание, она подождёт. В конце концов, от ожидания мы не изменимся. Встряхиваю головой и недовольно фыркаю. Чёрт те что в моей голове творится! Так и до расстройства личности недалеко! И, в конце концов, почему я не могу решить, как жить? Рокот во мне тут же нарастает: как это я смею быть такой неблагодарной?! Когда столько было поставлено на карту ради меня! Когда столько было сделано! Когда даже Сивилла рисковала собой!.. ...и я падаю в очередной сон-видение. Элле не очень нравился храм Аполлона. Но ей нравилось в любом месте, где был Тайсон. В нём было что-то, что её успокаивало. Как книги и слова. Как светловолосая добрая Богиня, которая постоянно щедро делилась своей энергией, поддерживая Сивиллу. И никогда не требовала ничего взамен, как будто вообще ничего не происходило, будто она сама не отвечала за свои поступки, не замечала собственных действий. Хорошая Богиня. И в этот миг Оракула накрыло предсказанием о той, кому только что были посвящены её мысли. Светлая и чёрная Афина, стоящие друг напротив друга. И мрак, который мог поглотить их обеих. Но ничего из этого ещё не случилось. Развилка событий не была пройдена. И в силах Сивиллы ещё ненадолго отложить эту встречу, склонить чашу весов на сторону светлой Богини. Надо только… Элла сжалась в комочек от осознания, что ей предстоит. Ей придётся самой преодолеть огромное, опасное море, где ей может встретиться ОН. Ей нужно самой подставиться под удар, если тот всё же произойдёт. Ей, Сивилле, придётся собственной силой закрыть светлую, чтобы её энергию не заметила чёрная Афина. Значит, Элла должна идти. Прямо сейчас. Чтобы не пропустить момент. Чтобы Сивилла смогла вовремя помочь и защитить, Эллочка должна быть сильнее всех страхов, должна быть хорошей. Потому что больше никто из Оракулов, и даже сами Мойры, не смогут увидеть того, что ей доступно, у них нет связи с тьмой. И только одна Сивилла сейчас могла дотянуться до столь важного предвидения, которое могло всё изменить. И только сломанная, испачканная во тьме Сивилла была способна спрятать от мрака сияющую мощь доброй Богини. - Сивилла хорошая, - повторяла Элла, поднимаясь и отправляясь в путь. - Эллочка тоже, - соглашалась Сивилла, ведя её. И они немыслимыми путями, прячась на суднах и одалживая чужих пегасов, мчались на остров Афины. И еле-еле успели вовремя. Посреди хаоса, где чёрная Афина пыталась удержать в себе вырывающийся на свободу осколок Духа, они нашли добрую Богиню и не позволили её увидеть. Защитили. Спрятали. Закрыли свет собой, зная, что только что подставились под удар. Что ОН не пропустит появления Сивиллы. Что охота на Оракула открыта. - Эллочка хорошая. Резко вырываюсь из навязанного сна, чуть не задыхаясь, комкаю ледяными пальцами плед, пытаясь успокоиться. Точно знаю, что все эти образы – вовсе не плод моего воображения; это случившаяся реальность, воспоминания, доступные Афине как хранителю знаний о прошлом. Элла действительно рисковала всем, чтобы защитить меня от Арахны, и в итоге события развивались в мою пользу. Я борюсь со вновь накатывающей тошнотой, словно мой организм сопротивляется, желает отказаться от увиденного, вырвать из себя само знание об этом моменте. И словно отзываясь эхом на мой внутренний протест, неподалеку взрывается земля, буквально выплёвывая какое-то чудовище. От испуга подскакиваю, отбросив покрывало, но не успеваю даже рассмотреть существо, как монстра уже водяным жгутом утягивает в сторону. Как ни странно, большая часть лагеря продолжает безмятежно спать, пока совсем рядом, всего лишь за границей освященного кострами пространства, идёт бой. - Ещё один василиск? - спокойно уточняет Кларисса, ловкими ударами изничтожая чудовищ. - Кажется, нет, на этот раз был кто-то покрупнее, - тем же скучающим голосом отвечает ей Перси, - но я убил его, не успев понять, кто это был. - Фу! Такие слабаки меня не интересуют, - пожимает плечами Ла Ру, остановившись в середине сражения и оглядевшись по сторонам, кажется, в поисках кого посильнее, - о! Мантикора! Это моё! - Ребят, - зевает Крис, видимо, стоящий на границе лагеря в качестве запасного щита, если кто-то ускользнёт от двух командиров, - заканчивайте уже. Сколько можно играться? - В самом деле, - соглашается сидящий рядом с ним Чарли, придерживая на своём плече голову дремлющей Силены, - сколько можно возиться с мелочью? - О, Перси, друг, спасибо за понимание! - оживляется Родригез, когда мой соулмейт вдруг ускоряется, начиная буквально кромсать монстров. Оставив в итоге на растерзание Клариссе только одного, словно слепленного из нескольких разных животных. - Не обольщайся. Я не ради твоей просьбы действую, - усмехается Джексон и стремительно пробегает мимо друзей ко мне. - Мы тебя разбудили? Или что-то случилось? - с беспокойством спрашивает он, вглядываясь в моё лицо. От его заботы мне внезапно хочется расплакаться. И я прячу лицо у него на груди, вдыхая родной запах моря и окончательно успокаиваясь после очередной порции видений от Духа. - Всё в порядке, - бормочу еле слышно. И чувствую его сосредоточенный напряжённый взгляд, которым он буквально прожигает меня насквозь. - Как скажешь, Воображала, - шепчет он с настолько странной интонацией, что я от удивления даже поднимаю голову. Мой соулмейт смотрит на меня с откровенной тоской и болью, закусывает губу, словно заставляет себя молчать и сдерживается лишь с огромным трудом. - Перси? Что-то не так? - Всё в порядке, - отвечает он моими же словами и выдавливает из себя улыбку. А затем невесомо касается моих волос и его словно прорывает, а нас внезапно отрезает от остальных водным куполом, - я просто волнуюсь за тебя: после разговора с мамой ты замкнулась в себе и весь день ничего не говоришь. Но я чувствую твою боль. И знаю, что за молчанием ты прячешь свои страхи. Ты пытаешься бороться со всем в одиночку и не показывать своей слабости, пытаешься взвалить на себя непомерный груз ответственности и нести его единолично. И всё молча. - Джексон окидывает меня внимательным взглядом, точно пытается убедиться, что я в порядке. Затем, словно спохватившись, вновь начинает быстро говорить. – Но ты не переживай, я знаю, что ты в принципе не привыкла делиться чувствами, поэтому