Through the Keyhole

Больничная палата заполнена солнечным лучами до краев. Радужные зайчики водят хороводы по стенам, гоняются друг за другом, бликуя в отражениях хромированных поверхностей и начищенных до блеска полов. Только маленький комок из одеял и поджатых пальчиков ног на кровати прячется в тени ширмы, не разделяя бесшумного веселья своих летних гостей. Сенджу топчется на входе, наступая по очереди на задники украшенных бутончиками гвоздик босоножек - вредная привычка, за которую ее всегда ругал Таке-нии. Сегодня первый день, когда ей разрешили навестить старшего брата. Одной, без сопроводителей, совсем по-взрослому. Такеоми убежал на работу, чмокнув младшенькую в пробор на макушке и строго настрого запретив брать с собой съедобные гостинцы напоследок. «Хару только-только подлатали. Ему сейчас очень больно есть. Понимаешь, Сен?» Малышка Сен понимает. Но все равно очень волнуется, когда замечает на прикроватном столике нетронутую еду. Заслышав, как кто-то садится рядом на стул для посетителей, клубок в пододеяльном укрытии приходит в движение, являя на свет своего обитателя. Из Хару ниточки торчат, как из швов, что теперь уродуют кончики его рта. И Сен не знает как подступиться. За какую тянуть, чтобы ее бедный, кое-как зашитый брат не распался прямо здесь на лоскутики боли и слез? -Хару-нии, прости меня. Я так испугалась, когда Майки..когда он увидел самолетик..я….тебя..хотя я сама..я..я все ему расскажу и вы помиритесь, хорошо? Похоже ниточка все же не та. Харучие всхлипывает, пряча лицо за подносом с забытым обедом. В мисочке с рисом одна за одной оседают соленые крупицы. Смешиваются с заветревшимися зернышками, совсем как в Хару смешиваются друг с другом чувства, превращаясь в неудобоваримый коктейль. Где-то в его тщедушном тельце предвестниками грома рокочут тучи гнева. Морозные снежинки обиды оседают в лужицах страха, еще не высохших с того дня, когда… Когда Майки зажал его на заднем дворе, как осколок самолетика в собственном кулаке и спросил совсем чужим голосом. Голосом, обещающим очень много боли. -Сенджу сказала - это ты сломал. Правда? Харучие даже своим детским умом понимал, что будет дальше. Но он так хотел доказать брату, что хорошо заботится о сестре. Так хотел стать храбрее. Так хотел… …Защитить кого-то очень дорогого. Разве это не самый храбрый поступок из всех, что можно совершить? Поэтому Хару - вот удачное совпадение - сделал то, что у него получалось лучше всего. Взял вину на себя. В надежде на то, что это поможет ему преобразиться. -Правда, Майки. Это я. Преображение не заставило себя ждать. Харучие чувствует, как лужицы страха выходят из берегов, превращаясь в цунами от мыслей о том, что будет, если Сенджу признается во всем Майки. Он тоже ее…преобразит? «НЕТ» «Он должен…» Притворяться даже не приходится - злые слова сами слетают с языка. Будто пластмассовые пульки, подгоняемые пружинкой игрушечного пистолета. -Дура! Предательница! Это все из-за тебя! Всегда из-за тебя! Видеть тебя больше не хочу! Маленькие. Жутко болезненные. Пульки. И все прямо в цель. Сенджу вздрагивает, с каждым новым словом-выстрелом все больше и больше вжимая подбородок в подрагивающие веточки ключиц. Пока совсем не сникает, как хрупкий домашний цветок залитый грязной водой. «Вот так. Чтобы даже не вздумала никогда оправдывать меня перед Майки». Харучие не пытается остановить Сенджу, когда она, глотая слезы, летит к двери и исчезает в коридоре, эхом рыданий расплескиваясь по больничным стенам. Едва не сбитая маленьким ураганом с ног медсестра уже торопится предупредить пациента, что с его ранами нельзя так кричать - останутся жуткие шрамы. Санзу с токийской телебашни плевать хотел на какие-то там шрамы. Он выбрал свой путь. И следовать по нему собирается до конца. Потому что должен стать храбрым. И сильным. И если уж так необходимо, чуточку более одиноким.