не жду от тебя откровений. И стараюсь не лезть и не давить. Так что всё в порядке, ты можешь притворяться сильной, а я просто буду рядом и прикрою тебе спину. Только совсем от меня не закрывайся, хорошо? - Прости, – легко срывается с моих губ, и я прикрываю глаза, пряча досаду на саму себя. Я так погружаюсь во внутреннюю борьбу и так отчаянно цепляюсь за Перси, что перестаю замечать, что несмотря на весь свой оптимизм, он висит над пропастью вместе со мной. Рассказ мамы производит на него не меньшее впечатление, чем на меня, просто он сумел расставить приоритеты и отпустить то, что оказалось менее значимым. Да, знание того, что Дух Афины был со мной с самого рождения, многое меняет. Но также как объясняет многое непонятное, так и ставит перед нами новые вопросы и задачи. Со всем этим нужно разбираться поэтапно, а не хвататься за всё сразу. – Правда, извини, мне стоило всё обсудить с тобой ещё до вылета. Не представляю, как бы я справлялась без тебя, а ты умудряешься сохранять позитивный настрой за двоих. Ты лучший. - Эй, да ладно, - мой невероятный мужчина смущается, как мальчишка, – я лишь хотел сказать, что я рядом. Если вдруг ты захочешь что-то обсудить, я выслушаю. К тому же у меня самого уйма вопросов. - Да, вся эта история с Арахной, пленённым Духом, календарями, разрывами, - соглашаюсь со вздохом, - столько всего, что не ясно, с чего начать. - Знаешь, мне гораздо интереснее обсудить другое, – он вдруг ухмыляется и склоняется ниже, на миг обжигая дыханием моё ухо. И тут же чуть отстраняется, чтобы посмотреть мне прямо в глаза, – если ты всегда была неприступной Афиной, как же тогда мы, ну, – и этот наглец с намёком шевелит бровями, - делали много чего для Афины запрещённого. - Рыбьи Мозги! - шиплю рассерженной кошкой, одновременно и злясь, и смущаясь, и желая закатить глаза. Впрочем, а что ещё от этого бессовестного разгильдяя можно было ждать? Впрочем, я и сама уже задумываюсь на эту тему. Пытаюсь вспомнить в мельчайших деталях всё странное, особенное, что сопровождало наши поцелуи и близость. Ощущения, как где-то в глубоко внутри меня вспыхивало палящее солнце. Как меня буквально сжигало от эмоций, и что-то словно ломалось во мне. Как грудную клетку точно распирало изнутри колюще-режущим ураганом. В наших отношениях вообще было немало странного. Возможно, дело как раз в Духе, который прятался где-то внутри меня. - И прежде всего, - продолжает говорить мой соулмейт, вновь привлекая моё внимание, - меня интересует, как нам, избежав превращения меня в пепел, кое-что повторить, – усмехается Перси и ловко уклоняется от подзатыльника, продолжая насмешничать. – Эй?! Ты чего дерёшься? А вдруг мы каким-нибудь развратом сможем изгнать из тебя Духа? - Ты невозможен! – возмущаюсь, отчаянно борясь с алеющим лицом и косясь по сторонам, чтобы убедиться в целостности защищающей нас водной пелены. – Для начала вообще-то надо от разрывов избавиться! Потом разобраться с Советом, восстановить полную картину событий прошлого, убедиться, что мир в безопасности, - хмурюсь, понимая, что есть что-то неправильное в озвученном порядке действий. В голове тут же выстраивается более корректная схема, дополняется всеми необходимыми подзадачами. – У нас ещё Финей на свободе. Так, этой проблемой надо заняться после разрывов. Потом остальное. Угу. Ещё разобраться с целостностью ткани мира. И, наконец, решить вопрос передачи Афины для её полноценного функционирования. Вот после всего этого мы можем вернуться к разговору о… м-м-м… - О разврате? – снова ухмыляется Рыбьи Мозги. - И о нём тоже! – одаряю Джексона убийственным взглядом, который, конечно, не достигает цели. Перси выглядит невероятно довольным. - Добавишь задачу в график? - Обязательно! – огрызаюсь уже не столь гневно, скрещивая руки на груди и отворачиваясь от развлекающегося за мой счёт брюнета. И он мгновенно этим пользуется, бесшумно приближается со спины и обнимает, накрыв мои руки своими и проигнорировав жалящую в ответ сущность. - Планировщица ты моя любимая, – вдруг шепчет Перси с нежностью, от которой щемит сердце, - вот видишь, Аннабет, некоторые вещи остаются неизменными. Не важно, с какого момента в тебе скрывался Дух Афины, ты всё ещё моя Воображала. И для меня это главное, потому что я по-прежнему люблю тебя. И ничто не сможет поколебать мои чувства. В горле встаёт ком. И я с трудом отвечаю одним единственным словом: - Взаимно. *** До Рима мы добираемся только следующей ночью, поэтому нас без лишних допросов провожают до выделенных комнат и оставляют до утра отдыхать. Мне казалось, что ворох сумбурных давящих мыслей не даст мне расслабиться, но засыпаю в ту же секунду, как голова касается подушки. Перси всю ночь держит меня за руку, и, наверное, поэтому никакие жуткие сны меня не беспокоят. Однако стоит мне проснуться, как мой рассудок вновь оказывается во власти тревожных дум. А вскоре после нашего пробуждения нам передают весточку, что претор – по-местному глава гарнизона – хочет до завтрака переговорить со мной. Учитывая, что Олимпийский Совет до сих пор не даёт официальных объяснений относительно сложившейся ситуации, и слухов по миру гуляет великое множество, я изрядно опасаюсь причин, побудивших претора просить о личной встрече. Перси, конечно, провожает меня. И его присутствие немного ослабляет охвативший меня мандраж, в котором тонет даже голос Духа. Ещё часть внимания на себя оттягивает город. Двое стражников ведут нас по вымощенным булыжником петляющим улочкам, позволяя любоваться террасными садами, фонтанами и храмами, блистательными белыми вилами. Сложно поверить, что совсем недалеко отсюда располагается чудовищно опасная зона – Разрыв. Мой завороженный взгляд останавливается то на чудесно оформленном внутреннем дворике, то на мраморной колоннаде и позолоченных арках, то на невероятно сложной блистательной мозаике. А руки так и чешутся сделать пару (десятков) зарисовок. Всё-таки архитектура – моя страсть, а ночью в темноте, да ещё и после долгого суточного перелёта мне не удалось ничего толком рассмотреть. Зато сейчас я могу оценить удивительную планировку и красоту линий, подсвеченных розоватыми рассветными лучами. Но когда стражники приводят нас на вершину холма, моё приподнявшееся настроение разом улетучивается. На террасе, с которой открывается просто сказочный вид на всю долину, нас ожидает весьма привлекательная женщина в полном боевом облачении и пурпурном плаще. Тёмные волосы рассыпаны по плечам, чёрные глаза мерцают, как кусочки обсидиана. Она источает властность, силу, отважность и одновременно страшное одиночество, которое лишь подчеркивают две борзые, безумно похожие на двух роботов. Даже собаки рядом с ней и те – неживые, искусственные, металлические. Она выглядит ровесницей Перси и улыбается ему, как очень – очень, мать его – близкому человеку. И далеко не сразу до меня доходит, что именно эта весьма молодая особа и является главой здешнего гарнизона. Рыбьи Мозги отвечает ей – этой восхитительной женщине – ослепительной улыбкой, быстро сменившейся его обычной саркастической ухмылкой, которая обычно предназначалась только мне. И я впервые чувствую, как где-то в груди ворочается совершенно незнакомое мне чувство – ревность. Даже от Духа доносятся отголоски недоумения и несогласия с тем, чтобы мой, чёрт возьми, соулмейт проявлял знаки внимания кому-то ещё. Нескольких секунд, пока парочка обменивается приветствиями, мне хватает, чтобы повторить дыхательную гимнастику и взять взбрыкнувшие эмоции под контроль. Я не собираюсь закатывать сцен. Я доверяю Перси. И что бы там ни было раньше, будущее у нас общее. Этого достаточно. Но, конечно, не упускаю случая спровадить Джексона, напомнив, что моя новая знакомая изъявляла желание побеседовать с глазу на глаз. Он не уходит далеко, обещая ждать вместе с охраной, быстро целует меня в макушку, и я окончательно успокаиваюсь. Судя по насмешливому блеску в глазах брюнетки, она достаточно сообразительна и прекрасно понимает, что на самом деле мною движет. Мы остаёмся наедине. Ну, почти. Металлические собаки девушки остаются на террасе с нами, бродят по саду, пытаясь поймать вьющихся над жимолостью пчёл. - Рейна Авилла Рамирес-Арельяно, - ещё раз представляется она и протягивает мне руку. Секунду я колеблюсь, но Дух вроде бы затихает, да и я на всякий случай натягиваю перчатки перед выходом, так что рискую всё-таки принять протянутую ладонь. Кажется, обходится без божественного удара, хотя рукопожатие выходит крайне крепким. Она одобрительно хмыкает. – Ты сильнее, чем кажешься. Можешь звать меня просто Рейна. - Аннабет, - фамилию опускаю намеренно. Технически, я вроде бы являюсь Джексон, а мне не хочется лишний раз обращать внимание собеседницы на наши с мужчиной отношения. Её, кажется, устраивает знание лишь моего имени. Краткого, как оказывается. Но к полному перечню я ещё не скоро привыкну. - Моя сестра – амазонка, - говорит Рейна, переключая на себя моё внимание. – Они с охотницами прилетели вчера, раньше вас, и успели заинтриговать моих людей, нагнав таинственности на происходящие события. Так ещё и Зоя своей скрытностью и многозначительными вздохами лишь добавила происходящему загадочности! Мне только намекнули, что сопровождающий Командира Первого Разрыва уникальный специалист сможет рассказать много интересного и изрядно удивит меня. Как я понимаю, тот специалист – это ты, хотя признаюсь, представляла тебя совсем иначе. - Я тебя тоже, - пожимаю плечами, встав у балюстрады и любуясь открывающимся видом. Я вообще всё ещё с трудом привыкаю к тому, что каждый встреченный мной могущественный и облеченный властью военачальник – человек, не достигший и тридцати. И каждый второй из них – ещё и девушка. – А на счёт объяснений, полагаю, лучше сначала исполнить то, ради чего мы все здесь собрались, чтобы не спугнуть удачу. – Сейчас мне совсем не хочется строить из себя уверенную в собственных силах воительницу, только не с этой особой, которая выглядит так спокойно и решительно. И очевидно, как и я сама, прячет свои истинные чувства глубоко внутри, боясь показать хоть кому-то свою слабость и страх. У меня хотя бы есть Перси, с которым я могу быть собой и от которого могу не прятаться, а есть ли хоть кто-то у Рейны, которая выглядит намного более одинокой, чем я? – Надеюсь, у нас всё получится, и тогда Совет даст объяснения всему миру. А пока… я готова ответить на твои вопросы, если ты пообещаешь пока не распространяться. Арельяно не спешит воспользоваться предоставленным мною шансом узнать больше. Она лишь оценивающе рассматривает меня и неосознанно поглаживает по морде жмущуюся к ней гончую. - Я чувствовала, что скоро всё изменится. Тогда, в марте, это стало очевидно всем нам. Но мы ещё не могли понять, к лучшему перемены или… - она криво, как-то болезненно усмехается, - или мы стоим на пороге конца. Мне хочется её приободрить, но внезапно словно что-то ударяет меня под дых. До темноты перед глазами. До задрожавших пальцев. До пульсирующей боли в висках. - В марте? – переспрашиваю помертвевшими губами, пока в голове щёлкают ещё неясные мне шестерёнки, собирающиеся в завершённый паззл. – Что именно ты имеешь в виду? - В начале весны тут такой мрак творился, - криво улыбается Рейна и сжимает кулаки, - никто прежде подобного не видел. Потом ещё летом были странности, в том числе позавчера, пусть не такие как в марте. Но мы все понимали: что-то приближается. И к нашему счастью, это что-то оказалось отличными новостями, верно? - Когда… когда именно летом?.. – спрашиваю, борясь с необъяснимым головокружением и каким-то ноющим чувством где-то под рёбрами. – Ты можешь назвать точные даты? Все значимые странности, необычные, масштабные происшествия. - Хм? Это важно? – хмурится девушка, - дай подумать… значит, позавчера. А до этого в конце июня. Про начало марта я упомянула уже… А! Ещё мне Хилла рассказывала что в мае… десятого или одиннадцатого, кажется, у них возник странный нестабильный прорыв прямо вплотную с действующим Разрывом. Тогда обошлось без жертв, но по меньшей мере сутки творилось Бездна знает что. Кстати, у нас тоже было нечто непонятное под утро двенадцатого июля. Да, двенадцатого точно была какая-то ерунда. Разрыв словно колебался, знаешь, как если трясти блюдо с желе… Аннабет? – Арельяно замечает, что мне явно нехорошо, поддерживает под руку и свистом подзывает своих собак ближе, отдавая им ещё какие-то команды, но я уже не разбираю слов. Я вновь и вновь повторяю грёбаную дыхательную гимнастику, чтобы держать себя в руках и избавиться от помутнения перед глазами. В мыслях полный (но за последние дни ставший почти привычным) хаос и одновременно словно очередной кусочек мозаики встаёт на своё место; та самая деталь, которую я никак не могла уловить просто потому, что отказывалась верить. Да и сейчас всё кажется слишком натянутым, глупым, даже несколько высокомерным – ведь моя теория столь много огромных, значимых событий замыкает на мне самой. Крайне эгоцентрично. Только почему-то я не могу не верить в эту чушь. Ещё и внутреннее чутьё Богини нашептывает, что я права. «…Надо срочно разорвать неуместно возникшее притяжение. Срочно уйти и забыть… Срочно… Как по заказу раздаётся странный сигнал…» «...И словно отзываясь эхом на мой внутренний протест, неподалеку взрывается земля, буквально выплёвывая какое-то чудовище…» «…Я не хочу слышать их. Не могу вынести самой идеи, что он готов – хочет – отказаться ради меня от своей жизни. Он не может такого говорить. Не должен. Запрещаю. Я не хочу, чтобы он говорил мне такие вещи… раздаётся сигнал тревоги… катастрофа у разрыва…» «…Вижу порождаемых сгустившимся мраком, точно отражение моих испуганных мыслей, чудовищ…» «…взрываюсь. И словно вторя моим словам, где-то за моей спиной взрывается мощными фонтанами вода… там, в расступившихся волнах моря вращается и дрожит воронка… // И вся эта странная чертовщина расползается, словно подпитываемая чужим ужасом…» Моим ужасом. - Что случилось? – в который раз из больных дум меня вытягивает родной голос Перси, внезапно материализовавшегося рядом. - Понятия не имею, - напряженно отвечает Рейна с искренним беспокойством и настороженно оглядывает меня, - мы обсуждали странности с нашим Разрывом. И моё предчувствие скорого изменения. И вдруг она словно впала в ступор. - Извините, - трясу головой и крепко вцепляюсь в руку Джексона, свой единственный и неповторимый спасательный круг, вытаскивающий меня из любой трясины, - задумалась. Со мной такое бывает в последнее время. - Может, тебе стоит отдохнуть? – прямо спрашивает претор, окинув мою фигуру каким-то подозрительным взглядом, на миг задержавшимся на животе. Я просто киваю головой, принимая её предложение и не желая больше говорить. Мне кажется, если я снова открою рот, с языка сорвутся все те дурацкие идеи, что захватили мою голову. А мне итак с трудом удаётся сохранять на лице невозмутимое выражение. - Я найду тебя позже, - бросает Перси, поблагодарив Арельяно и подхватив меня на руки, и уносит меня в выделенную нам комнату. Там я на несколько секунд падаю на кровать, зарываясь лицом в подушку и переживая очередную волну страха и волнения. Затем собираюсь с силами и встаю. Запускаю ноутбук и открываю свои наработки по календарям, надеясь, что оставшегося заряда батареи хватит на то, чтобы закончить небольшую программу. Наконец, вбиваю пять чисел. Пять дат, которые знаю наизусть. И каждая из которых мгновенно отзывается болью под рёбрами. Пять раз мне становилось настолько плохо, что я оказывалась в реанимации, а затем долго лежала в больнице, но выздоравливала, так и не получив никаких объяснений со стороны медицины, что именно со мной происходило. Напротив каждой из них высвечивается ряд цифр, обозначающий соответствующую дату в мире Олимпийских Островов. И именно на них останавливается взгляд Перси. Напряжённость и боль, мелькающие и на миг сковывающие мутной пеленой морскую зелень его глаз, отвечают мне лучше всяких слов. - Дни появления Разрывов, - произносит с деланным равнодушием. Затем протягивает ладонь, и его палец поочередно останавливается на каждой строчке, отрывисто называя имена разрывов. – Первый. Долинный. Амазонский. Северный. Римский. – Джексон замолкает и сжимает челюсти до скрипа. Его ноздри раздуваются от едва сдерживаемого гнева. На скулах играют желваки. В воздухе сгущаются капли воды. И вдруг всё исчезает, точно мимолетное наваждение. Перси резко поворачивается, смотрит на меня удивленно, будто получает удар по голове, и осторожно уточняет, касаясь на этот раз первого столбика дат. Тех, что из календаря моего мира, - эти даты… что-то значат для тебя? – проявляет он несвойственную ему сообразительность. Чувствую, как бледнею. Неловко киваю, закусив губу. Мне очень хочется поверить в случайные совпадения, в ошибочность моих выводов, но вспоминается многое другое, случившееся с нами за прошедшие полгода. Детали, которые без этих новых знаний ничего не значили. - Всё это дни, когда я попадала в больницу из-за слишком плохого состояния здоровья. – Говорю не своим голосом. - Погоди, - его подбородок вздрагивает, он недоуменно хмурится, - ты ведь рассказывала, что впервые ты серьёзно заболела в семь лет, мне тогда было лишь одиннадцать. То есть до появления Первого Разрыва ещё оставалось предостаточно времени, та трагедия ведь случилась уже после моего двенадцатилетия. - Его взгляд останавливается на самой первой дате, и он сбивается и замолкает. Тоже не веря. Мы оба обманулись. Даже когда узнали о разных календарях, ни один из нас не попытался принять во внимание, как из-за этого сдвигаются дни и месяцы. Даже после слов моей матери о моём дне рождении, мы не заметили всего остального. - Я тоже так думала, - не могу не улыбнуться. – Мы упустили из виду разницу в длительности года. Это только на первый взгляд кажется, что пара дней за целый год – мелочь, незначительный пустяк. Если бы не мать, я бы может и не обратила внимания. Но тринадцать лет назад твой день рождения наступил раньше моего почти на месяц. - Э-а… - он искренне не понимает, как такое возможно, и я вновь не удерживаю смешка. - Вот теперь я узнаю тебя, Рыбьи Мозги, - хмыкаю и треплю его по волосам. Он даже не протестует, кажется, всё ещё не может переварить новые данные. - Когда у вас уже заканчивался август, в моём мире ещё не наступил июль. То есть тебе уже исполнилось двенадцать, а мне… что ж, празднование моего восьмого дня рождения ещё только было впереди. Но прежде я в первый раз оказалась при смерти, а затем и в реанимации. Двадцать седьмое июня в моём мире. А в вашем – двадцать восьмое августа. Появление Первого Разрыва. - Хорошо, - кивает он абсолютно серьёзно, - допустим. И что? Ну, совпали… - …все катастрофы вашего мира с катастрофами моего здоровья. Полагаешь, такое совпадение – ерунда, да? Перси, мы должны быть откровенны друг с другом. Мы оба знаем, что я родилась Богиней, поэтому мама столь трепетно хранила меня от любых чувств. – Я впервые с легкостью произношу эти слова вслух и испытываю небывалое облегчение. И вместе с тем ужас от раскрывающейся правды. - Афина позволила мне открыть путь в ваш мир. Позволила принять осколок Духа, хотя я больше не подхожу под все критерии. Позволила сохранить себя. И всё это время она связывала меня с этой реальностью. А ты сам говорил, что ваши Боги влияют на урожаи и грозы, на землетрясения и приливы, на абсолютно любые явления. - Полагаешь, что запертая в тебе часть Афины прорывалась обратно, в наш мир? И из-за этого ты болела, а ткань миров разрывалась? Предполагаешь, что ваша связь настолько глубока? - Ты ведь и сам уже всё понимаешь. – Поджимаю губы и заставляю себя произнести вслух, - моя мама говорила, что оберегала меня от любых эмоций. Потому что они не несовместимы с сущностью Богини, противоречат Духу и, уверена, в итоге отражаются как на вашем мире, так и на моём здоровье. Думаю, моё состояние напрямую связано с состоянием ткани мира. И как следствие, абсолютно со всеми прорывами и разрывами. - Да не может этого быть! - я вижу, что Джексон всё ещё упрямится. Он сопротивляется, отказывается верить, хотя глубоко внутри уже принимает истину. Но борется с ней и всё больше повышает голос, - Воображала, я могу согласиться на вероятную связь между появлением разрывов и твоими худшими приступами, возможно даже в обратном порядке: что из-за появления разрыва страдала Афина в тебе. А уже из-за этого заболевала ты. Но всё остальное… ты не при чём, слышишь? - Перси, - зову с мольбой, накрываю его стиснутые кулаки своими ладонями, заглядываю прямо в глаза, - вспомни ярмарку на острове Посейдона. – Прошу почти не слышно. Сглатываю. И через силу проговариваю каждое ранящее меня саму слово. - Я… я в тот день была очень взбудоражена после нашего танца. Слишком, понимаешь? Во мне бушевал шквал эмоций, я хотела сбежать, закрыться, буквально отменить всё произошедшее. И вдруг… прямо над нами появляется прорыв. В неположенном месте, в неположенное время. А когда я успокаиваюсь и беру себя в руки – он исчезает без следа. День Рождения Клариссы – ровно тоже самое. Твоё ранение в мае – сумятица в моих чувствах, как бы я ни старалась держаться, и проблемы с Амазонским Разрывом. Даже Уилл тогда, когда мы летели, отметил, что ребята столкнулись с невероятным количеством монстров. А перед твоим ранением? Наша ссора, когда у меня... ну, так не вовремя... цикл, - эта тема по-прежнему смущает меня, так что я сбиваюсь. - Мы не ссорились, - тихо бормочет Перси, явно тоже загруженный всем этим потоком информации, но из всей моей тирады возражает именно на данную формулировку. - Да называй как хочешь! - я закатываю глаза, пока в голове вспоминается всё больше и больше однотипных моментов. - Я о том, что, чёрт возьми, пока мы переругивались через дверь, тебя пытались вызвать в гарнизон, потому что там произошла какая-то чертовщина! Я же в этот момент сходила с ума от неловкости, хотела спрятаться, хотела, чтобы ты забыл о моём позоре или хотя бы отвлекся на что-то другое. И согласись, "померещившийся" расширившийся разрыв занял твоё внимание. А ночь с седьмого на восьмое августа? Мне стало невыносимо плохо от зова Духа, больно, меня ломало, пока я пошла к нему навстречу, а у вас ведь творился такой ужас, что ты поднял весь, абсолютно весь гарнизон. Да даже когда я простыла в начале марта, тоже были проблемы с разрывом – здесь, на Римских островах. Как и в июне, когда у нас с тобой в отношениях была напряженность, опять тут. И позавчера тоже, когда я вдруг чуть не скатилась до истерики из-за откровений мамы. Понимаешь? Всё время одно и тоже. Такие совпадения – это уже нечто большее, чем просто случайность. – Брюнет сжимает челюсти, сильнее, до хруста стискивает кулаки, но не перебивает. Мягко провожу по его кистям. Настойчиво раскрываю его ладони. Переплетаю наши пальцы. – Только проследи – каждый раз, когда со мной случалось сильное потрясение – происходило что-то с прорывами или разрывами. Именно проблемы с тканью миров. А слежка за целостностью этой ткани – это вроде как обязанность Афины, верно? - Ты. Ни в чём. Не виновата. – Почти цедит сквозь зубы мой супруг. Непреклонный, уверенный, отказывающийся сдаваться. - Незнание не освобождает от ответственности, - хмыкаю в ответ и добавляю уже серьёзнее, - в любом случае, важнее то, как мне вести себя дальше. Кажется, в одном моя мама была права – я должна контролировать свои чувства и не могу позволить себе истерику. - А хочется? – спрашивает Джексон, всматриваясь в моё лицо потемневшими полубезумными глазами. Он страшно бледен и выглядит по-настоящему больным. Но, кажется, наконец, признаёт мою правоту и смиряется со страшной правдой. Однако его вопрос неожиданно меня задевает, и недавно затихшее пламя бессильной ярости, мгновенно вспыхивает вновь. - А полагаешь, повода нет? – вырывается у меня гневное. Хотя уж кто, кто, а Перси точно не заслуживает подобного отношения. Но мне не дают вспылить, мгновенно заключая в надежные и безопасные объятья. - Воображала, тшш, - качает он меня в своих объятьях и начинает что-то напевать, буквально убаюкивая меня. Я так проникаюсь моментом, что не сразу осознаю, что раздавшийся звук – скрип открывшейся двери. И мой соулмейт, кажется, тоже не обращает внимание на наше окружение, так как прекращает петь и произносит, - ты ведь сама говорила, что тебе нельзя волноваться. - ЧТООО!?! – раздаётся возмущенное откуда-то сбоку, - так подозрения Рейны оправданы!?! - Аннабет, ты что, правда, беременна?! – звонкий, полный восхищения голос Силены разносится по округе, оповещая всех и каждого в её возникших на пустом месте подозрениях. - И вы молчали!? – добавляется слитное от братьев Стоулл, прежде чем мы успеваем хоть как-то среагировать. - Погодите, - наконец, Перси, очнувшись от ступора, пытается что-то возразить, - вы не так поняли… - Джексонов ждёт пополнение!?! – летит громогласное в исполнении Ла Ру и слышимое, наверное, на другом краю земли. - Что?! У Джексона будет пополнение?! – отвечают ей где-то в отдалении. И теперь уж точно все, кто ещё не был в курсе, узнают о том, чего в помине нет. - Нет-нет! Возникло недоразумение! – я тоже присоединяюсь к возражениям, стараясь перекричать всеобщий гвалт. Но мой голос тонет в царящем шуме. - Как вы могли не сказать нам сразу! – недовольно скрещивает руки на груди Силена, надув свои идеальные губки. - Вот-вот! Лишили нас стольких вечеринок и опять решили таиться! – кто о чём, а Коннор опять о праздниках, - мы обязаны закатить огромную пирушку… Вернее, много, много пирушек! - Что? Ожидается сразу много-много детей? - Близнецы? Тройняшки?! Ого! Гул нарастает. И недоразумение обрастает всё новыми и новыми подробностями, затрагивая всё большее количество людей. Так же, как нарастает во мне недовольство царящим безумием, возникшем на пустом месте. - ХВАТИТ! – гаркаю, что есть силы. И мой голос словно подхватывает сам ветер, разнося мои слова во все стороны с такой мощью, что мне удивительно, как не разрушаются стены. – ЭТО НЕВОЗМОЖНО! – добавляю и замечаю в собственном голосе нотки горечи. Закусив губу, замолкаю и отворачиваюсь, опустив ресницы и переживая очередное мгновение кольнувшей где-то в груди иголочки боли. - Ребят, хватит! Нам неприятно слышать столь глупую сплетню, - встревает Перси, прикрывая меня от толпы, набившейся в коридор перед нашей распахнутой дверью. – Пожалуйста, возьмите себя в руки, прекратите балаган и не вторгайтесь столь бесцеремонно в нашу личную жизнь. Мы не ждём ребёнка. Во всяком случае, пока. Всё? Вопрос исчерпан? - Ну, вы то может и не ждёте, а вот твоя жена.., - тянет с намёком старший из Стоуллов, но смолкает под убийственным взглядом моего мужа. - Вы уверены? – напополам с сожалением и надеждой переспрашивает Силена. - Абсолютно, - твёрдо кивает Джексон. - А как же… - Недопонимание. Аннабет сильно устала за последнее время, сами понимаете – стресс у неё страшный. Поэтому я и сказал, что ей не следует волноваться ещё больше, а нужно успокоиться. Ни о каких детях и речи не шло! Вот и всё. Удовлетворены? - Ну, во-о-от, - тянется дружное со всех сторон. Чёрт возьми, кажется, они все реально разочарованы подобным исходом. Разочарованы не меньше меня. - Давайте лучше попробуем заняться делом, ради которого мы все приехали сюда, - предлагаю я, стараясь растянуть губы в улыбке. Наверное, не очень получается. Мой соулмейт во всяком случае уж точно не верит мне. Он ласково приобнимает меня за плечи и почти неощутимо целует в висок, шёпотом заверяя, что он рядом и всё будет хорошо. Но я чувствую, что моё волнение ни капельки не ослабевает. Мне всё ещё страшно, что я действительно виновата в появлении разрывов и всех их последствиях. Во множестве травм, уничтоженных домов, разрушенных судеб. Смертей. И эта проклятая мысль не даёт мне покоя даже спустя время, когда мы стоим у Разрыва. Я не могу расслабиться. Не могу отпустить Дух. Не могу сосредоточиться на чернеющим передо мной разрыве. Я слышу гул от сотен голосов собравшихся вокруг людей, которые смиренно или нетерпеливо ждут, когда же произойдёт… что-то. А ничего не происходит. Я совершенно отчётливо понимаю, что сейчас я не справлюсь. Я не готова. Я боюсь. Когда я узнала от мамы правду, что я родилась Богиней, мне было сложно поверить. Все чувства во мне взбунтовались и устроили настоящую истерику. Но вместе с тем ко мне пришла надежда, что я действительно могу справиться со всеми разрывами без последствий для себя. А теперь я снова боюсь. Боюсь не только потерять себя, но и сделать хуже, чем оно есть сейчас. Перси всем своим видом показывает мне, что совершенно не сердится и ни в чём меня не винит, что он прощает мне все прошлые прегрешения и простит всё, что бы я ни совершила в будущем. Вот только я сама не могу простить себя так же легко. Меня слишком угнетает мысль, что я пусть и неосознанно могу быть виновна в чудовищных событиях. И из-за этого я подавляю Дух, не давая ему проявить себя. Осознаю, но ничего не могу с собой поделать. Мне не хочется никого подвести, да только сколько бы я ни пыталась настроиться, все попытки переключиться абсолютно провальны. Отлично чувствую на себе серьёзный взгляд Перси, но не решаюсь повернуться и посмотреть на него, лишь еле заметно отрицательно качаю головой. Джексон не задаёт никаких вопросов. Как ни в чём не бывало, машет рукой, давая всем команду «отбой». Затем громко объявляет, так, что его командный голос слышится в каждом уголке долины, что на сегодня мероприятие отменяется. Римляне немного недоуменно переглядываются, но не задают ни единого вопроса, тут же возвращаясь к своим обычным делам. Амазонки и охотницы убегают на совместные тренировки. А воины с Первого Разрыва вообще остаются невозмутимы и расходятся, весело переговариваясь. Никто не кидает на меня ни единого осуждающего взгляда. Ну, римляне и не знают, что отсрочка из-за меня. Возможно, знай они, отреагировали бы иначе. А возможно, у них слишком жёсткая дисциплина. Очень быстро Командир Первого Гарнизона разгоняет всех по своим делам, оставляя по периметру разрыва лишь обычный патруль. А меня уводит прочь, но вернуться в комнату и хандрить не позволяет, утягивая меня на экскурсию по городу. Он терпеливо водит меня по извилистым улочкам, стараясь пробудить тот восторг, что я испытала этим утром. Но теперь вместо чарующей красоты мой взгляд подмечает многочисленные трещины, вмятины и следы от когтей, ремонтируемые крыши и стены, не оттирающиеся до конца бурые пятна. В отличие от меня Рыбьи Мозги не теряет присутствия духа. С бульдожьим упрямством он продолжает улыбаться и расспрашивать встречных людей о местных легендах и архитекторах, которые спроектировали то или иное интересное здание, площадь, храм. Под вечер он привлекает на помощь девчонок, и меня загоняют в термы, где я как никогда чувствую себя прокажённой, потому что сущность во мне поднимает голову и никому не позволяет безнаказанно касаться моей кожи, даже если совершенно случайно. Мне кажется, что скоро я просто сойду с ума. Но когда мы возвращаемся в комнату, Джексон стремительно запирает за нами дверь, а затем вдруг прижимает меня к стене и целует. Горячо. Пылко. Захватив мой рот в плен и неумолимо увлекая мой язык в страстный танец. Мне становится жарко. И очень, очень хорошо. Дух во мне бесится. Я явственно ощущаю, как его энергия раз за разом с всё большей мощностью обрушивается на посмевшего коснуться меня мужчину, как пытается отбросить его прочь. Но сын Посейдона, чёртов полубог, совсем не прост. Его сила окутывает нас водным торнадо, спеленав точно коконом, который почти невозможно порвать. Я знаю, что вот-вот мой дух возьмёт верх, он почему-то слишком силён, однако у нас с Перси всё ещё есть несколько драгоценных секунд. Я вцепляюсь в его плечи, торопливо ощупываю, точно в первый раз, порывисто зарываюсь пальцами в чёрные волосы. Отвечаю на бурный поцелуй почти так же напористо, таю под беззастенчивыми ласками рук, не позволяя ни одному из нас одуматься, потратить хоть мгновение в пустую. Тону в жарком и таком долгожданном омуте. Не сдерживаю сладкого стона, когда мужские пальцы сжимают мои бёдра. И слышу ответное хриплое рычание, отдающееся дрожью в моей груди. Провести бы в этом водовороте страсти вечность, хотя бы ночь, хоть несколько часов… Окружающий нас морской бриз начинает таять, зато усиливается жжение от касаний. Ловлю своими губами вырвавшееся у мужчины шипение и чувствую на языке металлический привкус. Вынужденно останавливаюсь. Неохотно отстраняюсь, невесомо целуя подбородок с уже проступающей щетиной. Его руки оставляют меня, и мгновенно становится ужасно холодно. Хочется потянуться за ним, снова ощутить жадные прикосновения, но я даже не дёргаюсь. Отклоняю голову и замечаю, как Перси дрожащей рукой утирает с потрескавшихся обожжённых губ кровь. Всё-таки ему досталось. Джексон отступает на шаг, чуть не пошатываясь. Его глаза горят, как две морские бездны, но под ними проступают тёмные круги. Бледный, с бегущими по вискам каплями пота, явно исчерпавший все силы до дна. До невозможности прекрасный. Совершенный. Мой личный бог. Его качает от усталости. Он чуть не падает, с трудом удерживает равновесие. А я даже не могу сейчас шагнуть к нему, поймать, помочь дойти до кровати. Мой Дух в ярости. Он с радостью уничтожит наглого храбреца, стоит только дать ему шанс. И я остаюсь на месте. С болью и восторгом наблюдая за МОИМ мужчиной, цепляющим с пояса фляжку, делающим несколько слабых глотков. Слежу, как дергается его кадык, как стекают по шее и ключицам капли с мокрых волос. Стою, проклиная свою божественность. И как никогда обожая своего соулмейта. - Ты как? – первое, что он спрашивает, хотя сейчас мы должны быть гораздо больше обеспокоены его собственным состоянием. Но это же Рыбьи Мозги. Мой преданный, потрясающий Перси, постоянно забывающий о себе и думающий только о других. - Балбес, - фыркаю, медленно отлепляясь от стены, - позаботься о себе. Со мной всё в порядке. - А… - Дух, конечно, возмущен. Но что он может сделать? – пожимаю плечами. Сейчас я уверена, я знаю, что никому не позволю причинить серьёзный вред Джексону. Мне не удастся уберечь его ото всех ран и боли, но я смогу сберечь его жизнь. – Зато Дух перестал прятаться где-то на дне и, думаю, скоро мы сможем избавиться от Римского Разрыва. - Хорошо, - губы брюнета на миг искривляются в ухмылке, и сам он выглядит намного лучше, чем полминуты назад, - только не переусердствуй. Плевать, если ничего не получится. Главное, чтобы ты была в порядке. Договорились? - Не сомневайся во мне. – Фыркаю. А затем заверяю, глядя прямо ему в глаза. – Я не оставлю тебя. - Я не дам тебе сбежать от меня, даже если попробуешь, - отвечает он мне. И его слова звучат как отголоски клятвы, что он дал мне больше месяца назад. И которую непременно исполнит. Я как никогда ненавижу всю эту проклятую ситуацию со своей божественностью, ненавижу Дух, ненавижу саму себя за то, что виновата в многочисленных смертях и разрушениях. За то, что всплески моих чувств оказывались столь губительны для огромного прекрасного мира. Я не хочу быть Афиной. Безумно мечтаю расстаться со столь тяготящей меня ролью. Ни секунды не желаю оставаться в симбиозе со сверхъестественной сущностью. Но также не в силах от неё избавиться. Рыбьи Мозги смотрит на меня с несвойственной ему проницательностью. Аккуратно обхватывает меня за талию и легко переносит прямо в постель, убеждая, что нам обоим нужно отдохнуть. Ему не сопротивляюсь. Мы ложимся на расстоянии нескольких дюймов, соблюдая минимальную дистанцию, чтобы Дух во мне не смог навредить моему возлюбленному, и одновременно мечтая сократить эту бесконечную пропасть. А я чувствую, как где-то глубоко во мне сущность возмущается, гневается, желает уничтожить наглеца. Но всё же Джексона не трогает. Ну, почти. Наверное, чувствует, как я жажду с Духом расстаться и старается не нагнетать обстановку. Заснуть долго не получается. Мы оба лежим, глядя друг другу в глаза, точно если хотя бы один из нас отведёт взгляд, другой тут же провалится прямо сквозь землю в Бездну. И я всё-таки проваливаюсь. В видения, которыми Дух охотно со мной делится, потому что ему совершенно не нравится, что я хочу отделиться от него. Он, правда, не понимает, почему меня так угнетает знание о связи нашего здоровья со стабильностью мира и, в частности, с разрывами. Ведь за то, что мы не смогли уберечь ткань миров, за появившиеся на ней повреждения он уже приносил свои извинения. И даже получил прощение. Но если эта тема волнует меня настолько, что я эгоистично хочу отделить себя от Афины, то должна знать, что первопричины появления Разрывов кроются вовсе не во мне. Да, когда у меня происходят нервные срывы, я могу неосознанно воздействовать на окружающий мир, как это случалось в Подводном городе или в нашем доме. Да, из-за моих проблем, болезней реальность тоже может страдать от появления Прорывов или новых монстров. Но это нормально. И носит временный эффект. Всего лишь избавление идеальной сущности от лишнего. А Разрывы – иные; они носят принципиально иной характер, так как закрепляются в пространстве с помощью тьмы. И уже независимо от того, поправилась ли я, они остаются и отравляют всё живое вокруг себя. Но эти последствия вовсе не были чем-то, что волновало Арахну. Она отчаянно ненавидела всех вокруг и винила в своих мучениях. Слишком долго страдала. Слишком сильно устала. Слишком обезумела. Семь раз Арахна проводила тёмные ритуалы, направленные на подчинение Духа Афины. Сначала месяцами и годами пыталась навязать свою волю Духу, склонить его и насадить ему мрак, но всегда безуспешно. Сущность смела огрызаться, противиться. И даже турнир не заставил его изменить решение и признать совершенство Арахны! И тогда, больше двадцати одного года назад, был проведён первый чудовищный обряд, в результате которого частично обрушился храм, где всё происходило. И хотя разрушения не входили в её планы, в итоге крайне порадовали девушку, так как под завалами погибла её главная конкурентка – Минерва Хрисе, дочь Зевса. Но устранение соперницы не привело к долгожданному результату. Да, Арахну, наконец, признали Афиной. Однако полученная от Духа сила совершенно её не устраивала. Сущность оказалась невыразимо слабой и бесполезной. Семь лет Арахна считала, что её тьма оказалась слишком сильна для глупого Духа, и сгубила его. Поэтому ей достались лишь ничтожные крохи, которых хватало лишь на то, чтобы изображать Афину на публику. И даже эта игра давалась с трудом. К тому же жалкий Дух смел трепыхаться, постоянно сопротивляясь и пытаясь вырваться, и тем самым причиняя своей навязанной носительнице страшную боль. Семь лет Арахна страдала и мучилась. Пока однажды не поняла, что у неё вовсе не цельный Дух. Лишь крошечная его часть. В попытках избежать пленения, сущность пожертвовала частью себя, подобно ящерице, отбрасывающей хвост. Взбешённая Арахна попыталась уловить направление, в котором годы назад скрылась сущность. Но даже несмотря на то, что ей удалось урвать себе крупицы мудрости, найти точного места она не смогла. Более того постоянное сопротивление пленённой сущности наносило вред как её здоровью, так и разуму. Она уже тогда плохо соображала, что именно творит, не могла осознать последствий. Она просто провела тёмный ритуал повторно, надавив на Афину через имеющийся в наличии осколок Духа. И чуть не убив как Дух, так и саму себя. А когда пришла в себя через несколько дней, поняла, что ничего не поменялось. Лишь, кажется, на секунду она уловила отголосок мучений Афины, но где-то очень далеко. Поэтому спустя полтора года для проведения третьего обряда она тайно отправилась на другой остров. Затем ещё один. И ещё. В разные года в разных частях света осуществлялся гадкий, чёрный ритуал, пытающий Богиню мудрости. Пять попыток. Пять разрывов. И с каждой неудачей Арахна погружалась всё больше во мрак и ненависть к своевольной сущности. И, в конце концов, нашла ещё один его осколок под Первым Разрывом, оставшимся от второго её обряда. Тогда, меньше месяца назад, седьмого августа, Арахна осуществила седьмой, последний ритуал над той крошечной частью, что таилась в подземелье. И Дух призвал меня. Арахна так и не поняла, почему ей ничего не удалось. Так и не узнала, что ещё первый её ритуал обернулся крахом, потому что в это же время произошла священная церемония, породившая истинную Афину: Дух слился с младенцем, которого носила под сердцем Минерва Хрисе. И обрушения, случившиеся по вине Арахны, лишь сыграли беременной женщине на руку, позволив разыграть свою гибель, скрыться в другом мире и спасти не только своего ребёнка, но и будущую Афину. Арахне было неведомо, что своими поисками и попытками подчинить сущность, она воздействовала прежде всего на меня. Её мрак влиял на меня, чуть не погубил и подорвал здоровье, и всё это каждый раз оборачивалось шрамом на мире - очередным разрывом. Арахна же в погоне за Афиной слишком слилась с Бездной и сошла с ума в борьбе с Духом. Сумбурные видения отпускают меня неохотно. Ещё долго я плачу в объятьях Перси, не в силах понять, нахожусь уже в реальности или всё ещё в образах своего сознания. И даже черты любимого лица видятся мне в туманной дымке. Если столь неясными откровениями Дух хотел меня успокоить и убедить в нашем союзе, он явно выбрал неправильную тактику. Ведь всё, что он открывает мне, не снимает с меня ответственности за множественные чудовищные вещи. Мы все виноваты во всём случившемся. Даже сам Дух, который вёл свою игру, манипулировал Арахной и в попытках защититься довёл её до помешательства. И если источником возникновения разрывов действительно стал мрак Арахны, то в прорывах и многих других вещах, случившихся за последние полгода, виновата только я. И мне хочется возненавидеть себя за это. Хочется просто сдохнуть. Но кое-чему рассказ Духа меня всё-таки научил: что ненависть к себе – это та же тьма. Это непозволительная, губительная слабость. Паразитическая болезнь. Дорога в один конец. Ненависть не приведёт ни к чему хорошему, не поможет мне исправить ошибки, не закроет разрывы, никого не спасёт. Ненависть только разрушает и ведёт лишь к ещё большей ненависти. Если я хочу всё исправить, то прежде всего должна простить себя, признать собственные ошибки и лишь тогда разобраться, что они из себя представляют. Чтобы двигаться в будущее, я должна в будущее смотреть, а не жить прошлым, которого уже не изменить. А моё будущее, я уверена, связано с Перси, а не божеством. Я хочу идти по жизни рука об руку с Джексоном, который ласково утирает мои слёзы, с трудом сдерживая дрожь. Потому что ему тоже страшно от непонимания, что делать и как мне помочь. Но он не пытается сбежать и спрятаться. Он остаётся рядом. Игнорирует многочисленные ожоги, покрывающие его ладони. Он снова накрывает нас волной и целует меня, буквально требуя своими прикосновениями, чтобы я не сдавалась. Чтобы боролась с Духом, собственными страхами, неуверенностью, тьмой, которая есть в душе каждого. Да, она есть и во мне. В виде сомнений, вины, гордыни, страхов, ненависти и многих других чёрных, разъедающих чувств, не способных к созиданию. Но только я могу решить, одержит ли тьма во мне победу. *** Той же ночью я подрываюсь с постели и тащу Перси к разрыву, где под чернотой бескрайних небес, расчерченных огнями миллионов пылающих звёзд, мигом собирается вся многочисленная армия. Вскоре Римский Разрыв перестаёт существовать.